Распад. В начале был мятеж

357 год Распада,

год, когда пал седьмой корпус

I

      Говорят, в начале умер бог, и этот бог был спутником Рофира. Его луной. Его главным небесным бичом. Писали, что в ту ночь взрывалось и пылало небо. Всё небо было в огне. Затем оно осы́палось, как осыпается разбитое стекло, и тысяча пылающих осколков вонзились в землю, оставляя глубокие раны. Рофир начал гореть.       Когда это случилось, историки «обнулили годы» и объявили начало новой эпохи. На Рофире было много эпох, жестоких, кровавых, долгих и коротких, со своими ужасами и войнами, но эта — эта эпоха, названная эпохой Распада — превзошла каждую из них по количеству жертв.       На 7-м году Распада кайны объединили народы Запада в военный альянс, чтобы защитить и спасти горящие земли. Сорок два корпуса рофиряне возвели на своих костях.       Корпус Тана построили в 18 году. И он долго простоял. Исполинский, величайший памятник архитектуры нового времени.       И только в 346-м, когда Тану было пять, генерал впервые запросил поддержку у верховного совета. Одиннадцать лет ответ приходил один и тот же: «В эвакуации отказано. Держать границу».       В 357 году генерал вынужденно объявил, что вступает в силу протокол ликвидации.       И он сказал:       — Так примем же последний бой, и примем с честью.       И он сказал:       — Мы будем яростней, чем буря. И до последней капли крови будем обгонять ветер и смерть.       И он сказал:       — Над нами только боги, но и те — мертвы.       Из штаба офицеры вышли в глухом, зловещем молчании. Они знали, что это неизбежно, и каждый мысленно не один раз прокрутил в голове, что их ждет… Но только сейчас они ощутили по-настоящему, что означает «протокол ликвидации»: им придется зачистить корпус.

