Распад. В начале был мятеж

I

      Обычно смертников посылали в «последний бой». Благодаря таким отрядам в штабе видели, насколько скверно положение: разведчики покидали корпуса и заходили так далеко, как получалось. Они расставляли тут же сгорающие датчики. Иногда они возвращались назад с данными, чтобы принять кинжал еще в зоне карантина, потому что эти вылазки разряжали их в ноль. Но чаще они просто умирали — там. Они делали свое дело — и уходили со спокойным сердцем… превращаясь затем в монстров, которых и так было слишком много.       Сердце Рэса не было спокойно. И умирать он не хотел. Он был типичным рофирянином: инстинкт велел ему выжить любой ценой. И он был типичным варнийцем: всё запоминал, подмечал и проговаривал. Он либо записывал сам, либо велел другим.       Рэсу, как и некоторым другим отрядам, которые повстречались на пути Сэту, поручили встретить конвой из главного корпуса. Конвой с холодной бомбой. Вот отчасти причина, откуда Рэс знал, что' везут в седьмой. Оружие, способное перевернуть ход битвы. Цена переворота была высока… Целый корпус объявили испытательным полигоном. Но только так… они смогли бы увидеть разницу между тем, что было, и тем, что станет — после.       Рэс знал карту. Плоть Рофира, усеянную ранами, — он знал. Его миссия была простой: убедиться, что груз прибудет в корпус, а значит — провести конвой по безопасному пути. И его отряд продвигался вперед, изучая дорогу.       Рэс был не глупым командиром: он понимал, что его задача — думать и располагать данными, а всё остальное — дело практики и опыта. Дело солдат.       Солдаты ему говорили: где увеличился очаг, где появился новый, где почва стала слишком рыхлой и нестабильной. Они бывали за стеной куда чаще Рэса, и тот доверял их глазам, доверял их чутью. Сам он находился в безопасном месте. Он писал в запыленном блокноте то, что передавали ему связисты. И решение двигаться дальше принимал не он, а его солдаты. Таков был его стиль, таково было его мышление. «Собирающий медленный»: он собирал данные. Он ими располагал. Но он медлил действовать. Поэтому приходилось другим.       Это то, что Тан выучил еще в первый рейд, и то, что знал любой толковый командир: солдаты тоже живут ради победы, идут вперед ради победы, и они тоже хотят жить, даже если их долг выше жизни, даже если они научены жертвовать всем ради общего блага и аратжина. Они не лишены ни чувств, ни страха, и они знают свое дело. И если позволить им это дело делать, если не мешать — они прикроют тылы, и, сориентируясь на сильные стороны своего командира, подстроятся под него, станут его глазами, руками, ногами. Это их задача — смотреть на него и говорить с ним на одном языке.       Рэс возвращался с минимальными потерями. Но не с такими легендарными, как кайн: в условиях, когда требовалось отдать приказ сиюминутно, он впадал в ступор. И он слишком сильно… полагался на солдат, которых всё же должен был вести сам.       Однажды это почти стоило Рэсу жизни. Его, полумертвого, солдаты дотащили до корпуса, и там ему дали выбор: стать смертником или предателем, как отец Тана.

II

      Когда Рофир утих, тьма постепенно начала расступаться, и не успел солдат вернуть Сэту веревку, как их окружили.       Сэта окружили. Лежавшие в засаде, солдаты словно отнялись от земли, напоминая старое, почти забытое… первую встречу — не иначе. Прах Рофира ссыпался с их серых тел. Как мертвецы, они стояли молча, они ждали своего полковника, приказа, но тот не торопился.       Вдруг оказалось, что в буре Сэт набрел на разбитый лагерь главного… Он понял по их нашивкам: центральный корпус, двадцать первый.       Сэт не двигался, его глаза — метались. Искали выход. Отступление. Он был готов схватиться за кинжал, как вдруг все солдаты, внутри которых жила сущность, преклонили колено, и мальчишка, шедший за ним, — тоже. Мечники заозирались рассеянно, но затем… помедлив, повторили. Они не почувствовали, как остальные: перед ними был не человек, но существо, генетически измененное более совершенно, чем они сами.

