Распад. В начале был мятеж

I

      Что такое горельник, знал любой курсант еще до того, как поступал на обучение. Это лавовые корни, живой и жадный организм, который, не переставая, рос и множился под землей. Солдаты замораживали его, пытаясь остановить неизбежное. Но горельник уходил вглубь и вширь. Он разрастался, огибал корпуса — а затем смыкался вокруг, как будто запирая их в ловушке. Он становился всё ближе, пока не подбирался к стенам… и тогда он влезал в них или под них — и укрепления сыпались.       — Я говорю, что, если стрелок будет метким, а вместо лука — что-нибудь покруче, можно пробить и взорвать несколько баллонов с азотом прямо над мутантами. Холодный фейерверк ослабит этих тварей. Но мне не дают ни баллонов, ни стрелков, ни сучих инженеров для одного сучего лука. Я не пойму, у них есть варианты лучше? Или миллион солдат в казармах?       Фейерверк? Скорее, облако пара. Чудотворная ледяная жидкость почти мгновенно испарялась при контакте с воздухом.       Тану сложно было представить, сколько понадобится баллонов. Вряд ли командование привлекала идея расходовать так расточительно запасы жидкого азота. А инженеры наверняка были заняты задачами куда важней: они пытались просканировать землю возле стены, чтобы понять, где делать подкоп и в каком месте обрубать корни… и как затем латать стену, остановив ее обрушение.       Нет, чисто теоретически, если азот попадет на кожу и задержится в жидком состоянии на ней в среднем секунд на пять, это может вызвать обморожение и некроз тканей. Клетки мутантов перестанут восстанавливаться, потому что их структура будет повреждена. Чисто теоретически (опять же), жидкий азот тяжелее воздуха — и начнет стелиться по земле. Но… по раскаленной земле на открытой местности с учетом довольно сильного ветра… Азот почти не задержится в жидком состоянии, если его рассеять в воздухе (а взрыв рассеет). Вокруг просто возникнет густой туман. Это быстрей заставит задохнуться, чем обледенеть: азот вымещал собой кислород вокруг… Впрочем, когда живой организм задыхается, а клетки недополучают кислород, это тоже приводит к некрозу тканей.       Рассудив, что с этим можно работать, Тан сказал:       — Найдем мин Хару. Может, он знает, кто отвечает за хранение старых аркбаллист…       — Что это такое?       — Лук, который вам нужен.       Мин Тжо не понял:       — А мин Хер — это же ваш бывший наставник?..       — Он теперь полковник.       — Ошалеть. И почему?       — Он хорошо служил седьмому. Много лет.

II

      Мин Хару отнесся к предложению со скепсисом, позвал заведующего складами: тот заранее посчитал, что баллонов им хватит максимум на три месяца обороны. Три месяца — большой достойный срок. И маленький одновременно.       — Со всем уважением, — сказал заведующий, низко поклонившись, — я бы советовал использовать баллоны по прямому назначению.       Мин Хару сказал Тану с мин Тжо:       — Вы слышали.       Мин Тжо едва сдержался, чтобы не выдать гневную тираду, и прошипел:       — Пусть наш достопочтенный заведующий посчитает в таком случае, через сколько недель закончатся солдаты, если мы будем без всякой поддержки бросать их за стены.       Мин Хару посмотрел на Тана. Они находились в одном из опорных пунктов в стене недалеко от пролома. Тан пытался рассмотреть, что происходит снизу под прожекторами.       — Аратжин вест Саен?       Тан перевел взгляд сначала на мин Хару, затем на заведующего и спросил:       — В корпусе сохранились аркбаллисты?       Тот склонил голову:       — Да. Но нет уверенности, что они в рабочем состоянии…       На такой случай у них были инженеры, и Тан сказал мин Хару:       — Вот вам план, чтобы ослабить мутантов и расчистить площадь без человеческих потерь. Но расчистить мало, нужно держать ее свободной от мутантов для работ…       — Что вы предлагаете?       — Электричество.       — Простите?       Тан переглянулся с мин Тжо, и тот сразу сообразил:       — Мутанты через время перестают регенерировать, если подвергать их высокому напряжению, это выяснили в 30-х годах и пытались использовать в обороне… Можно оградить площадь и расстрелять их сверху. Как в старые времена, когда их было слишком много.       Тан усмехнулся — и перед его глазами тут же промелькнул барьер, по которому они пустят ток.       — Понадобится сварная сетка, — сказал он. — Аратжин мин Тжо знает, где ее взять. Если мы протянем ее по периметру и пустим по ней ток, а затем включим поярче свет и расставим лучников, мы сохраним солдат.       На самом деле мин Тжо до слов Тана не знал, где ее взять, и подвис. А потом догадался, что сварную сетку, и довольно крепкую, Тан видел в стойлах ваншу.       Мин Хару не понял:       — Вы просите поставить офицеров в качестве лучников?       — Пусть займутся делом перед смертью.       Мин Хару потрясенно усмехнулся:       — И как, по-вашему, я всё это должен передать генералу?       — Как план с допустимыми потерями и сложными расчетами. Ну или можете ссылаться на мои видения…       — На видения?..       Глаза Тана блеснули в полумраке, когда он посмотрел на мин Хару и произнес:       — Я вижу, как взрываются баллоны. И монстры, побелев, теряют силы. Я вижу стену под высоким напряжением. Я вижу, что солдаты остаются живы.       Это смешно. Полагаться на такое… Но Тан произнес так убежденно, будто наблюдал события перед собой. Мин Хару тяжело, раздраженно вздохнул и пошел в штаб. Пустые разговоры с двумя обнаглевшими мальчишками и так отняли у него много времени. Проблема заключалась в том, что этот план, состряпанный на ходу, пока внушал надежды больше всего, что предлагали в военном совете…       Мин Тжо шепотом спросил у Тана:       — Вы это правда видите?       Тан утомленно попросил его:       — Не глупите.

