Распад. В начале был мятеж

I

      Тан встал у распределительной таблицы. Он искал мин Хару. Может, чтобы покаяться. А может, затем же, зачем Сэт искал кардинала и его кинжал. Тан шел по коридорам, думая о том, что каждый новый шаг, который он совершал, отдалял его от богов, чести и клятв.       Тан нашел мин Хару в тесной офицерской каморке. Тот сидел у койки, на полу, и пил из фляги. Пахло спиртом. Тан запер дверь и сел напротив.       Мин Хару не был офицером. Он всегда служил седьмому корпусу, инквизиции, альянсу… И сейчас, после зачистки, у него не осталось ничего, только задание на завтра: «Сжечь районы». Весь город… все жилые улицы и дома… Останутся только складские помещения и военные здания. Взгляд его был пустым. Он сделал еще глоток, потом предложил Тану. Тот помедлил. Но взял.       Мин Хару сказал:       — Тяжелый был день. Хуже всех пережитых…       Тан не знал… хуже ли остальных?       Он потерял нескольких женщин и подумал напоследок, что его мать, наверное, наложила руки на себя в полном, тотальном одиночестве. Такую жизнь она прожила… в служении и отречении. Как все они. И всё-таки у Тана было больше…       — Не злитесь на меня? — спросил мин Хару. — Я отправил вас к жене… чтобы затем вы с ней покончили.       — Она покончила с собой сама. Да и со мной…       Мин Хару слабо усмехнулся:       — Она отреклась от вас перед смертью?       Тан пожал плечами. Он мало понимал в том, что случилось между ним и ней. Он знал, что было горько вместе, просто порознь и пусто теперь.       — Знаете, почему старейшие выбрали Лойю? — спросил мин Хару. — Она была сильней и независимей других… и всё-таки вы ей разбили сердце. Но, может быть, это правильно… Может быть, так легче…       Тан молча отдал ему флягу. Мин Хару выпил и сказал:       — Я сегодня проводил в последний путь своих детей.       — Вы их убили?       — Я занес кинжал… Может, я отслужил в инквизиции столько лет лишь затем, чтобы не причинить им боли в этот момент… потому что набита рука.       — Для чего служил я? — спросил Тан, замолчав, что не смог умертвить даже собственных птиц.       — Вы много сделали как инквизитор… Я ни секунды не жалел, что вас просил на эту службу… Я только боялся, что вы сорветесь однажды и придется вас ликвидировать. Может, ваши старейшие были правы… Может, вы буря в стеклянной банке… и, может, всем нам повезло не дожить до момента, когда эта банка будет разбита.       Тан опустил глаза… Мин Хару однажды сказал ему, что придется выбрать: быть аратжином или вестеанином… Тан был и тем, и другим. Был инквизитором, был офицером. Товарищем, другом, мужем. Но никогда — собой. И он как раз жалел, что не стал тем ужасным, о чем все говорили… как будто он ничего не успел.       Тан никогда не спрашивал, зачем мин Хару спасал его все эти годы. Но вдруг спросил:       — Что вы во мне увидели?       Мин Хару помолчал немного, глядя на него задумчиво, и ответил:       — Я скажу вам то, что услышал от ваших старейших… Вашим первым словом было «атжин», даже если вы пытались сказать: «Аратжин»… вторым — Рофир, третьим — гнев… Это было зловеще. И всё это вас в конечном итоге определило… Ваше молчание… с которым возвращаются из-за стены. Ваш дар, которого все так боятся… Вы сами… Но я не знал, что мне с вами делать. И я не понимал, почему кардинал выбрал меня. Может, лишь от того, что я испытывал перед вами трепет, даже когда вы были еще ребенком… Помню, я вас спросил, зачем вы служите, и вы не ответили, но показали мне мир, которого мы лишились… — слабая улыбка — о мире — тронула губы мин Хару. — Я инквизитор, Тан. Я делаю работу внутри корпуса, и к тому времени всё это стерлось… то, что было так горячо и живо, когда я только поступил в курсанты. Вы не поверите, как просто забыть — для чего… Это стало решающим… И я берег вас, пока не разберусь, где вы будете на своем месте, чтобы служить Рофиру… Но я так и не разобрался. Я попросил вас для инквизиции, чтобы спасти вашу жизнь. И вы достойно служили. Достойно, — он повторил это, словно пытался себя убедить, и снова отпил из фляги. — Но я всё-таки знал в глубине души, что растрачиваю ваш потенциал, которого никто не понимает… потому что я тоже не понимаю его. Правда в том, что, может быть, вы были бы хорошим офицером настолько же, как инквизитором, но обе эти роли… не принесли бы вам облегчения.       