III

      Офицеры тоже не поняли. Чужак был одет в кочевничью одежду. Почему кто-то вздумал ему служить? Но за ним уже шел солдат, и странные светлые глаза за защитными очками… Это кайн. Полковник двадцать первого велел: взять его под стражу. Две трети подчиненных застыли, ожидая, как отреагирует белоликий незнакомец. Тот кивнул им: «Выполняйте». И только затем они повиновались.       Почти все солдаты после — расселись так, чтобы не выпускать его из вида. Кайн гипнотизировал их, как голос флейты — змей, и они пялились завороженно, а иногда пытались приблизиться, чтобы разгадать загадку, не дававшую им покоя, будоражащую их инстинкты.       Офицеры же переговаривались между собой: «Этого не может быть». По главному из корпусов тоже, как призрак, бродила старая легенда. О голубых глазах и белой коже.       — Разойдитесь, — приказал полковник солдатам. И добавил уже тише офицерам, следовавшим за ним: — Аратэй разобрался, как сделать из человека авангардца, а как из авангардца сделать человека — оставил разбираться нам.       Лишенные статуса людей, солдаты, повинуясь, отступили, как дети, наказанные за их безнадежный интерес.       Когда полковник подошел, кайн склонил голову из уважения, как склоняли аратжины. Глаза его — леденящие, распахнутые в пустом полубезумном выражении — смотрели не моргая. Руки ему сковали, и он не мог положить ладонь на сердце, но без сомнений: если бы мог, он положил бы. Его обучали. И то, как он держался, выдавало в нем благородную кровь.       Полковник спросил:       — Кто ты такой?       Кайн усмехнулся глухой механической усмешкой — такой звук получился через респиратор. И он ответил не по Кодексу, он сказал сиплым, хрипящим голосом:       — Никто. Лишь пыль и ветер…       Полковник указал солдатам жестом: опустить на колени. Солдаты послушали, но не успели ударить сзади по ногам: кайн осел сам. Полковник содрал с него капюшон, обнажая черные, посеревшие от пепла волосы. Он схватил кайна за эти спутанные, слишком длинные для аратжина волосы. Он процедил сквозь зубы:       — Отвечай.       — Ты сомневаешься… — если бы респиратор не скрывал его лица, наверняка было бы видно, как растянулись губы — в скупой змеиной ухмылке. — Тот ли я кайн?.. Обо мне ли ты слышал? Моя ли тень пугала тебя эти годы?       — Отвечай!       — Не сомневайся.       — Ты мертв.       Кайн запрокинул голову, и пустые его глаза уставились наверх, туда, где при иных обстоятельствах было бы небо. Он глухо протянул:       — О чем воля богов…       Он насмехался. Всё это время. Даже над правилами. Над всем. В нем не осталось ничего — от дисциплины корпуса.       — Бросьте его здесь, — приказал полковник. И пообещал: — Ты сдохнешь.       Кайн рассмеялся. Его неживой, зловещий смех рассеивался и глох в пыли и пепле.       Его свалили на выжженную землю, словно мусор, и он вдруг смолк. Черные ресницы были намокшими от хохота, а выражение глаз всё еще — пустым. Капля скатилась по его виску — и тут же почернела от сурьмы, копоти и пыли. Он лежал, обездвиженный, с закованными за спиной руками.       Солдату, найденному кайном, кайном спасенному, приказали следовать с остальными, но он не мог. Не мог оставить и уйти. Не мог подчиниться приказу. Его бы, дурака, казнили. Кайн указал ему глазами: «Пошел прочь». А затем он снова остался один посреди большого и серого «ничто». Будто в царстве мертвых. В царстве тьмы.