II

      Кем они были?.. Эти люди, задолжавшие миру по праву рождения. Эти люди, привыкшие к боли. К постоянным тренировкам, измождению и недосыпу. К тому, что их легкие полны дыма и копоти, а тело — дефицита, жажды и голода.       Они были детьми своих предков. Глазами и руками богов на нищей земле. И они служили своему народу, но прежде всего — планете.       Говорят, мать, возлюбленная и дочь рофирянина — это его земля. И каждую ночь тысячи ветров Рофира поют колыбельную-панихиду. По рожденным, как по усопшим. Рофир полон ненависти к каждому из них так же, как они по отношению к нему — сострадания, завороженности, восхищения и почитания. Ведь чем злей божество, тем сильней благоговейный страх перед ним и тем сильней нужда ему поклоняться.       Но для Тана… Рофир никогда не был злым божеством. Его рвали на клочья собственные спутники, его жгли солнца, ослепляли бури, на него набрасывались волны и ветра. Смерчи, рожденные на его поверхности, сдирали с него слои песков и скал. Рофир кровоточил лавой, выл подранком и боролся.       Их враг и последний союзник, он гнал саму жизнь от колыбели до могилы, чтобы научить ее тому же: бороться. Поэтому рофирянин приходил в этот жестокий мир как воин и как воин из него уходил.       Тан понимал, что смерть приберет всё, чем он дорожит. Рофир приберет. И Тан отдаст не смерти, но Рофиру. Он давно принял, что не будет в его жизни ничего, что он полюбит больше, чем свою планету. И не будет ничего, что он побоится отпустить так же сильно, как ее.       Тан чувствовал вину. Как будто проиграл не весь седьмой, а он сам. Как будто его детская убежденность спасти всех и вывести на свет была клятвой, которую он нарушил. Как будто он предал друзей, но что хуже всего — Рофир. Когда Тан был очень мал, ему предрекли, что он спасет и защитит, убережет, удержит, если стиснет пальцы…       Тан сжимал в руке маленький каменный шар и теперь. Но теперь всё внутри него застыло в напряжении и отрицании. Он ощущал себя так, словно его обманули. И ощущал, что обманул всех, кого знал.       «Нашей земли нет. От нее остался только пепел».       Мин Тжо вырвал его из тупого онемения, спросив:       — Как думаете, а этот конвой из главного?.. отправленный, чтобы добить тут всех, подоспеет до того, как мутанты прорвутся и начнут пожирать нас живьем?       Они шли по коридору. Тан — медленнее, чем обычно, и по инерции — в казарму к своим солдатам. Лин и Атэ шли в птичник. А мин Тжо просто шел, потому что шли остальные. Никто ему не ответил, но перед Таном, как во сне, восстал образ кайна: как тот входит в корпус через дым и пролом в стене…       Лин спросил:       — Что чувствует миншеанин, убивая своего ваншу?       Мин Тжо помедлил, прежде чем ответить. И сознался без охоты:       — Это как отрезать себе ноги. Вернее, пути к отступлению. Это всё равно, что сказать самому себе: «Теперь не убежать от смерти».       — А вы бы смогли? На ваншу… по пеплу.       Мин Тжо пожал плечами:       — Кто знает… Нам говорили, что ваншу может бежать даже по волнам…       Зная, какие волны на Рофире, Лин с Атэ криво ухмыльнулись. А Тан застыл…       Видения… которые он ждал намного раньше, вдруг набросились на него одно за другим: и соленые брызги ударили его по лицу… Он отступил на шаг… со странным чувством… будто он — очень мал, а мир — величие… Нельзя было обличить это в слова. Всё в нем дрогнуло и обмерло. Тан называл это чувством смертности… То же, что чувство высоты… Восторг и потрясение. Рофир…       — Тан… — позвал Лин.       Глаза Тана были сужены так, будто вокруг было гораздо больше света… и будто смотрели вдаль… Но Тан не видел. Ничего — перед собой. И Лин взял его лицо в свои руки.       — Аратжин…       Тан проморгался и уставился ему в глаза.       Лин прошептал:       — Что вам обещали?..       Тан озлобился и увернулся от прикосновений. Он почти сразу свернул. Он не знал, что ответить тем, кто ждет хоть что-то, кроме приговора.

III

      Лин с Атэ шли в птичник в тяжелом молчании.       Атэ сказал:       — Сделаем это раньше остальных… Пока вестники еще не поняли. Они поймут, что мы их истребляем.       Лин не ответил. Он думал о том, сколько им с Таном пришлось вынести за птиц… Он хорошо помнил, как Тана бичевали первый раз. Как тяжело было смотреть на его потерявшее краску лицо, на одуревшие от боли глаза… Как страшно выглядела его спина и как он обнял Младшего, который перепуганно к нему сорвался и прижался.       — Это его любимый вестник, — сказал Лин. — Он и тогда не мог его убить…       — Пожалуй, теперь я его понимаю… — отозвался Атэ.       Лин всегда понимал. И о Тане было думать почему-то естественней, чем о себе самом.       Он скупо сказал:       — Лучше смерть от наших рук, чем мучительная от дыма… Когда падет корпус, они ослепнут, как и мы… И даже если они почувствуют, куда лететь… — он слабо усмехнулся. — Все мы видели карту…       — Я знаю, — сказал Атэ. — Но от этого не легче.       — Да.

IV

      Руки Лина, как у многих вестеан, были покрыты шрамами. Но у него — куда страшнее, чем у других. Если бы Атэ в свое время не поймал вестника, бросившегося на Лина, тот разорвал бы его в клочья. Уродливые рубцы, исполосовавшие его пальцы, кисти и запястья, служили ему напоминанием: вестники пытались убить его не один раз, и не два… но в этой схватке он победил.       Он выторговал у племени свою птицу. И назвал ее Неис. Избранная птица. Его спутница. Его вестница.       Лин и Атэ пришли одни из первых. Молча открыли клетки, стоявшие рядом.       Смерть от стрелы куда чище, чем от кинжала: меньше крови. Но именно кинжалом провожаешь друга в последний путь… Нужно быть близко. Это — последняя дань уважения. Но, едва Лин вынул кинжал, Неис всё поняла.       Лин никогда не спрашивал Тана: «Как ты выбрал Младшего? Как ты понял, что это именно та птица?». Он свою тоже выбрал. Она была умнее остальных. И она не хотела умирать.