Тана поразил этот монолог. Он не знал, стало ли ему легче офицером… при таких обстоятельствах сложно было сказать. После всего, что с ним было…       — Я иногда думал, — продолжил мин Хару, — что, возможно, вы родились не в то время и не в том месте. Эта система… она отлаженно работает, но она старая, неповоротливая и массивная… Ее шестерни так тяжело крутятся, так скрипят. Даже если бы можно было спасти этот корпус, что бы это дало нам? Сколько бы такие, как я, поддерживали эту махину? Нежизнеспособную… Что, если боги устали от нас? Что, если сам Рофир решил: с него хватит?.. И вот мы здесь. И мои предки построили величайшие гробницы, думая, что это ковчеги. Этот корпус, Тан, будто могила, слишком тесная для того, чтобы кто-то смог развернуться здесь… чтобы кто-то вроде вас… мог бы стать орудием судьбы по-настоящему. Всё, что мы делаем, — притворство. Будем честны, здесь ни у кого не было шанса и возможностей еще в те годы, когда вы даже не родились. Знать это хуже, чем врать себе, что не понимаешь… Но, поверьте мне, каждый день я делал для вас всё, что мог… И да, Тан, кардинал выбрал меня вам в наставники, потому что от вас отказался бы соплеменник... Но я... мог оправдать всю кровь на ваших руках, драки в казарме, тяжелый нрав, весь ваш гнев, ваше неподчинение... Он знал… Он знал, что я сохраню вам жизнь.       Мин Хару… если бы Тан жил в другом мире, более милосердном, он бы сказал, что этот человек был ему старшим братом и отцом. Но Тан жил в своем мире. И в своем мире это был его наставник — дороже брата и отца.       И Тан ему сознался:       — Я ваш самый поганый подопечный… Но мне сложно представить наставника лучше, чем вы.       Тан никогда не видел, чтобы плакали офицеры, но мин Хару заплакал, закрывшись рукой. Он приказал:       — Уходите.       И Тан повиновался. Это было тяжело… Так же невыносимо, как состояние Лина в птичнике. Хуже, чем смерть. Тан видел, как ломались люди, в силе которых никогда не приходилось сомневаться. И, выходя от мин Хару, он был вынужден согласиться: да… это, пожалуй, худший из всех пережитых дней.

II

      Лин и Атэ стояли у казармы Тана. Мин Тжо сидел на корточках, прислонившись спиной к стене и сцепив перед собой в замок руки. Тан был рад увидеть его живым и в себе. В случае Тана слово «рад» выражало спокойное удовлетворение тем фактом, что не нужно искать мин Тжо в наркотическом угаре.       Все окинули Тана обеспокоенными взглядами. Он был исцарапан когтями… и только сейчас осознал, как выглядит со стороны… Надо было смыть кровь и сменить форму. Это вызвало приступ тупого раздражения.       Тан кивнул. Но его предостерегающе блеснувшие глаза дали понять: к нему лучше не приближаться. Он вошел в казарму. Бросил взгляд на присаду. Это вызвало в нем новую волну тоски, стыда и злости. Он не знал, на что злится. Может быть, на свое бессилие, на свою слабость. Он убрал присаду с глаз в офицерскую комнату.       Онемевшим друзьям, наблюдавшим затишье бури, он повторил приказ мин Хару:       — Уходите.       Тан пошел получать новую форму… и с опозданием, уже на месте, осознал, что бюрократии больше нет… как и ренов. Они тоже попали под ликвидацию. Половина корпуса… Вот и всё. Закончились их незаметные приготовления и уборка. Теперь армия сама по себе. Остался лишь основной состав для военных походов и оборонительных предприятий: инженеры, медики, аратжины, тжан…       Форму выдали солдаты. Тан расписался в журнале, и всё. Не пришлось марать бумагу объяснительной и прошением. Это не вызвало ничего… кроме того странного чувства из детства, когда старейшие садились в главном зале и подолгу смотрели на давно выжженную степь. Или когда по величественному птичнику гуляли сквозняки, среди сотен давно опустевших клеток…       Тан перестал бежать. Видимо, так выражалась крайняя степень его вымотанности. Он ощущал оцепенение. На тяжелых ногах он вошел в душевую, о которой тоже не пришлось просить… Он смыл с себя кровь, пот и долгий день. Вода была пыльного мутного цвета и воняла гарью. Наверное, сам Тан пах горящим Рофиром… Смертью.       