Распад. В начале был мятеж

I

      В большом вестеанском зале, наполненном светом, стоял знакомый алтарь, в котором горел огонь с основания корпуса. Неугасающий очаг. Неугасающая надежда. За алтарем всю стену занимало изображение погибшей степи. Напротив сидела сухая сгорбленная фигура. Проходя мимо, Тан бросил взгляд через арку и признал в этой фигуре вест Шелл.       Он попросил Атэ и Лина:       — Идите…       Им хватило взгляда, чтобы понять, и они подчинились.       Вест Шелл смотрела на степь. В руках ее Тан еще издалека заметил свою каменную птицу. Он осел на колени рядом.       Эту птицу вест Шелл ему отдала. Со словами:       — Скажите, что вы не убили их…       Тан онемел… Он однажды сознался, что видел, как в свете двух солнц командовал вестнику опуститься… Он взял каменную птицу, отогретую в чужих ладонях, и покачал головой. Еще нет… Еще не убил.       Вест Шелл сказала:       — Добрый знак, — и слабо улыбнулась.       В ту минуту, как он обещал ей, он искренне верил в то, что видел, но сейчас он ощущал себя лжецом и самозванцем.       Он сказал:       — Простите меня…       — За что? — спросила вест Шелл.       — За то, что дал вам надежду…       — Я уже прожила свой век, — ответила та. — Жить, аратжин, страшнее, чем умирать… Особенно в нашу эпоху. Я только горда, что в мое время родился провидец… и желаю вам всё исполнить, что вы задумали… и засадить нашу новую степь… Я сегодня умру со спокойной душой… Я рада, что вы пришли, что вы обо мне не забыли.       Тана к этой женщине привела случайность. Или судьба… Он вспомнил не сам.       Она сказала ему:       — Откройте, — и отдала маленькую склянку с ядом.       Руки ее дрожали, и ему на секунду стало смешно… ведь его собственные были не лучше… Но он постарался. Открыл, как смог. Едва сжимая пальцы. Вест Шелл накрыла бинты, пропитанные кровью, ладонью.       — Я вам скажу напоследок, что говорит о вас наше племя… Оно говорит: вы не годитесь в провидцы.       Тан спокойно ответил:       — Знаю.       Он и сам так думал, но вест Шелл только крепче сжала его руку своей.       — Но боги избрали вас. Вас, а не кого-то другого. Может, только затем, чтобы всё ваше сопротивление и своеволие, весь ваш ум наконец-то вывели людей на свет…       — Вест Шелл…       Эта боль — глухая, глубокая и немая — прошила всё тело Тана. Вест Шелл выпила яд на его глазах, и он ни в чем не смог ей сознаться. Ни в своих опасениях насчет кайна, ни в своих сомнениях насчет себя. Он позволил ей тихо и мирно уйти. Пока корпус не начал гореть, как ее планета… как степь…       Тан посмотрел на степь. Она стояла такой, какой он помнил ее мальчишкой. Он сжал каменную птицу в кулак, ощутив навалившееся одиночество. Он стиснул челюсти так, что скрипнули зубы. Он поднялся на ноги и со всей силы толкнул алтарь. Это большое и тяжелое каменное сооружение. Оно слегка пошатнулось. Тан толкнул снова. И снова. Пока не опрокинул его, пока чаша с живым и вечным огнем не выпала. Он опрокинул эту чашу и погасил огонь. Он бы в гневе разбил все светильники в зале, если бы мог превратиться в бурю. Он знал: когда горельник сокрушит стены корпуса, Рофир сделает это сам… и весь свет в седьмом в одночасье потухнет.