IV

      Счет пошел на дни. Тан понимал, что больше нет смысла — искать, что он нашел уже всё, что ему было нужно, но он не прекращал... Как тот, кто отрицает правду. Как тот, кто, набрав скорость, теперь мог остановиться, только врезавшись в препятствие, только разбившись насмерть.       Он почти не спал. Это накладывало отпечаток на всё, что он делал: его тело подчинялось глухому автоматизму, достаточному для того, чтобы поймать голодного вестника рукой за шею, если тот вздумает проверить реакцию. Но тем не менее он зависал, задумавшись. Он терял почву под ногами, а значит, шаману стало проще вводить его в транс. Но в этом трансе Тан видел только клубящийся дым, руины в огне, проигрыш, смерть. И иногда ощущал леденящий пронзительный, как ветра пустыни, взгляд. Тан вздрагивал, отшатывался и возвращался в реальность…       Солдаты стали внимательней за ним следить, и Тан не возражал, но в ответ тяжело на них смотрел. Он больше не терпел компаний: даже мин Тжо начал давить и требовать… то ли смерти, то ли спасения — Тан уже не знал.       Он даже снова из отчаяния пришел к жене. Но застыл у ее двери, не решаясь войти. Она бы не утешила его. Она бы тоже попросила… чего-то, что было ему не под силу… С тех пор, как Тан вступил в ряды инквизиции, он сталкивался с этим снова и снова — и выходил из себя… Так что теперь он просто боялся прийти к ней. Он боялся не ее, но себя и того, что он может с ней сделать, если не перестанет злиться и сходить с ума.       Тан наивно полагал, что провидческий дар принесет ему облегчение. Минуту прозрения, вспышку озарения, осознание — как быть. Но всё, что Тан видел, заставляло его ждать. Скорой кончины и божественного явления. Потому что чем был кайн, если не божественным явлением?.. Мертвец, снова восставший из могилы…       Тан опять вернулся в зал. Осел у степи… пытаясь приблизиться к ней взглядом. Оказаться — там. Но степь была безмятежна, как кладбище… а дар Тана молчал. Боги молчали. Разве они сказали мало?..

V

      Лин наткнулся на Атэ в коридоре, у входа в зал. По одному взгляду понял: тот смотрел на Тана. Как на кого-то, к кому нельзя приблизиться. Как на что-то, чего желаешь больше всего на свете — и не имеешь права даже на секунду сделать своим, за тем лишь, чтобы только прикоснуться и одернуть руку…       Лин застал его за этим — за немым тоскливым наблюдением. Атэ вздрогнул, заметив. Извинился. И сказал:       — Тан снова у степи… Я думаю, что он пытается увидеть… как нам быть…       Лин не спросил, что значит «снова». Он пошел вперед, оставив Атэ стоять на месте. Он сел рядом с Таном, у которого давно занемели ноги. Он поставил в известность:       — Вест Шейн сказал, вы здесь теперь сидите каждый вечер.       Тан недобро усмехнулся. Что же вест Правильный сам не пришел?.. Только доносит Лину…       — Это всё, — спросил Тан громче, обернувшись в темноту, — на что ему хватило смелости?       Атэ опустил взгляд и, отступив, оставил их.       Лин не ответил. Он только посмотрел на степь, как Тан, с глубоким и заглушенным чувством неизъяснимой утраты, и спросил:       — Зачем вы здесь?       Тан, помедлив, сознался:       — За смирением…       Ничто в его жизни не давалось ему тяжелее. Как оказалось: им всем тоже. Он говорил много раз, что не видит выхода, только смерть, но ему не верили. Тан горько усмехнулся: он не тот, кем все его считали, кем считал себя он сам. Он не герой… Его дар делал его исключительным ровно до того, как за ним постучала смерть.       Тан сказал:       — Помните тот анекдот? О смерти… Предстали как-то перед ее лицом красавец, калека, праведник и подлец. Один думал отвоевать себе жизнь обаянием, другой — жалостью, третий — молитвой, а четвертый — хитростью. И вот она приблизилась. Слепоглухонемая…       В шестнадцать лет Тан столкнулся с сознанием обреченности и с тем, что эта обреченность заставляет принять: все равны перед смертью... И аратжин — обычный мальчишка, которого выучили верить, что он может что-то изменить… С этой поганой, наглой ложью — надеждой что-то изменить — погибали три сотни лет. Тан не особенный… Ему вдруг это оказалось больно. Осознать, что он — никто… Пыль и прах в жизни Рофира… ветер, не оставляющий следа.       Лин коснулся его отросших волос, и Тан склонился к нему, обнимая, как в детстве, обнимая так, будто не может очнуться от кошмара…       — Я знаю, как спасти вас и солдат, — сказал он, и Лин застыл — от пробравшего ужаса. Тан прошептал: — Только вас и солдат… Но тогда мы станем дезертирами…       — Молчите, — испугался Лин. — Молчите.       — Я подвел вас…       — Это были не вы, аратжин, — сказал Лин с сожалением, крепко стискивая Тана в руках. — Не вы отказывали всем в эвакуации снова и снова…       Тан как воочию увидел: вот он стоит, совсем маленький мальчик, смотрит на свое племя и говорит всем только одно слово.       «Нет».       Нет, они никогда не увидят солнц. Нет, им не выжить.       Их провидец родился, чтобы сказать им: «Завтра умирать».       Теперь он хотел бы расплакаться, но правда в том, что он больше этого не умел. Инквизиция должна была научить его мысли, что всех не спасти. Но он пытался. Черт подери, не было дня, когда он не пытался.