V

      Тан вернулся в казарму. Он встал возле присады, положил на нее руку, будто искал в пространстве опору, и поднял глаза. Он сказал:       — Запущен протокол ликвидации.       Солдаты знали, что так будет, и сдержанно склонили головы. Некоторые из них невольно посмотрели в сторону птиц. Те встрепенулись, будто что-то ощутив, и Младший насторожился, прислушиваясь к брату и сестре. А затем переступил ближе и положил лапу Тану на пальцы.       Тан перевел на него взгляд. Младший опустил голову и потянулся вперед, чтобы найти его висок — и боднуть. Он всегда знал, если Тан в поганом настроении. Такая птица… Лучшая из них. Такую птицу попросил Рофир — как плату.       Тан бы достал кинжал прямо сейчас. В эту секунду, когда Младший доверчиво прижался. Тан никогда не пробовал ударить вестника кинжалом, но этот был слепым… Проблема в том, что двое за ним — нет.       Тан думал несколько секунд, как быть. Отвести по одному в свою каморку — и убить их там? Привести их в птичник?.. где уже пахнет опасностью и кровью…       Тан тихо произнес:       — Ко мне.       И Младший переступил на его руку, лишенную защиты, больно вонзаясь когтями в кисть сквозь бинты. Тан вытянул свисток из-под рубашки и «беззвучно» позвал Злобу и Голода за собой.

VI

      Тан нес своих птиц обратно в птичник, где, он знал, уже лежит прилично трупов. Вестеане не откладывают напоследок такие вещи. Но Тан откладывал. Он собирался устроить вечно голодающим последний пир, а затем вылетать их перед смертью. Когда они будут готовы, он убьет их. Потому что он сам готов точно не будет…       В птичнике тревожились вестники. Их выносили на летную площадку, а затем аратжины выходили в крови. В своей — чаще, чем в птичьей. Клетки Лина и Атэ уже стояли пустыми, когда Тан заполнил свою.       «Они увидят вас первым. И вы станете самым важным человеком в их жизни. Так же, как один из них, займет место в вашей голове. Будете думать, как он там, даже во время рейдов, — вест Ан усмехнулся. И, посерьезнев, сказал: — Это вас вытащит оттуда. Из могилы и праха Рофира. Лучше, чем жена. Или дети, которые у вас будут».       Тан не собирался смотреть на гору птичьих трупов, но Атэ выбежал за аптечкой и бросил в его сторону испуганный взгляд. Он сказал:       — Вест Фэй…       Тан на секунду замер, а затем сошел с места, медленно ускоряя шаг.       На летной площадке возвышалась гора птичьих тел. За этой горой Тан увидел Лина, который сидел на пятках и держал на руках свою птицу. Перья ее были пропитаны красным. Вест Ан пытался пережать ему руки, с которых буквально струилась кровь. Атэ принес аптечку. Они в четыре руки наложили жгуты и попытались сделать перевязку. Но Лин мешал им тем, что не отпускал свою птицу.       — Положите ее, — потребовал вест Ан. — Это приказ.       Лин посмотрел на Неис в своих руках, изрезанных ее когтями до глубоких, разорванных ран. Взгляд у него был застывший и стеклянный.       Тан опустился с ним рядом и разжал пальцы. Лин будто не заметил. Он погладил птицу по шее и аккуратно положил к остальным. Он поднял взгляд на Тана и слабо усмехнулся:       — Она хорошо сражалась…       Вся форма у него тоже пропиталась кровью. Его кровью. И, пока Атэ с вест Аном занимались руками, Тан проверил порванную рубашку: цел ли живот? Целы ноги, артерии? Тан осмотрел Лину шею. Повреждены были только руки… Ну еще немного лицо. Царапины. Ничего, пара швов.       Вест Ан спросил:       — Как голова? Не кружится?       Лину быстро оказали первую помощь, и Тан подхватил его, чтобы поднять на ноги.       — Идемте.       Они прошли несколько шагов и уже почти вернулись в птичник, но вдруг Лин остановился и пошатнулся. А потом прижал руку к гербу. Он прошептал:       — Аратжин…       Тан подумал, что не заметил какую-то рану. И тут же склонился к нему:       — Где болит?       Пальцы Лина вцепились в герб — с рыжей птицей. Он тяжело, часто, отрывисто дышал. Боль, казалась, была в каждой клетке и искривила его лицо. Он осел на колени — прямо в руках Тана.       Лин не заплакал.       Он просто застыл, оцепенел. Его глаза были мертвыми. Тану стало страшно. За него. За его жизнь. Лин не мог издать ни звука, ему пережало горло и дыхание. Он стиснул зубы в отчаянном, животном оскале. Тан обнял его, и Лин сжал в ответ липкими красными пальцами. По лицу его текли не слезы, но кровь.

