(the heart i wanna hear) When I Fall Asleep

      Юнги осторожно опускает желтый цветок рядом с фотографией своей сестры на залитую солнечными лучами могилу, тяжело вздохнув. Кристально ясное и чистое небо над головой ослепляет. В нескольких шагах раздаются тихие всхлипы, переходящие в сильную икоту, но ему не нужно оборачиваться, чтобы удостовериться, что это Ынха рыдает за его спиной. Юнги запрещает себе плакать, хотя грудь уже давно сдавило, а к горлу подступили слезы. Плохая привычка, оставшаяся у него еще с детства, — не показывать своей уязвимости перед другими людьми, даже когда сердце нещадно болит, а осколки души умоляют об обратном.       Он не плачет, разговаривая с могилой сестры. Не плачет, когда спрашивает, как у нее дела, и когда признается, как сильно он по ней скучает. Дни пролетают, но живущая в нем печаль останется с ним навсегда. Минул год с тех пор, как ужасная трагедия унесла жизни людей, забрав и его сестру. Юнги чувствует некоторое успокоение, когда подошедшая к нему Ынха его обнимает, хлопая по спине, и говорит: «Все пройдет». Но Юнги уже ни в чем не уверен. Он не знает многих вещей о жизни и о смерти — наверное, именно поэтому не может найти подходящих слов для ответа.       Он проводит на кладбище целый час, смотря в никуда. Птицы вокруг щебечут, погода радует своей теплотой, на небе нет ни облачка. По крайней мере, сегодняшним днем Юнги будет не единственным, кто не прольет и слезинки.       Ынха берет его за руку, когда они направляются к выходу. Петляя по дороге между давно утерянными душами, Юнги чувствует, как его сердце начинает протестующе ныть, и он без особой на то причины решает обернуться, словно бы откликаясь на чей-то зов. Перед одной из многочисленных могил он замечает кого-то еще: парень плачет, как и обнимающая его женщина — и если бы не знакомая куртка, Юнги бы подумал, что это просто скорбящий молодой человек. Но он узнает вещь и, развернувшись, прибавляет шагу, лишь бы разрывающееся при виде рыдающего Чонгука сердце перестало болеть так сильно. Он крепче стискивает ладонь Ынхи, нуждаясь в поддержке, и погружается в глубокие размышления, до сих пор слыша чужой отдаленный плач из-за безутешного горя.       Застывший перед глазами образ ссутуленной фигуры не покидает его ни когда он возвращается домой, ни когда засыпает.

***

      — Как поживаешь?       Юнги сидит за столом с зажатой между губами сигаретой и стаканом ледяной воды в одной руке, пока его лучший друг, Намджун, смотрит на него так пристально, словно хочет прочитать его мысли.       — Завален работой, — отвечает Юнги, исправляя ошибки в тетрадях и листах с проверочными своих учеников как из школы, так и из университета. — Прости, — он указывает кивком головы на разбросанную по столу макулатуру, — за то, что редко отвечаю на звонки в последнее время. Ты и сам знаешь.       — Знать-то знаю, — Намджун вздыхает, — но я беспокоюсь о тебе, Юнги.       — Тут не о чем беспокоиться, — отмахивается он, пытаясь подобрать дальнейшие слова. — Я в порядке. У меня все хорошо.       Намджун чуть наклоняет голову, наблюдая за Юнги, который пытается разобрать чей-то неряшливый почерк, нахмурив брови.       — Может, возьмешь отпуск? Думаю, так будет лучше.       — Джун, — Юнги поднимает на него глаза, хмурясь еще сильнее. — Я не могу. Если у меня появится много свободного времени, я останусь один на один с собой и у меня больше не будет никакого отвлечения. Ты же знаешь, что происходит, когда я надолго остаюсь один.       — Да-да, но я не про это, — Намджун снова тяжело вздыхает. — У тебя нет того, с кем... Ну, человека, с которым ты мог бы проводить время..? Кого-то вроде-       — Вроде кого? — Юнги приподнимает бровь. — Возлюбленного?       — Возлюбленного.       Юнги не шевелится, блуждая глазами по беспорядку на столе. С губ слетает вздох, похожий на тот, что вырывается из тебя, когда ты тоскуешь по потерянному любимому человеку. Но дело в том, что он никогда не влюблялся, ни разу за целую жизнь. Может, этого ему и не хватает? Не человека, а самой любви?       — Нет, мы с Ынхой решили ни с кем не встречаться, чтобы растить ребенка без ссор и конфликтов.       — И ты считаешь это правильным решением? — спрашивает Намджун, наморщив лоб. — Хоть у тебя и будет семья, ты отречешься от огромной части своей жизни, Юнги. Части, в которой нуждаются почти все, и ты не являешься исключением.       — Это непросто, — Юнги качает головой, совершенно позабыв о работах учеников. — Что если я влюблюсь в человека, который не сможет войти в мое положение? Я собираюсь построить совместную жизнь с Ынхой, Джун. У нас будет ребенок, и если у меня кто-то появится... Ты правда думаешь, что этот человек сможет правильно понять ситуацию? Думаешь, кто-то захочет погрязнуть во лжи?       — Ты говоришь о том, что еще не произошло, и принимаешь решения за того, кого еще нет в твоей жизни. Я и не говорю, что будет просто, потому что жизнь — штука не из легких. Но я прошу тебя, не отказывайся от самого себя только потому, что ты боишься будущего. Если в твоей жизни появится человек и ты почувствуешь, что он тот самый... Юнги, не отталкивай его. Ты заслуживаешь любви, заслуживаешь быть любимым, как и все люди.       Юнги закусывает нижнюю губу и прячет от Намджуна взгляд, боясь посмотреть правде в глаза. Он снова пытается занять себя проверкой работ, но, как только натыкается на написанное на листе с одним из проектов имя, его охватывает чувство, которое он не в состоянии описать. Чон Чонгук. У него спирает дыхание. Вернув внимание к Намджуну, Юнги даже не подозревает, что собственные глаза выдают все его самые сокровенные тайны.       — Ынха... — он прочищает горло, стараясь отвлечься от мыслей о своем ученике. — Ынха копит деньги на суррогатное материнство. Она не позволила мне взять все расходы на себя, мы будем платить наполовину, поэтому это займет какое-то время. Думаю, мне нужно обо всем подумать еще раз.       Намджун кивает, не отрывая от него взгляда:       — Тебя беспокоит что-то еще?       Юнги напрягается и слишком поздно понимает, что краснеет, продолжая вглядываться в написанное на бумаге имя.       Он не разговаривал с Чонгуком с того самого дня. На следующей неделе после случившегося Чонгук не пришел ни на один урок истории, но в разговоре его одноклассников Юнги услышал, что он посещал остальные занятия в стандартном режиме. А несколько дней назад, в понедельник, Чонгук, опоздав на пять минут, подошел к нему и молча вручил законченный проект, даже не удостоив его взглядом. Юнги до сих пор раздирают противоречивые чувства. Пересекаясь с ним в коридорах, Чонгук тоже не обращал на него никакого внимания — он как будто бы стал пустым местом.       В этом нет ничего страшного. Юнги больше не боится ненависти своих учеников: за годы преподавания он научился с этим мириться. Подростки нередко принимают все близко к сердцу, и его к ним отношение может вызывать негативные эмоции. Юнги спокойно к этому относится, потому что сам когда-то был таким же.       Нет ничего страшного в том, что Чонгук теперь ненавидит и его, и преподаваемый им предмет. Это не должно его задевать, но иногда все происходит совсем не так, как хотелось бы.       — Сейчас я... — Юнги останавливается. — В последнее время я никак не могу перестать думать кое о чем. Не знаю, как объяснить.       Намджун ничего не говорит, но смотрит на него взглядом, внушающим доверие.       Прикусив губу, Юнги начинает перелистывать страницы проекта Чонгука и, скользнув взглядом к фотографии, давится воздухом. Конечно, он догадывался, что его ученики проявят креативность и их работы будут великолепными, но работа Чонгука... Она превзошла все его ожидания. Прекрасный ракурс, композиция, мельчайшие детали — Юнги восхищен. Чонгук выбрал Ареса Людовизи, величественную статую древнегреческого искусства, предположительно изображающую юного бога войны, который восседает на трофейном оружии, отдыхая после битвы. До этого момента Юнги думал, что Чонгук был немного застенчив, однако обнаженное тело и единственный кусок ткани, прикрывающий пах, наводят его на мысль об обратном. Несколько солнечных лучей ложатся на его грудь и руки — Чонгук сияет, словно он и есть само божество. Фотография отлично передает непринужденную позу и исходящее великолепие, несмотря на то, что все существо источает пугающую силу и решительность, пробуждающие желание.       