VII

      Что представляет собой военный конвой, если не цепочку грузов? Арханов, идущих один за другим. Сани, летящие по песку и исчезающие в рыхлом пепле и дыме. Кочевники путешествуют так уже несколько веков.       Но двадцать первый, Сэт увидел сразу, потерял почти всю провизию и половину полка. Сэт прикинул, что в горельнике они максимум четыре дня пути. Но им предстояла еще минимум неделя... Проблема в том, что они понятия не имели, как передвигаться — здесь, как выживать — здесь.       Может, у них с кочевниками и были одни предки, но, пока аратжины со своими тжан отсиживались за высокими стенами, они утратили все знания и навыки, политику и культуру передвижения верхом.       Сэту хватило одного взгляда, чтобы понять: они не довезут свой драгоценный груз. Он уже догадался... об их цели. Главный наконец изобрел оружие, как обещалось много лет... и теперь его везли в седьмой. Чтобы сравнять всё с пеплом.       Но как они везли это сокровище... Хвала, богам не видно! Конвой двадцать первого лишен головы: ведущего архана у него просто не было... И как они собрались строиться?.. или идти вперед. Как они вообще так далеко зашли? Сэту аж стало интересно, ради этого он поднялся и снова осел на колени.       Арханы стайные животные: самцы сбивались в большую группу вокруг своей королевы. Она чутче, чем они, реагировала на боль и смену температур. У нее вообще было, так сказать, седьмое чувство на опасность. Обычно кочевники лишали ее зрения: так обострялись остальные ощущения, и она больше доверяла всаднику, потому что он становился ее глазами.       Но корпуса... они держали королеву под защитой, взаперти. Она давала им потомство и сохраняла в стойлах порядок. Но вот загвоздка: Рофир создал любое существо, чтобы оно бежало... Так что чем меньше королева двигалась, тем слабее были ее дети и тем больше над ней тряслись... Так постепенно вымирали арханы... оставленные лишь для мяса и на крайний случай обороны.       Кочевники — никогда не тряслись над величайшием творением Рофира. Они выживали только верхом. В удачные походы — всем составом. Без потерь.       Сэт наблюдал за построением конвоя с каким-то глухим недоумением... Три проводника на трех уже немолодых арханах встали впереди. Как разведчики в рейдах... Если и брать архана вместо королевы, то только юного, пока его чувства остры. И только одного... Иначе остальные пойдут следом вразнобой. Первый же обвал — и архан начнет падать в ад под собой, утягивая остальных. Если так конвой из главного передвигался до сих пор… они везунчики. Почти как Сэт. Бессмертные ублюдки.       Сэт видел, как напряжены солдаты. Это плохо. Если солдаты слишком беспокоятся, значит, их ведет дерьмовый командир.       Идиотизм в построении, вообще-то, неудивителен. Корпуса отправляли только пешие отряды в рейды уже века три. Они не ходили по горельникам.       Сэт выдернул из оков левую руку, срезая металлом бинты... Эта рука, обнаженная, выглядела так, будто с нее содрали кожу... причем давно. Иссохшая, костлявая, она напоминала руку мумии, но не человека.       Конвой еще не двинулся, а Сэт не изменил своей цели: он собирался в седьмой. Тем более что груз из главного... мог быть той смертью, которую он так искал. Да и план остаться здесь, пытаясь сдохнуть, для него выглядел еще «надежней», чем вот это построение.       Сэт подкрался к замыкающим арханам и взобрался по хвосту на большое седло-каретку. Солдаты не увидели его. Они ощутили его присутствие, как если бы статическое электричество прокатилось по их коже волной. Сэт приложил палец к губам и, притаившись сзади, вынул аптечку. Он перемотал себе левую руку, не глядя на нее. Может, потому что даже ее вид был ему неприятен.

