Повелитель Ивана Грозного

На улице было всё так же морозно и темно. Вьюга свистела, гоняя пушинки снега, через которых невозможно было что-либо увидеть. Во дворце, конечно же, было тепло. Пьяные опричники успели надышать здесь воздух, правда теперь он был пропитан алкоголем. Запах был не самый приятный, но терпимый. В зале, что только что не стал местом убийства, по прежнему веселились, не обращая внимания на отсутствие царя. Смех опричников хорошо заглушал крик слуги, что мучился в страшной агонии от боли. Но эти визги было хорошо слышно в соседней комнате, где сам Иван Грозный слушал своего опричника. -Я, царь батюшка, одного просить хочу,-Федора заговорщицки поднял глаза из-под пышных ресниц. Царь, что внимательно следил за лицом слуги своего, вдруг ухмыльнулся. Что-то в виде его привлекало. Не красота ангельская и не речи его сладкие, и не голос его певучий, а глаза карие. Они смотрели дерзко и одновременно смиренно.-брат мой, Петруша Басманов, ну не может он опричником быть! Не может он народ рубить, совесть его мучает, каждый вечер свой по часу у икон проводит, замаливая грехи свои. В церковь начал чаще тебя, государь, ходить. Тяжело ему...Отпусти его, а? Царь вдруг будто отошёл от транса мыслей своих и гневно глянул на Федору. -Неужто брат твой не верен царю своему, раз хочет отступить от опричненской доли?!-Вдруг проорал он, от чего Федора передёрнулся. В глаза у царя летали молнии, глаза его вылезали из орбит, а лицо приняло душевно больной вид.-Если так всё, тотчас его к Малюте! Федора, что был уверен в просьбе своей, побледнел. Он только что брата родного под суд поставил! -Не гневайся, царь!-На полуистерическом выдохе упал в ноги Ивану Басманов. Он уткнулся лбом у его ног, держа полы его мантии.-Не вели казнить брата моего! Верен он тебе, батюшка, верен!-Федора почти кричал, из глаз его слёзы на пол падали, а лицо приняло такой бедный вид, будто он не жизнь брата, а свою вымаливает.-Духом слаб он, надёжа Руси всей, духом!-Басманов, сжимая ткань в пальцах ещё сильнее, выпрямился и посмотрел на царя, запрокинув голову и показывая свои заплаканные глаза.-Ну хочешь, я буду за него работать?-Царь молчал. Он смотрел сверху на Басманова и удивлялся, как же быстро его дерзкий и самоуверенный характер сменился на умоляющий и несчастный. Федора сейчас выглядел не только превосходно, но и очень горячо: его красные испуганные глаза привлекали ещё пуще прежнего, длинные пальцы, что держали подол мантии, тянули вниз, к себе, а дрожащие алые губы манили к себе.-Меня, меня убейте!-Не унимался Федора.-У меня грехов побольше брата! Иван Грозный смягчился от мыслей своих, да и не хотел он Фёдора огорчать. Видеть его таким - пущее наказание, ведь в животе царя что-то пархнуло в этот момент. -Ну-ну,-Пропел Грозный, поднимая Басманова с колен- не убью я брата твоего, уж больно хорошо ты просишь.-Не скрывая усмешки своей пролепетал он. Федор встал, оставшись в руках царя, что держали его за плечи. Он смотрел в глаза государя, и сердце начинало стучаться с бешеной скоростью, оно буквально выпрыгивало из груди. Глаза Фёдора наполнились слезами радости и победы, он неловко улыбнулся, показывая белые зубки. Иван Васильевич замер. В его груди вдруг появилось дикое желание обнять опричника, прижать к себе и успокоить. Он ведь царь, хочет и сделает! Немного помявшись, Грозный притянул к себе мальчишку. Да, для него он был именно мальчишкой, ему и семнадцати то не было. Иван Васильевич прижал его к груди, зарывая ладонь в кудри Басманова. Федора от неожиданности происходящего перестал дышать, но сделав пару всхлипов,успокоился. Царь, что был доволен своим поступком, отстранился и, кивнув Басманову, вышел из комнаты. А сам Федора остался стоять на месте, прижав руку к груди. Сердце не уставало пульсировать, а негожие для верующего мысли всё пуще находили на него. Вытерев рукавом своего кафтана остатки слёз, он дотронулся до места, где только что была рука Грозного. Кудри от того прикосновения немного поднялись, образуя лохматость на голове. Постояв ещё около пяти минут Федора вышел из комнаты. Только сейчас он услышал крики из темницы Малюты вперемешку с музыкой из зала. Его охватило вдруг такое крылатое чувство, что голова его тут же освободилась от лишних мыслей и требовала лишь удара вина. Фёдор Алексеевич вошёл в зал, где пир шёл своим чередом, и сел возле своего брата, что держался хорошо, несмотря на влитые в его организм вина. -Можешь сдавать мантию, Петька!