II

      Тан поднимался в птичник одним из последних. На лестнице он услышал:       — Почему они всё еще живы? Вестники провидца…       Внутри него тлело что-то невысказанное, недогоревшее. В руке он сжимал каменную птицу. Одну из фигур для игровой доски… Однажды он выкрал ненастоящее войско у племени… А затем отдал седьмой корпус Рофиру… Он отдал. Это был он.       Настоящий провидец нашел бы способ увести всех и каждого от наступающей бури… но он — слишком любил Рофир, чтобы оставить. И он знал, что будет стоять до конца. До последнего вдоха, до последней капли крови… и никто его не сдвинет с места. Даже воскресший кайн.       Он встал у клетки, и аратжины прошли мимо, обернувшись. Уже все это сделали. И огромное помещение, которое когда-то поражало своим величием и запустением… омертвело. Сотни птичьих глаз, зажигающихся раньше в полумраке, погасли… Крылья и клювы не бились о клетки, только стенал Рофир… только гулял сквозняк.       Голос Голода разнесся эхом под высоким сводчатым потолком, и Тан отпер ему дверь. Он выпустил своих вестников, и они поднялись высоко над ним. Младший взлетел третьим — и кружил, прислушиваясь к брату и сестре. Один за другим они спланировали вниз, когда Тан открыл им дверь на летную площадку, и тут же приметили гору трупов. В этой горе лежал один из аратжинов… исполосованный когтями. Кажется, перед смертью птица успела выклеивать ему глаза, затем вспорола глотку.       Ни респиратор, ни гарь не глушили запаха тел… Это началось с утра. Сейчас стоял вечер, и Тан ничего не видел. Видели ли его птицы?.. или ориентировались по запаху крови? Говорят, раньше вестники чуяли кровь за километры… и находили пищу.       Тан прижался к стене спиной и сел, слушая ветер. И сидел так без движения, пока наедались вестники.       Младший первым закончил рвать на куски тела. Он начал искать и звать Тана в пространстве. Он говорил тише всех, и голос его был выше, чем у других.       Тан сказал:       — Я здесь.       Младший подлетел к нему, боднул и положил ему в руку мясо. Он принес Тану. Чтобы тот тоже поел.       Тан усмехнулся:       — Спасибо.       Младший вернулся к трапезе. Поковырялся в зловонной куче еще. Потом оттащил Тану птицу посвежее. Он хотел, чтобы Тан жил… Это было взаимно, и всё-таки они не совпадали в намерениях… Тан должен был его убить.       Тан сказал Младшему:       — Выбора, вообще-то, нет. Не у потомственного офицера.       Он потянулся к ножнам и недобро усмехнулся. Но решился он слишком поздно, потому что прилетела Злоба. Она тоже положила Тану кусок, и ее внимательный нахмуренный глаз мигнул в темноте. Она смотрела: ест Тан или не ест? Она считала, что она тут хозяйка. Тан осторожно убрал руку от рукояти кинжала.       Она точно что-то подозревала. Иначе зачем делилась?       Последним подошел Голод. Именно подошел. Тан решил так: наверное, он нажрался до состояния, когда ему даже не поднять себя в воздух.       Все трое иногда покашливали, но Тан знал: они могут дышать несколько суток даже в таких условиях. Эта ужасная птица… у нее была целая система фильтрации воздуха, начиная с ноздрей. Из-за того, какой Рофир… песчаный и пыльный.       Тан спросил:       — И зачем я учил вас летать? Если вы заперты здесь со мной? Это не ваша война…       Они были рождены для неба. И без неба здесь подохнут. Тан был рожден для света — и без света здесь подохнет. Бесполезные дары мертвых богов…       Тан освободил кинжал и поймал Злобу первой. Он повалил ее на спину, прижал к крыше, передавив ей глотку коленом, и сжал ее лапы одной рукой до того, как она начала с ним драться. Она вытаращила на него глаза, беспомощно хлопая крыльями. Она почти сдвигала его с места своей мощью. Она трепыхалась и возмущалась. Он занес кинжал.       Он перерезал ее опутенки… Он ее отпустил.       А затем поднял ее и подбросил в воздух.       Он крикнул ей:       — Прочь!       Голод встревоженно поднялся за сестрой. Они кружили над Таном и осуждали его в два голоса.       А Тан кричал им:       — Прочь! Проваливайте отсюда!       Младший прислушивался к ним всем и с тревогой ходил перед Таном взад-вперед. Тан заставил его подняться в воздух только после того, как и с него снял кожаные кандалы.       Тан кричал, срывая голос:       — Улетайте прочь, черт бы побрал вас!       Какой толк говорить с ними, если они не понимают? Какой смысл их просить и умолять? Они всего лишь птицы.       Но Тан просил и умолял:       — Прочь!       Они бросились вниз. На него. Они клевали его, драли ему форму, они царапали его кожу. Они повалили его на крышу. Он закрыл лицо руками, а потом внезапно остался один.       Они ужасно злились на него. Но он слышал, как хлопки их крыльев стихли в гуле Рофира.       Тан лежал минут десять. Лежал без движения, с пустой головой и пустым взглядом, как мертвец. Потом поднялся на ноги. Ветер трепал ему волосы и разорванную форму…       Первая его мысль звучала так: «Снова писать объяснительную… и подавать прошение на получение новой». Вторая была нецензурной.       Он вышел в птичник. У него страшно колотилось сердце, и горело лицо.       То, что он сделал… То, что он сделал…       Тан не мог об этом думать. О своем поступке… о том, что он не разделил с Лином бремя утраты… о том, что он снова попрал традиции и закон… Бывший инквизитор. Нет, он не мог даже думать… Он не имел права. Он только что и окончательно стал отступником. Война показала его лицо. Лицо человека, неспособного жертвовать и платить… Лицо его собственного отца.