Операция "Ночной змей"

      — Подполковник, разрешите поинтересоваться? — Шепнул Винсенту на ухо Джеймисон.       — Да, капрал, — процедил сквозь зубы тот, взъерошив волосы.       — А у нас нет никакого плана «Б»? То есть… — Он запнулся. — Если нас раскрыли?       — Нет, конечно нет, — издав нервный смешок, ответил Винсент. — Им неизвестны наши имена. Они не знают, когда мы нападем. Они не знают о нашем вооружении. Они знают только то, что мы рядом. Конечно, на Гитлера мы вряд ли нарвемся, но на Ганса — точно.       — Так что с планом «Б»? — голос капрала звучал глухо. — У нас он есть?       — Есть засадной полк, — на лице Кармайкла появилось некоторое подобие ухмылки. — Позаимствуем тактику у русских. Слышал о Куликовской битве?       — Смутно, — признался Джеймисон.       — Короче говоря, когда они проигрывали, они выпустили большой отряд из засады. Они ударили в тыл врага, переломив ход сражения. У нас похожая ситуация, — Винсент откашлялся. — Если немцы будут выигрывать, мы выпустим наш полк и выиграем битву. Бьюсь об заклад, все пройдет как по маслу.       — Конечно, подполковник.       Джеймисон ушел. Винсент нахмурился, что-то в капрале показалось ему подозрительным. Мягкие черты лица Джеймисона сейчас были неестественно резкими, будто искаженными. Взгляд его — тяжелый и мрачный — насторожил подполковника. Винсент глубоко вздохнул. Сорокалетний военный, побывавший и на Сицилии, и в Нормандии, раньше не вызывал подозрений, но сейчас все переменилось. Мутно-зеленые глаза капрала со дня десанта потускнели, лицо обросло щетиной, а движения стали непривычно быстрыми и нервными.       Решив, что что-то с Джеймисоном было не так, Кармайкл встал из-за стола и направился к, пожалуй, самому близкому другу подозрительного солдата — сержанту Смиту. Уж ему точно можно было доверять. Закаленный в боях, преданный своему делу и переживший все ужасы войны, он еще ни разу не подвел свое командование. Подполковник сам попросил начальство перевести Смита с фронта на операцию, потому что понимал, что на сержанта можно положиться.       Выйдя на улицу, Кармайкл вдохнул свежий лесной воздух. Зажмурившись от удовольствия, он на секунду словно позабыл о поведении Джеймисона. Солнце ярко светило, прорываясь сквозь ветви деревьев к лагерю. Винсент вспомнил, как вместе с отцом когда-то давно в лес на охоту, учился стрелять из ружья. Воспоминания о детстве грели душу подполковника, но сейчас они не смогли растопить лед разочарования и презрения.       Дул слабый прохладный осенний ветер. Солдаты, рассредоточенные по всей территории лагеря, занимались своими делами. Хардман попыхивал трубкой, поглаживая бороду, пулеметчик Том сидел на скамейке около полевой кухни, читая какой-то классический английский детективный роман. Винсент покачал головой, с тоской вспоминая покинувших этот мир Рейнольдса и МакКинли, и двинулся к Смиту.       Сержант сидел у костра, наигрывая какой-то итальянский мотивчик на гитаре. Подполковник одобрительно окликнул солдата. Вскочив с места, тот выпрямился, встав по стойке «смирно».       — Сержант Смит. Можно вас на минутку?       — Да, сэр, — он с недоумением посмотрел на Кармайкла. — Что-то случилось?       — Да, сержант, — Винсент спрятал руки за спиной. — Вы заметили перемену в поведении Вашего друга?       — Вы про Фергюса? Не буду врать: да. Он очень сильно изменился. Очень сильно. Если бы мне стерли память, скажем, до дня перед десантом, то я скорее всего не узнал бы его.       — Я тоже, Смит. Я тоже, — слова подполковника, хоть и прозвучавшие негромко, поразили сержанта своей твердостью. — Вы думали о том, что он…       — Переметнулся? — Хмурясь, закончил сержант. — К сожалению, да. В его речи стал более слышен немецкий акцент.       — Странно, я этого не замечал, — пробормотал Винсент.       — Я очень хорошо различаю акценты, — тихо хмыкнув, произнес Смит. — У вас, например, присутствует итальянский акцент. Очень слабый, но я его слышу. Но Фергюс… У него явный немецкий акцент. Еще чуть-чуть, и я бы сказал, что он чистокровный немец.       — Ах так? — Кармайкл округлил глаза. — Значит, я имею полное право обыскать и допросить Джеймисона. Ведь так? Так. И если я пойму, что он иностранный агент, то я самолично пущу ему пулю в лоб.       — Но сэр, у нас сегодня вечером рейд! — воскликнул Смит. — Мы что, отложим его?       — Осмотрительней всего было бы перенести его, но ждать нельзя. Завтра будет поздно. Нас уже ищут, и послезавтра на нас могут напасть. Было бы глупо, согласись?       — Н-да…       — Я о том же, Смит. Я о том же. Выступаем ровно в четыре часа, атакуем в пять. Если нас уже выдали, мы сможем сохранить хоть какой-то элемент неожиданности. А сейчас пора разобраться с Джеймисоном. Ты идешь со мной.       Сержант коротко кивнул и последовал за Кармайклом. Не по возрасту морщинистое лицо Смита стало мрачным, делая его еще более похожим на угрюмого старика. Он выглядел так, будто в один момент все жизненные силы покинули его. Подполковник посочувствовал сержанту — его друг и брат по оружию предстал в совершенно ином свете, и выглядел теперь не храбрым солдатом, а предателем и трусом. Отхлебнув портвейна из фляги, Винсент ускорился. Он сжал руки в кулаки. В его глазах пылал огонь, дьявольский огонь.       Джеймисон сидел на своей койке, перебирая какие-то бумаги. Заметив приближающихся Кармайкла и Смита, он поспешно спрятал листы за пазухой, но сделал это слишком медленно, и он понял, что бумаги заметили. Он напрягся.       — Капрал Фергюс Джеймисон, — сверля солдата взглядом, сказал Винсент. — Приказываю Вам отдать мне эти бумаги, иначе…       — Иначе что? — На лице Фергюса заблестела безумная улыбка. — Я все прекрасно понял. Я знаю. Да, я знаю!       — Тихо, капрал! — Рявкнул подполковник. — Хватить дерзить старшему по званию. К тому же, у меня есть причины считать Вас грязным предателем и немецким агентом!       — Да, да, да, да, да, — он странно посмотрел на Смита, а затем смерил взглядом и Кармайкла. — Вы все знаете, я все знаю. У меня нет причин лгать. Вы были слепы! Вы все были слепы! Сейчас уже поздно! Ганс Стиглиц уже обо всем знает, тупые вы Amerikaner! Меня не зовут Фергюсом. Я Маркус Крюгер!       С криками на немецком он достал пистолет из-под подушки, но тут же получил удар в живот от немедленно подскочившего Смита. Согнувшись пополам, он выругался. Винсент, яростно вскрикнув, ударил его по голове. Капрал свалился на землю без сознания.       — Все сюда! Зовите всех сюда! — Кричал Кармайкл. — Джеймисон оказался предателем!       Потерявшего сознание агента подхватило четверо солдат и, под возбужденные возгласы товарищей, понесло к ближайшему дереву. Рассвирепевшие американцы привязали Маркуса, осыпая его градом оскорблений. Винсент успокоил толпу, приказав принести табличку, краски и ведро воды, а сам побежал за винтовкой со штыком. Сердце подполковника гулко стучало в груди, виски пульсировали. Вены на лбу вспухли.       Сержант Смит следил за военными во время отсутствия Винсента. Решив немного поактерствовать, он встал между Маркусом и товарищами. Разозленный, преданный другом, полный ненависти и желания отомстить сержант, будто оратор на митинге, стал разогревать толпу:       — Да будет правосудие!       — Да будет правосудие!       — Смерть фрицу!       — Смерть фрицу!       Когда Винсент вернулся, он словно вышел на воображаемую сцену, показал сослуживцам винтовку и под дружные крики «ура» воткнул ее в дерево прямо над предателем. Тут же на Маркуса повесили табличку с подтекающей после недавнего нанесения краски надписью «Предатель». На него вылили ведро воды, агент очнулся. Голова Крюгера раскалывалась, в глазах было темно, в ушах звенело. Расслышав крики американцев, он задрожал. Он понял — это конец.       — Сегодня свершится правосудие! Капрал Фергюс Джеймисон все это время работал на Германию! Настоящее его имя — Маркус Крюгер! — Кармайкл взял в руки винтовку. — Дезертирство карается смертью! — Винсент с презрением посмотрел на Маркуса. — Так как под трибунал отдать я тебя не могу, я поступлю так, как считаю нужным, — он обвел взглядом толпу, — и как вы все считаете нужным.       — Прикончить его! — Донесся хриплый голос Хардмана.       — Да! Да! — Поддержали военные.       — Именем закона я приговариваю Маркуса Крюгера к казни! — Он со всей силы воткнул штык в грудь дезертира.       Все, кроме немца, затихли. Молчание нарушали предсмертные жуткие хрипы. Маркус кашлял кровью, извивался и дергался от боли. Солдаты наблюдали за мучениями предателя, совершенно не сочувствуя ему. Одна смерть взамен двух. Маркус взамен Криса и Брайана. И хотя сейчас солдаты могли отвести душу и выплеснуть все накопившееся напряжение, разрядки и успокоения не было.       И вот Маркус, издав тихий стон, перестал двигаться. С закатившимися глазами, кровью на лице и одежде и штыком в груди, он наконец избавился от страданий. Часть солдат перекрестилась. Винсент сплюнул и вытащил винтовку из бездыханного тела. На душе подполковника разразилась война противоречивых чувств и эмоций, но Кармайкл с каменным, неподвижным лицом отошел он Крюгера.       — «Земля ему пухом», — произнес он одними губами.       — Что теперь, сэр? — Послышался неуверенный вопрос.       — Готовьтесь. В четыре часа выступаем.