-Наливая себе в бокал вина крикнул Фёдор. Но увидев непонимающий взгляд продолжил,-Попросил я у тебя за царя, отпустил он тебя. Глаза старшего Басманова вдруг засветились. Лицо его обрело краски, а светлые брови поднялись вверх от изумления. -Федора!-Пьяно кричал он.-Неужто правда?! Неужто ты действительно просьбу свою на меня потратил?!-Получив в ответ кивок головы Пётр обнял брата с такой силой, что тот чуть вином не подавился.-Дай-ка я тебя поцелую брат! Пётр пытался притянуть лицо младшего к своим губам, но тот лишь отпрянул. -Обожди, Петруша. Позже благодать свою выразишь, а сейчас, давай-ка выпьем за здравие царя нашего Ивана Васильевича!-Он встал и поднял бокал над головой. Опричники, кто был в состоянии, сделали тоже самое и залпом опустошили всю чашу. Федора с неким старанием оторвал чашу от алых губ и кинул взгляд на царя. Грозный, что уже немного развеселился, хотя и поставил рядом стражника, внимательно наблюдал за действиями так полюбившегося Фёдора. Встретившись взглядом, пьяный Фёдор закатил свои карие глазки и, пошло улыбнувшись, отвернулся. Царь лишь подивился сему жесту и продолжил свой диалог с Серебряным. Время было где-то за три часа ночи, когда князь Вяземский, по приказу своего государя, разогнал всех опричников. Кого-то пришлось довозить страже, а кто-то остался спать на полу под столом. Братья Басмановы же были ещё в состоянии ходить, а вот отец их... Им пришлось посадить его на коня и вести рядом, что бы тот, находясь в полном отключении от реальности, не упал с лошади. Алексей Басманов всю дорогу нёс отсебятину об искуплении грехов своих и безнадёжности жизни. У порога родного дома их встретила мать, приговаривая "О, Господи, что же твориться, все пьяные!". Замученные, хмельные и замёрзшие братья залезли на печь - греться. В руках у каждого была деревянная кружка с горячим молоком. Они лежали в ночных рубашках под тёплым одеялом и их трясло от холода, а с их волос ещё не успели растаять се снежинки -К-к-как в детстве!-Стуча зубами сказал Пётр.-Помнишь, как мы на улице в-в-в холод вышли? -П-п-помню, Петька, помню!-Делая глоток из чаши, ответил Федора. Пока Пётр вспоминал весёлые деньки из их общего прошлого, Фёдор был занят своими мыслями. Он думал о Иване Васильевиче, что сегодня так по-матерински его успокоил. О царе, который позволил его родному брату отстраниться от службы в опричнине, о царе, что так любопытно наблюдал за ним во время пиршества. С каждым воспоминанием этого дня сердце Федоры билось сильнее, а с каждой мыслью о том, что сегодня Грозного могло не стать, в груди его что-то больно кололо. -Братец, так ты меня не слушаешь вовсе!-Немного разозлился Пётр Алексеевич. -Прости меня, Петька,-Выдохнул с грустью Федора.-не до этого мне сейчас, на душе как-то плохо мне и сердце болит. -А до чего же тебе?!-Удивился Пётр, но увидев покрасневшее лицо брата, смягчился.-Что-то сердце у тебя в последнее время часто покалывает, не находишь? Али к врачу тебя сводить нужно?-Продолжал Басманов старший с заговорщицкой ухмылкой. -Да нет же брат, не по болезни всё это, а по делам сердечным!-Вдруг воскликнул Фёдор и почти сказал с кем дела эти связаны, но вглядевшись в хмельное лицо брата, остановил себя.-Спать пора, Петруша, снов тебе приятных. -И тебе, братец.-Пётр нагло выкинул смешок и отвернулся от брата. Федора, натянув на себя одеяло, глядел в одну точку. Мысли, самые грешные, что есть на этом свете, заставляли его краснеть и улыбаться, но в то же время убаюкивали. Басманов младший усмирил своё дыхание почти сразу. Во сне, он издавал звуки, будто наслаждение в сон к нему заглянуло. Сопровождалось это лёгкими движениями его тела, что единожды даже ударили брата по спине, от чего тот даже в страхе вскочил, но увидев умиротворённое лицо Федоры, погрузился обратно в царство Морфея.