VIII

      Сэт окинул взглядом солдат. Они смотрели на него — сквозь запыленные стекла. Опаловыми глазами. Он задержался взглядом на одном, который тщетно пытался обработать дрожащие черные пальцы. Они уже начали отгнивать.       Сэт приблизился к нему, будто полевой медик, и положил руку ему на шею, прощупывая пульс. Он заглянул мечнику в глаза своими — надрофировыми, голубыми. Прозрачнее, чем воздух, чище, чем весь окружавший их мир. Пустыми и нечеловеческими, как эфир. Мечник даже не отстранился. Он не вздрогнул от контакта. Он не стал сопротивляться. Он буквально онемел.       Сэт приказал:       — Активируй свой меч.       Мечник испугался. Этого приказа. Того, что перед ним предатель. И того, что предатель — кайн.       Сэт сказал вкрадчивее и тише:       — Не думай. Выполняй.       Мечник попытался оглянуться на товарищей, но Сэт удержал его голову, его фокус — на себе. И чуть наклонился к нему в ожидании. Взгляд голубых глаз сделался прямым и хмурым.       Мечник взялся за рукоять, и лишь тогда Сэт отпустил его, доставая жгут и затягивая чуть выше локтя. Сущность дошла по венам ровно до передавленного места.       Ее, проникшую под кожу, невозможно разрубить обычным лезвием. Так что Сэт подозвал к себе спасенного мальчишку, отдал ему пространство и сказал:       — Разорви ее.       Все мечники перепугались, и кто-то произнес:       — Шетжин, она еще в теле...       Но спасенный подчинился — быстрее. Всё произошло мгновенно. Сущность, оставленная в руке мечника, заизвивалась, обрубленной частью залезая ему под кожу, двигаясь под этой кожей, вздувая ее и распарывая.       Сэт вернулся — в одно плавное движение, взял лицо мальчишки в руки.       — На меня. Смотри на меня.       Тот повиновался, захлебнувшись болью. Его затрясло, как в приступе. Глаза чуть не закатились, зрачки резко сузились. Он побледнел. На висках проступил пот. Его тело содрогалось почти в агонии, пока тварь проникала выше и глубже. Рука почернела теперь уже до самого запястья.       Голос Сэта прозвучал глухо и потусторонне, как будто он озвучивал не свое решение, но решение смерти:       — Ты будешь жить.       И в тот момент, как Сэт произнес эти слова, мечника перестало трясти — и он смог вдохнуть.       Конвой начал движение. Сэт сел — перед тем, как седло мотнуло в сторону. Все взгляды солдат были обращены в его сторону, тогда как сам он посмотрел вперед. Туда, где в поднятой пыли исчезало начало конвоя. Он поднялся вновь. Он бросил:       — Жгут снять через пять минут.       А затем он полез из седла. Чтобы добраться до одной из трех голов конвоя.

IX

      Много раз Тану снилось, как кайн натягивал поводья на забинтованную руку и его худые пальцы были как будто лишены плоти.       Тан очнулся от кошмара, и кто-то удержал его... Тан мог пошевелиться. И он вскочил, хватая Атэ. Глаза его сфокусировались на чужом лице. И он вдруг осознал, что всё еще находится в вестеанском зале. Только... он отключился, когда рядом был другой человек...       И он спросил:       — Где Лин?       — Я обещал ему, что присмотрю за вашим сном... Предположил бы, что он у жены, только он не женат...       Тан сел, отпустив Атэ.       — Сколько времени?       — Почти полночь.       Тан цокнул, поднимаясь. Птицы...       Атэ сказал:       — Это было щедро с вашей стороны... отвести его к ней. И очень жестоко.       Тан не согласился:       — Лин потерял ее уже давно.       — Теперь он знает, каково с ней... Разве это не больней? Знать, каково — и лишиться...       Тан обрубил слова Атэ резким и снисходительным:       — Вы, верно, не знаете, что значит — быть всегда лишенным...       Атэ поднял глаза на Тана — и холодно усмехнулся. Он спросил у Тана:       — Разве?       Этот вопрос был о Тане. Очевидный, как и то, что Тан не собирался отвечать. На чувства Атэ так же, как и на его вопросы.       Тан, уходя, сказал:       — Я много лет просил вас отвязаться.       Атэ ответил с сожалением:       — Как жаль, что, сколько бы вы ни пытались резать, эта веревка так крепка...       Глухая боль. Такая, какую Тан всегда испытывал рядом с ним. Такая, что вызывала приступы неконтролируемой злобы — так же, как сдерживала и смягчала, будто физическая боль, много лет.       Тан вышел из зала. У него были дела важнее выяснений отношений. Его птицы... Его взвод... Умирающий корпус. Разве правильно разбираться с их личным, когда всё вот-вот станет еще страшнее, чем есть уже?