VII

      В лазарете Лину вкололи обезболивающее. Теперь его клонило в сон. Тан сидел с ним, пока ему зашивали руки. Медики изо всех сил старались помалкивать, что, умеющие стрелять из луков вестеане, попусту ранились, а потом тратили медикаменты. Мало кто понимал. Издали убивают только чужих… и такую птицу еще нужно уметь подстрелить, особенно когда она знает, что целишься.       Лин говорил Тану:       — Помните, как мин Тжо привел нас к птице в музее? И она была больше, чем я…       Он пытался вспоминать хорошее: пари на стрелах, летную площадку. Как Младший «делал большого». Как они тайком с Таном скармливали подросшим вестникам живых крыс, чтобы те охотились…       Он снова сказал:       — Было проще…       Когда они не понимали, что корпус уже давно мертв, было проще.       Тан довел Лина до вестеанского района. Чтобы тот смог увидеться с Энной до начала основной зачистки. Утилизации не подвергались только офицеры, солдаты и нитжины, полезные в полевых условиях.       Провизии хватит на годы вперед, но столько никто из них не протянет. Когда падет корпус, у них будет еще максимум месяц. И продержатся только те, кто смогут обороняться.       Корни горельника уже дотянулись до стен, и счет пошел на часы. Всё могло начать гореть в любую секунду… и отряды снаружи уже не справлялись: они замораживали корни в одном месте, а те появлялись в другом. Корпус был окружен.       Когда Энна открыла, она увидела перебинтованные руки Лина и его оцарапанное лицо… Она стояла пару секунд неподвижно, а затем всё поняла. О птицах, о корпусе, о себе. Лин не плакал, но она — да, и слезы текли по ее лицу без остановки.       Она сказала:       — Мне так жаль вашу птицу.       Несмотря на ужас перед смертью, она сказала ему:       — Мне так жаль, Лин.       И Тан оставил их. Чтобы они попрощались.       Он шел по коридору, продолжая чувствовать себя обманщиком. Как будто мог что-то изменить, но на самом деле нет. Для эвакуации давно было слишком поздно…