***

      

Магазин Вернера, то же время

      Дверь магазина медленно отворилась. Сонный Вернер, стоящий за прилавком, посмотрел на первого посетителя и чуть не чертыхнулся. В дверном проеме стоял мужчина в элегантных коричневых туфлях, глаженых брюках под цвет обуви, рубашке в желто-оранжевую полоску, надетым поверх нее жилетом и распахнутым пальто. Лицо мужчины было обезображено ожогом.       — Доброе утро, герр Лабудит, — по-доброму произнес посетитель.       — Г-генерал Стиглиц, здравствуйте, — выпрямив спину, поздоровался Вернер. — Чем могу быть полезен?       Портной сильно удивился визиту генерала, как и тому, что тот знал его имя. Пытаясь не подавать виду, Вернер положил руки на прилавок, осматривая Ганса. Лабудит видел фото Стиглица исключительно в газетах, а сейчас встретился с ним лицом к лицу, не узнать его Вернер не мог. Портной не питал к фигуре генерала особой симпатии, но относился к нему с уважением. А еще он помнил рассказ Эльзы. Откашлявшись, он подался вперед и облизнул засохшие губы.       — У вас же есть шляпы? — Спросил генерал. — Цилиндры. Желательно желтые.       — Думаю, да, — задумчиво пробормотал портной. — Подождите минутку, я сейчас посмотрю.       Вернер быстрым шагом двинулся к нужному отделу. В голове у немца вертелась одна навязчивая мысль: «Почему Ганс пришел именно ко мне?». Магазинчик Лабудита не являлся самым известным в городе. О его существовании знало, пожалуй, лишь несколько десятков человек, в числе которых была и Катрин Глюк. Может, она и рассказала Стиглицу о нем? Нет, это же бред!       Покопавшись на полках, Вернер нашел нужный цилиндр, не слишком большой, удобный, желтого цвета с белой полоской. Придя обратно к генералу, он вручил его Стиглицу. Ганс с еле заметной ухмылкой надел шляпу и посмотрел в зеркало.       — Хорошо сидит. Беру, — вынес вердикт офицер. — Сколько с меня?       Вернер назвал цену и, когда Ганс расплатился, робко спросил:       — Могу я спросить зачем Вам понадобился цилиндр?       — Официальный визит, герр Лабудит, — он улыбнулся. — Доброго Вам дня. До свидания.       Как только генерал вышел из магазина, Вернер облегченно выдохнул. Он направился в комнату к читающей книгу Беляева «Повелитель мира» Эльзе. Все его тело пробивала дрожь, кожа побледнела. Приоткрыв дверь в комнату, Лабудит увидел Эльзу, развалившуюся на диване и держащую в руках книгу. Она вопрошающе посмотрела на портного. Тот лишь покачал головой и, наконец зайдя в комнату и сев на диван, проговорил:       — Приходил Стиглиц.       Эльза округлила глаза и захлопнула книгу. Воспоминания о недавно умершем отце вновь заполнили мысли девушки. Она вспомнила его голос, смех, улыбку, вспомнила, как он поддерживал ее, учил читать и писать. Молодая фройлен всхлипнула. Вернер подался к ней и крепко обнял.       Эльзу сковал страх за собственную жизнь.

