Любовь без милости и милость без любви

      Сначала из поля зрения Дэшена начали исчезать детали пейзажа, мусор, грязь, телега, в которой ворочалась, сопя, устраиваясь спать, водяница, зато засветилась слабым призрачным светом поднятая из оврага земля. Обрамилось двойным ареолом пламя погребального костра, стал двоиться и язычок пламени, что держал в сложенных лодочкой ладонях сидящий в сейдза, опустив голову, Таро. Еще несколько минут — и картинка будто бы снова мигнула и сдвинулась, и призрачное пламя из ладоней Таро стало распространяться по всему его телу, вспыхивая над нанесенными на руки порезами, и, наконец, ровно запылало над головой и плечами. И из окружающей тьмы, как на свет костра, к этому пламени стали выходить силуэты людей. Кто-то в золотой броне, напоминающей огненную, кто-то весь сияя пламенем, кто-то в оборванной госпитальной одежде… Они садились и что-то говорили, по очереди отпивая из ритуальной чаши, стоявшей перед Таро (про вино забыли и наполнить ее пришлось ядреным Тессиным самогоном, но, кажется, морпехи в обиде не были… То есть призраки морпехов, конечно), обменивались репликами, и, кажется, даже шутили.       Дэшен посетовал, что не может разобрать их слов — надо было принять три капли, пускай бы даже и отходняк был наутро… но тут во все расширяющийся круг мирно сидящих и выпивающих мужчин ворвался женский призрак, и заорал так, что, кажется, мир вокруг мигнул и покачнулся.       Дэшен подобрался. А вот и наш буйный дух! Таро поднял голову, отшатнулся, и стал оправдываться в ответ, а дух, одетый в огненную повседневную форму, уперев руки в боки, продолжал на него орать. Остальные, кажется, тоже принялись ее урезонивать, но Таро поднял руку, и все примолкли. Наконец, кажется, мертвая женщина начала выдыхаться, и ее крики стали уже больше напоминать жалобу, и тогда Таро поклонился ей из сейдза полным поклоном, а потом встал и обнял.       Высокое летнее солнце тронуло небо намеком на синеву, начал бледнеть лунный серп — и призраки стали таять, а с первым позолотившим небосклон лучом и вовсе легким эфиром, светлым дымом начали подниматься к небесам. Последним потянулась за прочими и гневливая женщина, обняв Таро напоследок.       Таро проводил их взглядом, с огромным трудом поднялся на ноги, выпил то, что было в чаше и бросил ее на еще горячие угли. Чаша треснула, солнечные лучи пронзили небо, листву деревьев, поднимающийся над землей туман, и Таро хрипло, едва слышно запел огненный гимн.       Дэшен мигнул и очнулся. Кажется, в какой-то момент он все-таки заснул. Села, моргая, в телеге заспанная водяница с застрявшей в волосах соломой. Таро хрипло пел и плакал, закинув голову к небу, а потом рухнул на колени, и ткнулся лицом в землю, содрогаясь в рыданиях.       Тесса с трудом стала вылезать из телеги, поднялся, хватаясь за все, что ни попадя, и постанывая от боли в затекших ногах, Дэшен, и они вдвоем еле подняли Таро с земли и доволокли до телеги. — Ну, теперь-то все?! Теперь-то можно лечить его уже?! — Тесс гладила Таро, отворачивающего голову, по мокрому лицу, и драла на нем ногтями рубашку, пытаясь скорее добраться до успевших воспалиться рубцов и ожогов. — Можно, но, кажется, воду лучше погреть. И надо его напоить горячим и чем-нибудь накрыть, — зевнул Дэшен, — я сейчас травы заварю… Что-то я сильно сомневаюсь, что все огненные командиры так близко к сердцу принимают похороны павших, — ворчал он.       Дэшен бесцеремонно нагреб горячих углей из погребального костра, и запалил самый обычный костерок, ополоснул котелок, из которого вчера омывали останки, набрал чистой воды, смочил в ней тряпки, и поставил вариться какой-то отвар, сыпанув туда, помимо чего-то сушеного и, видимо, сильно целебного, еще и обычной заварки и сахара. — Так, ну давай оботрем его, что ли, — сказал он, залезая в телегу. — Всё, рубаха на выброс…       Таро била крупная дрожь, и он пассивно позволял делать с собой все, что угодно, и глаза у него все еще оставались… нездешними.       Но по пути домой в тряской телеге, получив первую порцию водного целительства и здоровенную кружку теплой сладкой бурды, Таро уже немного ожил, вернулся в мир живых и даже довольно язвительно отвечал Дэшену, интересовавшемуся подробностями его загробной попойки, и отбивался от Тессы, обзывавшей его психом, огарком, и хоть бы о жене с дочерью подумал… — В общем, я так понимаю, злилась в основном эта женщина… — Лейтенант Чжу, — Таро непроизвольно снова вздрогнул. — Да, она пеняла мне, что я потащил ее на эту операцию, а ведь мог бы оставить на корабле, в госпитале… — Ну, насколько я понимаю, это был ее служебный долг, так что всерьез ей предъявить тут нечего, — потер подбородок Дэшен. — Слушай, у нас… в огненной Небесной канцелярии сидят не такие крючкотворы, как в вашей, — хмыкнул Таро. — Ну ты теперь знаток, да… — с некоторой ревностью в голосе протянул Дэшен. — А ты тоже сходи туда, и будешь экспертом, — огрызнулся Таро, — хочешь, помогу? Ладно, мы с Яной помирились, она меня простила, и больше не будет… злиться.       На обратном пути вся компания заехала за Сюли, и та так бодро заскочила в телегу, что стало сразу понятно — с ребенком наконец-то все в порядке. — Смотри, что я слепила! — тут же похвасталась она. — Это что? Битва кальмара с осьминогом? — подняла бровь Тесс. — Неееет, — обиделась Сюли. — Это папа жжет костер!

Конец второй новеллы.