VIII

      Первое, о чем спросила Лойя, увидев Тана на своем пороге:       — Вы пришли, чтобы убедиться, что я выпила яд?       Тан честно сказал:       — Отчасти.       Она отвернулась. Он тоже.       В корпусе снова завыли сирены. Их протяжный гул оповещал, что родился новый очаг, и Лойя обняла себя за плечи.       Она усмехнулась:       — Знаете… Когда вы надели черную форму, вест Шелл мне сказала: «Быть женой инквизитора — значит не вздрагивать на гул сирен». Она сказала: это не худший вариант для меня… Она постоянно вас защищала. И говорила, как вам тяжело и что мне нужно облегчить вашу долю. Кто облегчит мою? Вы? Вас не было почти год. И вы даже не сказали о причине… не написали письма…       Руки Тана были сложены за спиной, как обычно, и он невольно попытался сжать одну из них в кулак, но она ему не подчинилась.       Он спросил:       — Что говорить? Какой смысл…       — Смысл в том, что я бы знала: где-то за вашим злым взглядом есть человек, не лишенный сердца… А впрочем, — она усмехнулась с досадой, — может, лучше бы я не знала. Зачем знать теперь? Для чего теперь?.. — она расплакалась. — Зачем вы пришли ко мне спустя столько времени?!       Тан спокойно ответил:       — Потому что больше нечего было терять…       Лойя опустилась на постель, схватившись за живот так, будто ей не хватало воздуха. Тан остался стоять у двери.       Она тихо спросила:       — Вы его увидели? Как он умрет? Наш ребенок…       — Нет. Сложно интерпретировать мои видения…       Она подняла на него влажный взгляд. И спросила:       — Но что-то вы видите?       Тан поднял руку… и она заметила уже не первый раз потемневшие бинты. Он потянул за шнурок, чтобы вытащить из-под рубашки медальон, и попытался его открыть, но пальцы его не слушались и мелко дрожали от напряжения и боли.       Она спросила:       — Что у вас с руками?       Он замер, не зная, как ей объяснить. Потом сказал:       — Это старая травма.       — Я слышала, что вы забиваете людей насмерть…       Тан снял медальон с шеи и подал ей, чтобы она открыла. Подал с расстояния. Он сказал:       — Я однажды забил офицера. Когда узнал, что он сделал с солдатами. Это было лишь раз, потому что мои сослуживцы следили, чтобы я казнил по уставу каждую мразь…       Лойя поджала губы.       — И часто вы убивали других офицеров?       — Казнил.       — Я задала вам вопрос.       — Чаще других, — сказал Тан.       — Вам это нравилось?       — Это приносило мне некоторое удовлетворение...       Лойя вскрыла медальон, и из него выпал хрупкий колосок, который, как она полагала, она подарила Тану однажды. Она сказала:       — Поразительно. Палач, а столько сантиментов…       — Вы спросили меня о видениях…       — И что это значит?       — Степь… Я ощущал ее руками, слышал ее шелест, чувствовал, как она пахла…       Лойю смягчило упоминание степи, и она аккуратно подняла хрупкий колосок, всматриваясь в него так, будто могла бы увидеть.       Она спросила:       — И чем пахнет степь?       Тан сознался тише, опуская глаза:       — Домом. Как вы…       Что-то дрогнуло в ней. Она спрятала колосок обратно в медальон. Она попросила:       — Расскажите мне…       И Тан, задумавшись, блуждая по воспоминаниям и снам, ответил только:       — Ей нет края… Она пригибается под ветром. Шумит…       Ветер и шум будто дошли до него оттуда — из видений, и он зажмурился, как от приступа острой боли.       Лойя сказала:       — Подойдите…       Он приблизился и осел перед ней на колени. Она коснулась лбом его лба и закрыла глаза.       — Почему, видя степь, вы сказали, что нам не спастись?..       — Может, я видел прошлое… Потому что потом всё горит и темнеет… Потом — только смерть.       Но перед смертью кайн. Об этом Тан, разумеется, умолчал.       Лойя попросила:       — Расскажите еще о степи…       — Там очень яркое солнце. Как наши глаза…       Лойя открыла свои. Она долго вглядывалась в Тана, и что-то в нем тянуло ее и делало слабой, а что-то — злило и выводило из себя. Он смотрел на нее хмуро и кротко. Когда она поцеловала его, он послушно поддался. Она пахла как дом, а он — пылью, по́том и гарью, арханами, птицами, кровью… Она отстранилась первой… и не из неприязни к нему, но из страха. Который был звериным инстинктом.       Она посмотрела на его руку, которую он отвел в сторону, убирая медальон с постели. Ей показалось на секунду: он вынимал из ножен кинжал. Вот что ее напугало.       — Знаете, что я поняла? Я не могу сказать, вы пришли из любви ко мне или из любви к убийствам? Из милосердия или жестокости…       Тан сказал:       — Из долга.       — И перед кем?       Тан не знал, что ответить, и вспомнил фразу генерала:       — Над нами только боги, но и те — мертвы.       Она вздрогнула. Потом отдала ему этот клятый медальон. Она сказала:       — Уходите.       Он поднялся. И с сожалением заметил:       — У вас слишком мягкое сердце для этого мира…       Она ответила:       — А у вас — под стать…       Он уже уходил, когда она стала метаться по комнате в поисках ножа. Она срезала перо Младшего вместе с локоном своих волос. Она бросила в Тана его подарок. Она сказала ему:       — Я бы никогда вас не полюбила.       А затем схватилась за маленькую склянку и выпила яд.       Еще пару секунд ее злые заплаканные глаза пылали огнем. Затем их будно заволокло пеленой, и они потускнели, а она пошатнулась. Тан поймал ее тело, положил на постель и сел рядом. Перед тем, как уйти, она схватила его за руку, и он сжал ее пальцы.       Судороги постепенно стихли, и только крупная капля скатилась по ее виску. Знала ли она, когда была девочкой, что всё кончится так?.. Знала ли, пока мечтала быть женой провидца?       Тан смотрел на нее с мыслью, что в конце его видений солнце всегда гаснет, а степь — меркнет.       Он закрыл Лойе глаза. И выдохнул… Ее жизнь почему-то причиняла ему боли больше, чем ее смерть.