Эта работа вызывает столько эмоций, что покрасневшему Юнги приходится отвести взгляд. Он и забыл, что Намджун все это время был рядом.       — Да... так о чем это мы? — Юнги не только забыл, на чем остановился, но и перестал замечать весь мир вокруг, заглядевшись на молодое тело и искусные черты. — Прости.       — Похоже, ты сходишь с ума, — смеется Намджун, качая головой. — Ты хотел рассказать мне о том, что тебя беспокоит.       Юнги поджимает губы. Забавно получается: только что он забылся в человеке, о котором и должен был рассказать.       — Кажется, я допустил ошибку кое с кем, — негромко говорит он, не в состоянии спрятать стыд в голосе, который, он уверен, Намджун моментально замечает.       — С кем?       — Я не могу тебе сказать, однако... — прикусив кожицу на пальце, Юнги отводит взгляд. — Этого не должно было произойти, потому что это неправильно. С позиции морали.       Намджун прищуривается, пытаясь понять, о чем он говорит:       — Этот человек... Он намного старше?       — Наоборот, — Юнги нервничает, — он намного моложе.       — Юнги, — Намджун округляет глаза. — Только не говори мне, что он не-       — Да нет же, Джун. Он совершеннолетний.       — Черт, ты меня напугал, — Намджун кладет ладонь себе на грудь. — Но в чем тогда дело? Сколько ему?       У Юнги сводит желудок при воспоминании о той ночи. Боже, как бы ему хотелось отмотать время назад и исправить все то, что он говорил и делал с Чонгуком. Накрыв лицо ладонями, он практически ложится грудью на стол, простонав от боли.       — Мне стыдно говорить о его возрасте вслух, — признается он, не поднимая глаз. — Ничего такого не произошло, и все же лучше бы этого не случалось. Я был пьян, он меня узнал, мы танцевали вместе, и всю ночь я к нему приставал. Мне даже... — Юнги молчит некоторое время, зажмурив глаза. Сердцебиение и взмахи крыльев порхающих бабочек сливаются воедино. — Мне приснилось, что я его поцеловал.       — Юн... — начинает Намджун. Юнги уже знает, что последует за этим мягким тоном. — Так он тебе нравится? Но ты боишься в него влюбиться?       — Нет, — слишком резко говорит Юнги, качая головой из стороны в сторону. — Он... нет, ни в коем случае. Этого не может быть, он мне не нравится.       — Почему не может? Он даже снился тебе.       — Потому что, — Юнги взмахивает руками от досады. — Я знаю, что этого не может быть, а еще знаю, что этого также никогда не произойдет.       — Он один из твоих учеников? — спрашивает Намджун. Юнги чуть ли не подскакивает на стуле.       — Что? — у него перехватывает дыхание. — Не неси чепухи, Намджун.       — А ты не смотри на меня так. Скажи: да или нет?       Юнги не может нагло врать, потому что знает, что толку от этого будет ноль: для Намджуна он как открытая книга, а ложь в глаза сделает все только хуже. Он готов поднять белый флаг. Неуверенно кивнув, Юнги закрывает лицо руками и жалобно вздыхает. Ему больно. Комната погружается в тишину — слышно лишь, как Холли бежит к лестнице и как тикают небольшие настенные часы. Внутри него зарождается тревога, но прежде чем она успевает разрастись, чужая рука, коснувшаяся его ладони, помогает вернуться в реальный мир, в котором Намджун излучает только спокойствие.       — Послушай, Юнги, я никогда не буду тебя осуждать. Я хорошо знаю тебя — ты неплохой человек. В глазах других людей это может показаться неправильным, но если ты что-то чувствуешь к этому парню, что ты можешь с этим поделать? — Намджун гладит Юнги по ладони, задевая рукава его тонкой рубашки. — И если он чувствует к тебе то же самое, ты не должен испытывать вину. Я не говорю тебе просто смириться, но не стоит корить себя за то, что ты человек. И если ты все же что-то для себя решишь, я всегда буду на твоей стороне. До тех пор, пока ты будешь счастлив.       