Все равно

Клаус — ребенок. Одинокий, напуганный, шарахающийся от тех, кто появляется в каждом темном углу склепа. Они тянут к нему руки, пытаются сказать, перебивают друг друга. В нем они видят источник тепла, возможность послать весточку с того света. Света, где на самом деле нет ничего хорошего. Для них нет. Неупокоенные, покинутые, с множеством незаконченных дел и боящиеся идти к свету. Они тянут руки к Клаусу, их шепот проникает даже сквозь закрытые руками уши. Они повсюду, от них не спрятаться. С каждой секундой их становится все больше и больше. Клаус остро чувствует холод каменного пола и стен. Стен, сжимающихся вокруг него, словно кольцо. Дышать становится труднее. Кажется, будто кто-то специально выкачивает воздух из затхлого помещения, провонявшего страхом. Именно страхом. Кто сказал, что на кладбище пахнет смертью? У нее нет запаха — Клаус точно знает это. Смерть не опасна сама по себе. В смерти, да и после нее самое омерзительное — страх. Сперва мы боимся умереть, затем двигаться дальше, а сам Клаус боится покойников. До дрожи в коленках и слез на щеках. Он боится. Именно это он выкрикивает отцу, когда двери склепа наконец-то открываются. Он кричит, просит, умоляет забрать его, но слезы только злят отца еще больше. Ему неизвестна жалость, он отрицает сочувствие, а любовь — и вовсе всего лишь пустое слово. Но Клаусу хочется хотя бы на секунду поверить, что это не так. Но дверь склепа закрывается, отрезая пути к спасению. Он снова остается один среди холода могильных стен. Один… Снова один. Тени подступают ближе, их голоса звучат громче. И Клаус понимает, что один он не будет уже никогда. Крик срывается с губ. Одиночество начинает казаться благом.