IX

      Лин сидел над трупом Энны куда дольше. Поэтому Тан остановился рядом, чтобы его проведать. После случая в птичнике Тан о нем беспокоился.       Лин поднял на него взгляд. И сказал:       — Она могла бы жить… если бы разрешили эвакуацию. Альянс всё у меня отнял, кроме вас. Когда отнимет вас, останется только жизнь, в которой никого и ничего больше нет…       — Рофир, — возразил Тан, и Лин, поднимаясь, слабо усмехнулся.       — Что ты готов отдать Рофиру, Тан? Меня — отдашь?       Тан смотрел на Лина прямым болезненным взглядом. Что еще за вопросы?..       — Вест Шейна, мин Тжо? Отдашь?       — Только если пойду следом.       Лин кивнул, соглашаясь. Потом посмотрел на Энну растерянно и грустно. Он сказал:       — Я слышал, что принято целовать мертвых, если любил. Я не стану. Что за дело — целовать мертвую женщину?..       Тан хмыкнул.       А Лин добавил:       — Вы целовали жену?       — Живой.       — А видели мертвой?       — Да.       — И как?       Тан пожал плечами:       — Труп как труп.       Лин спросил про чувства Тана:       — Ничего?       Когда у Лина случился странный приступ после убийства птицы, было больно, как будто резали и его, и Тана. Когда умерла жена, было тоскливо. Тан знал, что так будет. Он не питал иллюзий. Когда Лин умрет, тоже будет тоскливо. И всё равно не так больно, как в птичнике.       — Меня волнуют живые, — сказал Тан.       Лин тихо вышел со словами:       — Я думаю, это правильно…       К солдатам они возвращались по вестеанскому району вместе. Встретили Атэ по дороге. Тот посмотрел на Лина и обнял, как друга. Всё стало неважным… все их размолвки, взаимная неприязнь.       Тан сказал, как мин Тжо:       — Не поцелуйтесь.       И все трое усмехнулись.       Их служба продолжалась. Их служба была всем этим. Дерьмом и кровью. Так их учили. И ничего, кроме этой службы и товарищей, у них больше не осталось.