Распад. В начале был мятеж

I

      В горельнике время воспринимается по-другому. Там постоянно темно. Никогда не знаешь, сколько длится буря, кончился ли вечер и наступало ли утро. Чем глубже продвигаешься, тем сильнее теряешь связь с реальностью.       У каждого офицера на такой случай есть карманные часы со встроенным компасом. Компас на Рофире никогда не указывает на север. Всегда только на бурю: настолько она сильна. Вся аппаратура сразу сходит с ума, прерывается связь.       Сэт искал офицерские часы, пока продвигался в седьмой, но все они повыходили из строя. Поэтому, остановившись на привал, он попросил полковника сориентировать себя по времени. Сколько суток они в пути?       Доставая часы из кармана брюк, полковник обнажил руку с глубокими вдавленными внутрь шрамами. Смертник. Сэт не удивился, но, бросив взгляд на часы и вернув их владельцу, немного склонил голову и, заметив шрам возле уха, бесцеремонно отодвинул нашейный платок старшего по званию, проверяя состояние тела. Клеймо пожирателя почти дотянулось до спинного мозга. Дело обстояло скверно.       Сэт сказал:       — Вам следует отдать приказ, чтобы за вами наблюдали. Есть вероятность, что до нашей цели вы не доживете в своем уме…       Полковник сжал губы под респиратором, и Сэт прошел мимо него. Десятки темных солдатских глаз проследили за ним, как будто он обладал собственной силой притяжения, как небесное тело.       Сэт обошел конвой, осматривая арханов. Он проверил крепления, дергая и затягивая ремни. Методично и без спешки.       Когда между этим он бросил взгляд на солдат, он обратил внимание, что они тщетно пытаются добыть последние капли воды из фляг.       — Как давно? — спросил он.       И они растерялись, потому что не поняли его вопроса.       Тогда он сказал иначе:       — Чувство жажды по шкале от одного до десяти.       Услышав, что ниже восьмерки никто не ставит, Сэт снял с пояса свою флягу. Он сделал глоток первым и отдал ее солдатам. А сам пошел в сторону полковника, чтобы уведомить:       — Мне нужны два разведчика.       Под заинтересованными и недоуменными взглядами Сэт расшнуровывал термостойкие ботинки, защищавшие в горельниках от тяжелейших ожогов: на эту землю нельзя было ступить, не опалив себе ноги.       Он ступил.       Сэт спросил аратжинов, сбившихся вместе:       — Когда вы потеряли припасы?       — Это было в начале…       — Сколько дней назад?       — Около пяти…       Полковник подозвал жестом двух разведчиков, только затем спросил Сэта:       — И что вы будете делать?       Он перешел на «вы». Сэт глухо хмыкнул, выпрямляясь. В тоне его звучала и насмешка, и скука, и усталость:       — А на что похоже?       — На безумие…       К Сэту подошли два солдата, и он просканировал их ледяными глазами. Увиденное его смутило, и он потребовал:       — Специализация.       — Авангардные войска, третичная модификация тела.       Сэт вытянул правую руку ладонью вверх, и когда солдат сообразил, что шетжин требует от него того же… он, помедлив, протянул в ответ свою. Сэт задрал ему манжету. На руке он увидел чешую.       Модификация бывала трех видов. Первичная и самая простая: сущность помещалась в меч, и солдат взаимодействовал с ней через рукоять. Вторичная и более сложная: сущность напрямую помещалось в тело.       Тварь внедрялась и встраивалась в гены любого живого организма на глазах. Она видоизменяла клетки, наделяла носителя новыми свойствами и поглощала его живьем. И однажды наследникам кровавого дела Аратэя пришла в голову мысль использовать ее, чтобы скрещивать несколько видов. Получилась самая тяжелая модификация — третичная. Из-за страшных побочных эффектов ее несколько раз отменяли.       Сложно сказать, с чем генинженеры не скрещивали аратэйского солдата. Архивы насчитывали более тысячи экспериментов с разными видами животных и насекомых. Солдат третичной модификации приобретал свойства и человека, и пожирателя, и зверя… и мог менять человеческий облик при «полном обращении».       