Заканчивая, Тан знал, что за ним наблюдают. Но не подал виду. Атэ протянул ему полотенце и получил в ответ тлеющий взгляд. Лин наверняка сказал ему не трогать. Не подходить. Не обжигать руки об огонь, который мог вот-вот вспыхнуть. Но Атэ же надо. Надо прийти, показать свое расположение, позаботиться.       Тан вырвал полотенце из его рук. На большее не было сил.       Он обтерся, натянул нижнее белье и брюки. Затем рухнул на скамью. Атэ опустился рядом с ним с тихим:       — Вам бы зашить эти раны…       Тан проигнорировал. Может, он хотел носить эти раны на своем теле как напоминание об одном из главных дисциплинарных проступков в своей жизни. Кровь уже перестала, но все следы от когтей обжигали при каждом движении. Он надел форменную рубашку и решил не застегивать… Затем закатал штанину брюк и попытался обмотать вокруг стопы портянку, но руки продолжали дрожать от боли и напряжения.       Атэ тихо попросил:       — Разрешите.       Тан одарил его испепеляющим взглядом, когда он опустился на колено, чтобы помочь.       Злость, которую Тан испытывал к Атэ, разъедала всё его естество. Атэ — совершенный и правильный… Всё, к чему Тану стоило бы стремиться, и всё, чем Тан никогда не станет… И у Атэ было всё: родословная, репутация, чистое звание, принципы… всё, чем он, не задумываясь, жертвовал, приближаясь к Тану. Это то же самое, что подходить к смерчу и быть готовым к тому, что ветер сдерет с тебя кожу и мясо до самых костей. Атэ обладал умом… и совершал такие тупые поступки. Не было дня, когда, встретившись с ним, Тан не злился на него до глубокого вечера. Атэ легко доставалось всё, что так трудно давалось Тану, и это «всё» он разменивал на дурацкие чувства.       Все шутили, что Атэ влюбился, но правда горче, чем шутки. Его преданность и отдача — без права голоса, без права на признание, без права на ответ. И Тан, конечно, всё знал. Это добавляло масла в огонь. Любая мелочь, которая касалась Атэ, заставляла его гореть — и отнюдь не взаимностью.       Атэ заученно, выверенно обмотал Тану ноги. Отстранился, когда тот сам надел ботинки, а затем снова склонился, чтобы зашнуровать их. Затягивал он как надо и без лишних вопросов. Закончив, он положил руку на колено и поднял взгляд. Он всё еще стоял перед Таном как подчиненный.       Тан отвернулся и жестом приказал ему подняться. Атэ снова сел рядом, и Тан оттолкнул его руку, когда тот потянулся к пуговицам. Еще было время поспать… и Тан планировал ненадолго прилечь. Так что застегивание и расстегивание не вдохновляли его совершенно.       Тан поднялся и бросил полотенце в корзину для белья.       — Тан…       Атэ остановил его у выхода. Он был напряжен и дышал поверхностно.       Тан обернулся, чтобы тяжеловесно отчеканить:       — У меня нет для вас приятных прогнозов. Или ясных видений… Чего бы вы от меня ни ждали — этого нет.       Атэ смотрел на него, будто на что-то решаясь. Он был напуган. Он сделал шаг к Тану — один шаг надсадным, мучительным порывом. Его рука коснулась шеи Тана, и он прижался губами к губам. Тан просто застыл. Он не ответил и не пошевелился. И Атэ отстранился, не настаивая и не продолжая. Может, это был один из самых страшных поступков в его жизни — и единственный отчаянный, на который толкнуло приближение смерти.       Тан стоял как каменное изваяние, не выражая ничего. Потом он сказал:       — Интересно вы решили почтить мертвую жену…       Голос Атэ дрогнул:       — Я не любил ее. Не бичуйте меня за то, на что я не могу повлиять…       Тан протянул с сарказмом:       — О, расскажите, как вы пытались…       Он развернулся и пошел прочь.       Атэ остановил его фразой:       — Вы ко мне несправедливы…       О какой справедливости он просил? Тан обернулся. На выяснения отношений в этот долгий-долгий день не осталось ресурса. И Тан сказал:       — Вы либо принимаете расклад, либо уходите. Я вас не держу. Никогда не держал.       — Да, моя компания вас радовала редко... Скажите, чем я хуже? Кроме, конечно, того, что влюблен в вас. Тем, что не родился калекой? Или тем, что я законный чистокровный аратжин?       Тан утомленно смотрел на Атэ. Как на что-то, что сокращало крохотные часы его сна.       Он молчал, и Атэ, не выдержав тишины, продолжил:       — Вы проявляете снисхождение к ним, но когда дело касается меня — вы делаете что угодно, чтобы оттолкнуть. И в чем причина? Чем я заслужил ваше пренебрежение? Я просил вас одуматься и тянуться к свету? Просил сохранять надежду и оставаться собой? В этом всё дело? Жить по чести — уже не для вас?       Тан схватил его рукой за воротник рубашки и буквально вбил в стену. Он оскалил зубы с заостренными клыками. Глаза его были холодными, а вид — измученным.       — Это не очевидно? — спросил Тан. — Что там, куда я иду, нет места для света или надежды. Что туда, куда я иду, я могу взять тех, кому терять нечего, но вам — всегда было что. И вы всё готовы были на меня променять. При всём вашем уме и при всём моем к вам уважении… вы — идиот. И вы не знаете, о чем меня просите и какого труда мне составляет быть человеком, и аратжином, и вестеанином, и, черт бы побрал этот клятый дар, провидцем нашего племени. Нет ничего хуже для такого, как я, чем быть собой…       Глаза Атэ были влажными, и он старался держать под контролем эмоции, но они прорывались через маску его обычного показушного… не равнодушия, нет… но воспитанного, отточенного достоинства, с которым он принимал всё — от судьбы и от Тана. Но сегодня, как все, он был раздавлен, и от его контроля мало что сохранилось…       Он сказал, повторяя за Таном:       — Завтра нам умирать…       — О, — усмехнулся Тан с надрывом, — смерть покажется вам избавлением, когда все мои видения обретут плоть. И вы будете молиться, чтобы не знать ни меня, ни дня, который определит весь наш путь…       — Для молитв уже поздно, — сказал Атэ. — Ваша проблема, Тан, в том, что вы считаете: у кого-то есть выбор… После встречи с вами. Но выбора нет. У меня даже больше, чем у остальных…       Тан его отпустил. Неприятная правда для них обоих заключалась в том, что Тан испытывал зависть к тому, что Атэ мог бы вписаться. И стыд перед ним за самого себя. И сожаление… А все его сложные чувства всегда превращались в гнев. Как в единственное, что он мог себе позволить. Как единственное, чему он не умел в себе сопротивляться.       Рука Атэ, которую он не заметил, вжав того в стену, продолжала лежать на его груди и гербе, запрещая сильней приближаться. Атэ тоже пытался найти хоть какое-то расстояние, которое могло бы его уберечь… но не так, как Тан. Сердце под ладонью Атэ загнанно колотилось.       Атэ спросил его тише:       — Хотите знать, когда я понял, что для меня всё предрешено? Когда увидел вас первый раз. На вашем лбу нарисовали символ кровью. И шаман сказал: «Вам уготована тяжелая судьба». Я буду с вами… хотите вы того или нет.       Обреченный и глупый Атэ…       Он снова приблизился к хищнику. Лбом к его лбу. Пальцы Тана сжались на его форме. Затем Тан резко отшатнулся и пошел прочь. И шаг его снова стал инквизиторским: быстрым, почти бегущим.

III

      Утром горели районы. Седьмой корпус сжигал тела. Запах паленого мяса распространялся, подобно приманке. Но мутанты за стеной не реагировали на него. Они стягивались по другой причине… Им было всё равно, что есть, пока оно жило и двигалось. Если тело сгорало или если уже разлагалось — они обходили его, как предмет.       Их количество росло, и они нападали на отряды. Вокруг продолжал углубляться горельник. Новые очаги возникали то тут, то там. В штабе истерично мигала красными пятнами карта. Не смолкая, выли сирены. Всю ночь и весь день.       Вечером, когда корпус закончил гореть, послышался чудовищный, гулкий треск. С таким треском огромные глыбы камня отрываются от скалы… Это была восточная часть стены. Счет пошел на часы.