III

      Обдумав всё и взвесив, мин Хару решил, что Тан не вызывал у командования доверия как источник его убежденности… Когда-то кардинал верил Тану и его дару провиденья. И к чему это их привело? Где теперь кайн? Где они все?       Мин Хару был одним из немногих, кто еще слушал… И потому, что он, в отличие от других, еще слушал, он исключил Тана из своего короткого доклада. Сказал только то, что у него есть решение и есть люди, которые могут взять всё на себя.       — Нам нужно расчистить площадь, чтобы как следует просканировать почву и сделать подкоп. И я знаю, как осуществить это без человеческих жертв. Но с некоторой долей безумия…       Генерал внимательно посмотрел на него и спросил:       — Вы были инквизитором?       — Да, почти четырнадцать лет.       — И полагаете, что знаете, как вам решать проблемы корпуса?       — Со всем уважением, я решаю проблемы корпуса с тех пор, как заступил на службу.       Генерала удовлетворил этот ответ, и он жестом позволил мин Хару подойти к тактической карте.

IV

      Сэт стоял босиком на пепле. Ветер развевал черное пыльное тряпье, мало похожее на форму. Его рука готова была выхватить кинжал, но стойка выражала спокойную холодную уверенность. Он смотрел отстраненно и прямо, и этот взгляд — переживший тысячу бурь — больше пошел бы древнему злому духу, чем живому человеку.       В его иссушенном теле, состоявшем из одних жил и мышц, таилось что-то, что заставило Рэса посерьезнеть. Его тянуло вниз — желанием склониться. Подчинением. Той жуткой силой, которой повиновались все солдаты за его спиной.       Рэса это насторожило, вызвало любопытство, и он сделал шаг вперед. Как к костру: чем ближе, тем горячей. Тем занятней.       — Я знал, что человеку здесь не выжить… — сказал Рэс. — Только гадал, чем же ты станешь, — он усмехнулся. — Чего же мы только с тобой ни делали… Отбивали тебе органы, ломали кости, наносили ножевые… Но ты выбирался с того света. Снова и снова. Восставал из мертвых раз за разом.       Сэт даже не моргнул. Холодные кайнэйские глаза, безумные в расчетах, следили за каждым движением. Рэс переместился так быстро, что любой обычный офицер не уследил бы. Но Сэт просто рассчитал, где он окажется, и схватил его. А затем медленно повернул к нему голову.       Чем были страшны кайны… сформировавшие культуру обучения рофирянских офицеров… они не были людьми. «Офицер, — писала шетжея Рамисса в 40 году Распада, — не человек, он — вычислительная машина, безукоризненный и безупречный ум, хладный рассудок, проводник армии, судья над миром».       Рэс видел Сэта на тренировках с пожирателями: он научился их ловить раньше других, он мог предсказывать любое их перемещение, и никогда не раскрывал секрет. Его глаза… они всё видели… и потому казались его однокурсникам такими жуткими, такими… потусторонними.       Как другие глаза. Золотого цвета.       Рэс оскалил зубы:       — Перед этим рейдом он пришел ко мне… Провидец.       От Рэса не укрылось, как едва заметно дрогнули пальцы, стиснувшие его форму, и он, нащупав что-то, приблизился почти вплотную.       — Он сказал, что видит лишь тебя и смерть. Но я-то знаю, Сэттис, не тебя и смерть. Тебя как смерть… Ты — смерть.       Глаза Сэта блеснули холодным безумием. Его свободная рука — его левая рука — схватила Рэса за глотку. Твердая и костлявая… Она давно была мертва, но почему-то подчинялась воле обладателя. Пальцы казались ледяными.       Сэт улыбнулся. Это было слышно в его голосе, шипящем через респиратор, сочащимся, будто яд:       — Из всех офицеров на земле… мне попался тот, кто больше всех боится умирать. Я не встречал никого другого, кто чувствовал бы приближение конца так остро. Ну. Скажи мне теперь, что ты чувствуешь?       