Вообще-то, «обращаться» в монстров могли и пожиратели, но это почти сразу разряжало их в ноль, поэтому обычно они не переходили в полную форму. Со скрещенными солдатами дела обстояли иначе: они не могли не обращаться, когда уровень стресса зашкаливал в их крови. Они меньше контролировали свое тело и больше поддавались инстинктам. Просто потому, что в них уже была лишь треть человека.       Почти каждый солдат третичной модификации был эффективнее в бою, чем десяток пожирателей. Но после обращения им нужен был полевой врач и немедленное хирургическое вмешательство. Сэту приходилось видеть таких солдат, не в седьмом, а вообще. Жалкое и ужасное зрелище… Вывернутые суставы, неправильно сросшиеся кости, лишние конечности, переломанные челюсти. Никакое тело с костной структурной не приспособлено менять форму… так что, когда они «возвращались в себя», им нужна была помощь. Или смерть.       В седьмом третичную модификацию отменили еще до того, как Сэт попал в плен. Он спрашивал о них. И потому, как кардинал был его куратором долгое время, почти до самого конца, тот объяснил, что писал прошение к генералу корпуса, как только заступил на службу. Он просил отменить третичную модификацию вообще. Сухим, загроможденным, крайне прагматичным тоном. В прошении он говорил: «нецелесообразное расходование лабораторных и медицинских ресурсов», «тяжелее других поддаются контролю в бою», «наименьший срок службы по сравнению с другими войсками». Он просил упразднить целое подразделение. Он просил перестать создавать солдат третичной модификации.       Генерал одобрил. Вест Ален сказал Сэту: «Хотя бы в одном своем деле я могу быть уверен». И по одному его тону Сэт понял: дело было далеко не в ресурсе. Но в людях, которые мучились при жизни и при смерти. Дело всегда только в них. Это знал каждый порядочный аратжин.       Кардиналу, как и полковнику сейчас, Сэт ничего не сказал. Он вообще ничего не комментировал. Он просто брал, что мог, находя свою выгоду в любой обстановке.       Тем более он знал особенность скрещенных с рептилиями: они хорошо ощущали температуру. Сэт тоже, но по другой причине. И он пошел вперед, привыкший, как любой командир, что люди, вверенные ему, тут же отправятся за ним.       Он спросил их:       — К чему мне быть готовым в отношении вас?       Двое солдат переглянулись между собой, и один с уважением сказал:       — Если мы обратимся, лучше вам оставить нас, — сказал один.       — Или убить… — добавил второй.       Когда Сэт обернулся, вперев в него леденящий взгляд, тот осекся, склонив голову.       Сэт уточнил:       — Это просьба?       — Вы не вытащите нас без медика, шетжин.       Сэт ответил:       — Посмотрим. Я запрещаю защищать меня в случае нападения. Это приказ.       Растерянность солдат была видна лишь по глазам за пыльными очками. Они не могли нарушить прямой приказ. Даже самый абсурдный. Но то, что требовал шетжин… самоубийство. Ради чего?.. Чтобы они не обратились? Они не могли с ним спорить или вразумлять его. Но сколько было у них желания в ту секунду...       Может, он спятил. Это объяснило бы всё. Даже тот факт, что он снял ботинки. Правда, он совсем не был похож на того, кто терпел ожоги и боль. Он вел себя обычно, даже буднично. Спокойно и рутинно, как любой разведчик: он сразу назвал свою частоту, чтобы солдаты на нее настроились.       Сказал:       — Ко мне обращаться — шетжин. Ты — Первый, ты — Второй. Я пойду прямо, Первый направо от меня, Второй — налево. В случае обнаружения любых объектов — выходить на связь. Вопросы?       — Что мы ищем?       — Мертвецов, — ответил Сэт. — Вернее, их припасы.       Они разошлись, и он пошел вперед — не как их командир, но как ищейка, как тот, кто слишком долго выживал в подобном месте…