***

      Стиглиц поправил цилиндр и посмотрел на дом пред собой. Сверив адрес, он злорадно усмехнулся. Все верно. С наслаждением вдохнув городской воздух, он постучал в дверь. Время позволяло ему погулять еще пару часов, а после этого ему нужно было ехать на аэродром воодушевлять солдат перед высадкой. Подняв голову к небу, он сощурился. Солнце, выглянувшее из-за облаков, ослепляло. Весело хмыкнув, он с силой постучал в дверь.       Дверь отворилась. Старый сгорбленный швейцар осмотрел Ганса с головы до ног и, стараясь скрыть удивление, с уважением произнес:       — Приветствую в доме Катрин Глюк, герр Стиглиц. Ваш визит ввел меня в заблуждение, фройлен Глюк не предупреждала меня о том, что Вы собираетесь прийти.       — Да, извините, — сказал Стиглиц. От привычной мерзкой ухмылки не осталось и следа. Казалось, Ганс сейчас был совершенно другим человеком. Мысленно оценив свой актерский талант, он продолжил. — У меня нашлась свободная минута, я решил заглянуть.       — Конечно, проходите. Уверен, фройлен Глюк будет Вам очень рада.       — Не сомневаюсь.       Пройдя внутрь дома, Ганс спросил, в какой комнате сейчас находилась Катрин, и, получив ответ, потер руки и быстрым шагом направился туда. Посмеиваясь, он рассматривал интерьер. Репродукции разных картин висели на стенах, яркими красками блестя в коридоре. Узнав стиль Репина и Левитана, он тихо рассмеялся, подтверждая родившуюся несколько дней назад теорию. Деревянная ажурная мебель из дуба радовала глаз генерала, а старинная люстра лишь укрепила приятное впечатление от обстановки дома.       Он хотел было постучать в ажурную дверь кабинета, но решил все тщательно обмозговать перед тем, как начать игру. Вспоминая тот вечер, когда он сжег письмо фройлен Глюк, он корил себя за столь необдуманный поступок, но именно это происшествие натолкнуло его на мысль о том, что Катрин была не той, за кого себя выдавала.       Слова актрисы о простуде, совершенно очевидно, были наглой ложью. В последние, не по-осеннему теплые дни во Франкфурте она не могла простудиться, потому что, согласно содержанию ее предыдущих писем, на прогулки практически не выходила. И простудиться она могла бы, если бы только весь день простояла на улице в одном нижнем белье, занятая каким-то делом.       Она сообщила о мифической простуде сразу после того, как Стиглиц по неосторожности упомянул об охране в доме. Довольно странно. Зачем придумывать откровенно глупую отговорку для того, чтобы не прийти на встречу? Ганс, к своему разочарованию, осознал: миссия, поставленная ей, оказалась под угрозой. Убить Ганса Стиглица в доме, окруженном толпой охраны, было невозможным.       Наконец генерал открыл дверь и прошел внутрь комнаты. Одетая в домашнее платье Катрин с нескрываемым изумлением и ужасом смотрела на Ганса. Прижавшись к стене, она молчала. Но почти сразу же ее взгляд стал твердым и холодным. Стиглиц бросил взгляд на открытый паспорт на столе, который она мгновение назад держала в руках.       Стиглиц вскинул руки и широко улыбнулся:       — Здравствуй, Катрин.       — Добрый день, Ганс, — дрожащими губами произнесла Глюк. — Что ты тут делаешь?       — Решил заглянуть напоследок, — он театрально вздохнул и опустил руки. — Перед тем, как окончательно покинуть Франкфурт.       — Мог бы и написать, — раздраженно сказала Катрин.       — А ты могла бы врать убедительнее. Я разочарован.       — О чем ты?       — На кого ты работаешь? Советский Союз? Франция? Америка? Англия? — он заглянул на предательски лежавший на столе паспорт, усмехнулся и угрожающе двинулся к фройлен. — Хотя я догадываюсь. Конечно же Советский Союз. Репин и Левитан не дадут соврать. А имя-то какое: Катерина Миронова!       — Так ты по-русски говоришь? — Сбросив маску актрисы, с явной насмешкой сказала Катрин.       — Говорить не могу, но читать — да.       — И что ты собираешься делать, а?       — Процитирую Достоевского, — он усмехнулся. — «Сегодня — финал последнего акта, и занавес опускается».       Он накинулся на Катрин, повалив ее на пол и изо всех сил сжав ее горло. Фройлен жадно хватала ртом воздух, дергала руками и ногами, пытаясь скинуть с себя генерала. Она пыталась кричать, но из горла вырывались лишь утробные хрипы. Давление на горло все усиливалось.       Через минуту Глюк уже была мертва.       — Дело сделано, — Ганс вытер пот со лба и, поправив жилет, покинул кабинет.