Холод.       Будто эта мертвая рука… вынимала из Рэса тепло.       Сэт приблизился к нему и процедил:       — О, какова ирония, что ты, всю жизнь сидевший в самом безопасном месте, лишь бы продержаться дольше остальных, теперь в отряде смертников… Сколько тебе осталось? Я провожу тебя в последний путь.       Рэс вырвался, занес кинжал. И его лезвие звонко ударилось о перебинтованную левую руку. Как об камень. И неживые пальцы проскользили вниз, пропуская лезвие между собой. С характерным звуком… трения чего-то твердого — о металл.       Тело Сэта не было ни телом пожирателя, ни телом скрещенного, ни телом человека. Но чем он был — не знал даже Рэс, который знал, казалось, всё и даже больше.       Сэт приказал ему:       — На колени.       Какой-то капитан. Отстраненный от службы три года назад. Давно похороненный альянсом. Вычеркнутый из всех списков. Приказал старшему по званию. Рэс глухо усмехнулся. Он не подчинился, но сущность, почти занявшая всё его тело, — да.       Сэт ослабил его респиратор, выпуская отфильтрованный воздух, и сбросил на шею, обнажая его лицо. Рэс задержал дыхание, а Сэт склонился ниже:       — Сделай вдох.       Рэс не подчинился, но его легкие — да.       — Когда я обучался, — сказал Сэт тише, очень медленно, с расстановкой, — я молился. Каждый вечер. Я думал: мне плевать, какой будет цена… Лишь бы я дожил до звания. Я молился смерти. Я просил ее: «Обойди меня еще раз».       Рэс задыхался и хрипел. Отравленный воздух входил в его организм, и глаза застилали слезы — от удушения и яда.       Сэт склонился к нему ниже, осматривая его шею, по которой уже ползло клеймо пожирателя, как сопротивляются ей живые, напряженно вздувшиеся вены. Тварь пыталась захватить тело. Но Рэс сдерживал ее силой воли. Бесполезная и отчаянная борьба человека с судьбой…       Сэт продолжил:       — Я просил смерть не приходить ко мне столько раз, что, когда мой час всё же настал, она не появилась. Я умирал. Мое тело умирало. Несколько дней, ночей и бурь я задыхался и захлебывался кровью… Не знаю, сколько времени я ждал. Не знаю, сколько раз переставало биться мое сердце — и запускалось снова. Оно запускалось снова, и агония продолжалась. Бездна, в которую не сорваться. Боль, от которой не убежать. Сонный паралич… И я впервые изменил себе. Впервые попросил ее: пусть забирает. И знаешь, что случилось?       Рэс бы спросил усмешкой: «Ты окончательно рехнулся?» — но он не мог произнести ни слова.       Сэт прошептал:       — Я не умер. Ни через день, ни через два, ни через год… И после этого я перестал ее бояться… ощущать ее присутствие… Она лишила меня дара избавления. Но я… я — милосерднее, чем смерть.       Сэт поднял респиратор на лицо Рэса, подключая обратно. А затем провел рукой по его волосам, как проводит отец — по голове ребенка. Он сказал:       — Ты сопроводишь конвой из главного в седьмой, и всё закончится.       Рэс судорожно вдохнул очищенный воздух. Прикрывая глаза — от тяжелого облегчения, граничащего с чувством, что он теряет сознание.       Затем, отдышавшись, он севшим голосом произнес:       — Она может не сработать… Эта бомба… Как думаешь, каковы шансы, что первая попытка главного запустить нечто подобное увенчается успехом?..       Ни одно слово Рэса до сих пор не выводило Сэта из себя. Но догадка о бомбе — вывела.       Рэс увернулся от удара и поднялся. Поднявшись, он оказался выше на полголовы. И с высоты своего роста он сказал с большой долей злорадства:       — Может, она взорвется. А может, шетжин, смерть снова обойдет тебя. Как она делала всю твою жизнь.       