II

      Сирены больше не смолкали. Стена разрушена. Седьмой был обречен. Вся столовая застыла в немоте. В холодном свете ламп. Среди оживших, замигавших красных сигналов тревоги.       Прозвучали первые короткие приказы. Офицеры и солдаты поднимались с мест и строились. Без паники и драмы.       В конце концов почти все разошлись, но Тан сидел, как раньше, и сосредоточенно выковыривал мясо из консервной банки.       Взвод вопросительно смотрел — на своего майора. Майор с непроницаемым лицом жевал.       Между ними было два стола. Тан сидел — за офицерским.       Не поднимая глаз на своих солдат, он произнес:       — Доедайте, — и вывел их из транса.       Тан опустошил банку и поставил. Повернул ее. Подумал: они заперты в такой консервной банке.       Все отступные пути перехвачены: им было некуда бежать — только обороняться… Мутанты осадили корпус — и часть из них уже наверняка ворвалась внутрь. Тан не лукавил, когда говорил, что знает, как им выбраться в качестве дезертиров: прорваться на арханах и бежать, будто кочевники. Проблема в том, что никто не пойдет. Даже он. В седьмом давно зачищены отступники, предатели и трусы. Уж он-то, бывший инквизитор, знал.       Мимо столовой пронесся подполковник — то ли по срочному приказу, то ли проверяя, все ли покинули свои нагретые места. И вдруг вернулся. Заглянул в столовую.       Мин Райдо. Какая встреча...       Он спросил:       — Аратжин вест Саен, ждете, когда твари сами к вам придут?       — Нет, — ответил Тан. И, подняв взгляд блеснувших глаз, сказал: — Но мои люди доедят, прежде чем вступят в бой.       Тан знал, что сейчас все силы армии не понадобятся. Бесполезно стягиваться в одном месте. И довольно бесперспективно...       Мин Райдо начал подходить, и шаг его замедлился — почти угрозой. Оперевшись ладонями на стол, он склонился к Тану и напомнил:       — Сытый солдат — слепой солдат. Но вы, как показала практика, души не чаете в слепых.       Тан уставился снизу вверх. И его нож — обычный, столовый — вонзился в руку мин Райдо, пробив ее насквозь. Тан подорвался с места и схватил его за воротник, прошипев ему на ухо:       — Над нами только боги, подполковник, но и те мертвы, а ты — в моем реестре мразей. Только дернись, сукин сын. Больше ничто меня не остановит: ни закон, ни трибунал. Я перебью вас всех, как в те года, когда был инквизитором. Пока твои глаза на месте, я советую тебе убраться. А если ты захочешь со мной драки, я покажу тебе, почему слепые преданнее зрячих и лучше поддаются дрессировке.       Тан отпустил мин Райдо и спокойно сел назад, вытаскивая окровавленный нож из чужой руки. Он демонстративно провел языком по лезвию. И тяжело произнес:       — Увидимся на поле боя.       Воцарилось молчание. Солдаты попрятали глаза, заметив, что мин Райдо посмотрел в их сторону. А Тан напряженно застыл, ожидая, осмелится ли тот еще раз подорвать его авторитет, отдав им приказ — в обход прямого командира. Осмелится ли он еще раз их послать на грязную работу. Тан тяжело дышал. И не было сомнений: еще слово — он убьет.       Он сжал нож в руке, и мин Райдо отступил. Что-то в Тане заставило его. И это что-то продавило его инстинкты. Так любой рофирянин поостерегся бы приближаться к вестнику, заметив, что клетка открыта, а птица не сводит глаз.       Мин Райдо сплюнул на стол, прямо перед Таном. Развернулся и ушел.       Тан поднялся из-за оплеванного стола, взял с другого офицерского тарелку и сел рядом со своими людьми.       Он знал, что, едва выйдет на улицу, потеряет видимость… И знал, что его гордыня сыграет с его отрядом злую шутку. Теперь, когда мин Райдо вышел, а злость перестала застилась глаза, Тан ясно видел: он никчемный командир. После его выходки солдатам придется следить, чтобы его не прикончили свои же. Тогда как их основное дело сражаться с угрозой снаружи, а не внутри, защищая вспыльчивого мальчишку.       Мин Райдо был выше Тана на целое звание. Тот должен был заткнуться и молчать. Это серьезное дисциплинарное нарушение. Он не хотел доставлять проблем своим людям... будучи одной сплошной проблемой.       Тан поднял взгляд на солдат. Те склонили головы в почтении и продолжили есть. Кое-что он не знал о них: они всегда считали его инквизитором. И лишь затем командиром. Он всё еще в их глазах стоял над остальными офицерами. Он в их глазах имел вес судьи.