X

      Что вообще имеет смысл?.. В таком положении. Тана мучила апатия. И ничего не волновало. Он будто отсутствовал, механически занимаясь тем опасным, что стало для него рутиной, как разделка крыс...       Вот самая большая проблема, когда нужно украсть мясо: на всех этапах, кроме кормления, поставки продовольствия отслеживаются, и ведется учет. Рены пишут всё, как аратжины: сколько земляных псов было забито, сколько весят их туши, сколько туш было отнесено в стойла... Мин Тжо был прав: охрану только усилили...       Но никто никогда не лез в сами стойла. Их охраняли снаружи. Однажды маленький мин Тжо показал маленькому Тану, как проникнуть внутрь.       Тан вырастил трех вестников. Ваншу его не пугали. Он обращался с ними, как со своими. И пару раз даже пробовал их седлать: это было куда проще, чем арханов. Ваншу тоже понимали грубую силу, как вестники, и с ними тоже нужно было быть и жестоким, и милосердным в меру. Тан поначалу с ними часто дрался: больно бил — и даже лезвием кинжала, иногда локтем по клыкам. Они взвывали и бросались. Положение его усугублялось тем, что он не проводил с ними много времени, а приходил только брать то, что принадлежало им. Их еду. Он заставлял их «платить дань». Вот как это выглядело.       Если бы у Тана нашлось время... он бы подружился с ваншу. Они были быстрыми и опасными. И ему нравился их непокладистый нрав, и то, что нужно их укрощать, и то, как они признают его равным, и то, как хитрят, и то, как делают пакости... Это было понятным. Как с вестниками... Тан бы смог ухаживать за таким зверем... и ездить верхом. Есть много вещей, о которых Тан сожалел... О несделанном — больше, чем о том, что было.       Тан вернулся в казарму, накормил птиц. Рены убирали за ними помет, и это явно было слишком — в казарме. Но возразить они не могли.       Солдаты смотрели на Тана и будто чего-то ждали. Но Тан отдалялся от них, как от всех, не давая сблизиться... Он чувствовал: они думали, что у них есть для него ответ. Но ответа не было. И Тана скрывали птицы, облепляя собой его тело. Периодически он сонно журил их за то, что они снова клевали ему руки с застывшей на них кровью. Запах крови и стянутая ей кожа в какой-то момент тоже перестали его волновать...

XI

      Тан засыпал, как в детстве, едва голова касалась подушки... Он не ворочался, как на службе инквизиции. Но всё в нем горело и болело. Он мучился. Предвкушением и ужасом. И вспоминал слова вест Шелл: «За надеждой, аратжин, люди пойдут в любое пекло и даже самовольно запрут себя в клетке, как мы… Надежда ослепляет. Особенно когда для нее есть поводы. Ваше рождение — наш главный повод. Таких, как вы, не рождалось три сотни лет».       Таких, как кайн, тоже...       В смолкнувшей казарме к Тану снова тянулись из углов тени...       Раскаленная, как ярость, рука коснулась его шеи. И шепот — как шепот смерти — вынес ему приговор: «Ты будешь жить».       А затем эта же рука сдавила ему горло, и он мычал, и не мог проснуться, но глаза его были открыты, и он знал, что лежит среди монстров с провалами глаз.

XII

      Тан вскочил с койки в окружении птиц и солдат. Птицы угрожающе рокотали на его авангард. Тан утомленно упал на постель... с утомленным:       — Разойдитесь.       Как только солдаты отошли, птицы прижались обратно к Тану, настороженно прислушиваясь к темноте. Они охраняли его покой. Но в том-то и было дело: при всей защищенности... покоя он никогда не знал.

КОНЕЦ ЧАСТИ III