У Рэса были свои цели. Он знал: Сэт — единственный, кто сможет провернуть эвакуацию седьмого. А еще он знал, как любой офицер, рассматривавший варианты, что есть только один способ вообще такое провернуть — верхом на арханах. Но никто в корпусе не провел бы их по горельнику, как кочевник. И никто в корпусе не подставил бы под удар всю армию. Как только Сэт выведет седьмой, они все — обязанные умереть — мгновенно станут дезертирами и попадут под военный трибунал. Они станут предателями. Альянс объявит на них охоту. Никто бы не подставил так собственных людей. Кроме Рэса и Сэта.       — Как думаешь, шетжин, зачем они везут бомбу так далеко? Зачем такие риски? Это экспериментальное оружие. Мы — их испытательный полигон. Но правда в том, мой друг, что нет гарантий… Нет, ты, разумеется, можешь проверить бомбу в деле. Но, полагаю, у тебя три варианта. Первый: она может не сработать вовсе. Второй: она может сработать не так, как задумано. Третий: она сработает, и все умрут, а ты останешься… Почти при любом раскладе у тебя исчезнут рычаги давления на главный. Но пока что у тебя их тоже целых три: бомба, конвой, седьмой. Я предлагаю тебе сделку. Как в старые добрые.       Рука Сэта сжимала рукоять кинжала. До того, что пальцы у него мелко дрожали от длительного сильного напряжения.       Он прошипел:       — О чем ты просишь?       — О свободе. Ты выведешь седьмой, и я уйду своей дорогой.       — И зачем же, — усмехнулся Сэт, — одиночке и гниде спасать седьмой?       — Потому что один я тебе не сдался.       Сэту никто не сдался. Седьмой тоже… Но он замолк.       Рэс перешел на серьезный тон:       — Я плачу тебе всеми этими людьми. Я тебе в руки, Сэттис, сейчас отдаю армию, оружие и того ублюдка, который нам тебя пообещал. И в сущности мне наплевать, зачем ты их возьмешь. Но я знаю: отказаться ты не сможешь… А я просто хочу выжить.       Сэт уточнил:       — Ты платишь тем, чем не владеешь? Интересно…       — Нет, Сэттис, я плачу тебе ключом от стойл, в которых должна лежать мертвая королева… Остальное ты просто возьмешь.       Рэс аккуратно опустил руку в нагрудный карман и под ледяным взглядом вынул ключ.       Арханов не подвергали протоколу ликвидации, но их королеву, единственную самку — да. Она больше была не нужна для потомства… Это и означало конец для варнийцев.       Рэс дал понять: королева жива… Кроме того, он сказал достаточно, чтобы стало ясно: протокол был запущен, а значит, с корпусом почти покончено.       Сэт тяжело дышал, и дыхание его звучало механически — через фильтры. Но раз он всё-таки дышал, он не был мертвецом.       Он перевел взгляд с ключа на Рэса. Он не понял, но голос его был не вопросительным. Он утверждал:       — Тебе осталось жить месяц.       — О, это уже не твоя забота… Просто выведи меня отсюда.       Сэт отступил. Может, он и не хотел быть кайном и легендой. Может, всё, о чем он мечтал, — покой. Но в ту минуту… мертвые боги хохотали в своих могилах. Над его жалкими попытками стать человеком. Рэс не ошибся… Потому что ум — канэйский и безумный — знал, что делать с бомбой, армией, альянсом и Рофиром.       Тотальная утилизация. Глобальная эвтаназия. Месть за надежду. Смерть.       Рэс был прав насчет Сэта: тот окончательно рехнулся. После всего, что с ним случилось, он был типичным кайном — худшим изобретением Рофира. Совершенной смертоносной машиной, первоклассным хищником. Механизмом самоуничтожения — всего живого. Еще древние говорили, что кайны были рождены только затем, чтобы добить тех, кого не смог сам Рофир.