III

      В вылазке Сэт не видел двух своих разведчиков. Они не видели его. Между ними было около ста метров, нестабильная связь, гул пустоши и шепот бури. Серость — без единого просвета. Дым, густой, как утренний туман… Иногда они связывались с ним, чтобы сообщить о местоположении. Иногда он корректировал их курс.       Рация была закреплена у Сэта справа, на ключице. Довольно маленькая. От нее шла трубка в респиратор. Когда он включал ее, она активировалась голосом. Потому что активировать ее касанием было неудобно, а иногда и вовсе невозможно. Звук почти всегда шел с помехами, и говорить требовалось медленно, четко и по делу. Перед началом сообщения сначала всегда уточнялось, кто и к кому обращаются. При этом во время разведки связь поддерживалась постоянно, поэтому все слышали друг друга, независимо от того, кому передавалось сообщение. Само сообщение часто повторялось и подтверждалось, чтобы избежать ошибок. Завершая сообщение, было принято использовать слово «прием». «Конец связи» мог подтвердить только вышестоящий офицер.       — Шетжин, это Второй. Внимание. В двух километрах от меня живой отряд. Прием.       Сэт остановился и тоже обратился, а затем представился:       — Второй, шетжин. В двух километрах от тебя отряд. Установи с ним связь. Прием.       — Второй. Дублирую: установить с отрядом связь. Вас понял, выполняю. Прием.       — Шетжин. Всё верно. Конец связи.       Сэт не двигался и ждал. Он уже понимал, что если недалеко от них отряд седьмого, нужно идти навстречу. В сторону корпуса и за припасами. Усиление ветра говорило ему: лучше поспешить…       — Шетжин, это Второй. Отряд седьмого. У них приказ сопровождать конвой из главного. Прием.       — Второй, шетжин. Отряд седьмого для сопровождения в двух километрах от разведки. Передай отряду, что разведка выдвигается навстречу. Оставайся на месте. Прием.       — Второй. Вас понял. Передаю отряду сообщение: разведка выдвигается навстречу. Остаюсь на месте. Прием.       Сэт подтвердил и тут же обратился к Первому:       — Идем ко Второму. Прием.       — Вас понял. Иду в сторону Второго.

IV

      Ветер уже свистел. Пепел поднялся, и видимость упала так, что даже Сэт не видел дальше собственной руки. Ничего не могло помочь в горельнике. В условиях бури даже тепловизоры выходили из строя, потому что обжигал сам воздух.       Где-то поблизости хрипели и подвывали мутанты. Их было почти не слышно через гул ветров. Связь с седьмым оборвалась, когда между ними осталось около пятисот метров. Разведчики держались рядом с Сэтом, а тот просто шел…       Он шел, как будто его не сносило назад. Он шел, как если бы его ноги не опалял жар сотен рофировых пустынь. Он шел вперед — с той же неотвратимостью и яростью, с какой буря пыталась расцарапать их тела, как тысяча демонических рук, терзающих их со всех сторон.       Но, когда они добрались до отряда седьмого, внезапно всё улеглось. Только гремел вдалеке гром.       Ноги Сэта были в мелких царапинах и крови. Но даже сквозь них проглядывала его белая кожа. Как и глаза за пыльным респиратором... Это был невысокий, худой, жилистый, необычайно выносливый и ловкий человек. Белая ядовитая змея, заброшенная в офицерскую казарму волей злых богов…       Рэс, конечно, узнал его. И растянул губы в улыбке:       — Шетжин…