Юнги поджимает губы в тонкую линию и опускает голову, кивнув. Хоть его сердце колет, хоть ему все еще хочется сказать: «Я ничего к нему не чувствую», — он молчаливо принимает слова Намджуна. Юнги ценит его мнение, несмотря на то, что ему становится стыдно за собственное поведение. Это не должно быть проблемой, тем не менее это все еще проблема, и ему нужно как можно скорее решить, принимать свои чувства или все-таки отпустить.       Вскоре Намджун уходит. Он разговаривал с ним таким ласковым тоном, что Юнги с непривычки чувствует себя в большей защищенности, оставшись один. Он снова пытается загрузить себя работой, проверяя проекты и домашнее задание учеников, хоть и знает, что это мимолетная отсрочка: добравшись до работ Чонгука, он не сможет игнорировать свои чувства.       Ему предстоит много чего обдумать. Сейчас в его голове крутится целый ураган мыслей: год со смерти сестры, Ынха и их будущий ребенок и ко всему прочему добавляется эта глупая заинтересованность Чонгуком, включающая в себя горечь из-за того, что его перестали замечать. Юнги надеется, что последнее — это временное положение вещей, и он как-нибудь сможет его перебороть.       Однако когда он, лежа на диване, тянется к листу с работой Чонгука снова, его сердце считает иначе. Юнги не может перестать тяжело вздыхать, смотря на прекрасную фотографию своего ученика, изображающего бога. Ему нравится застывшее на его лице выражение, и чем больше он об этом думает, тем сильнее убеждается в своем поражении.       Может, извиниться перед Чонгуком еще раз? Будет ли это считаться за «не переступать черту дозволенного»? В конце концов, он сам оттолкнул Чонгука. Но Юнги не хочет, чтобы его ненавидели, чтобы его ненавидел он, потому что это кажется неправильным. Он хочет все исправить, даже если в этом нет никакого смысла.       Так он и решает поступить. Юнги находит имя Чонгука в телефоне, но никак не может придумать подходящий предлог своему сообщению. Он даже не замечает, как трясутся руки и как сильно ноет закушенная губа. Когда он опускает взгляд себе на колени, где лежит чужая фотография, к нему в голову приходит одна идея, как можно завязать разговор. Юнги: Привет, Чонгук. Я только что проверил твою проектную работу и хочу тебя поздравить: ты отлично потрудился. Фотография и теоретическая часть выполнены превосходно.       Юнги жмет «отправить» и, положив телефон себе на живот, соскальзывает по спинке дивана. Лицо горит, а сердце бьется так сильно, что становится страшно. Ожидание мгновенного ответа кажется таким глупым. Он не должен так себя чувствовать и спустя минуты тишины уже начинает сожалеть о содеянном.       — Ты такой тупица, Мин Юнги, — говорит он сам себе, простонав от отчаяния. Он и правда не понимает, почему нервничает из-за какого-то сообщения, почему так себя ведет. Чонгук даже не нравится ему в этом самом смысле, так почему же получить от него ответ кажется таким важным?       Он продолжает ждать, ждать, ждать. Когда сообщение отмечается как прочитанное, Юнги начинает волноваться еще сильнее. Снова ждет.       Но ответ так и не приходит.

***

      Неделю спустя на юбилей школы была запланирована экскурсия для старших классов: поход в несколько музеев и парк аттракционов. Юнги редко составляет компанию другим преподавателям на подобных мероприятиях, поэтому сейчас у него, окруженного кучей учеников, разболелась голова. Сегодня из-за плохого самочувствия он был более молчаливым, чем обычно. У Юнги нет желания ни поддерживать громкую болтовню своих коллег, ни следить за подростками, пока те не заблудятся или что-нибудь натворят. Он хочет вернуться домой, устроиться поудобнее и начать читать какой-нибудь роман. Или, быть может, разрыдаться без всякой на то причины.       В музеях много учеников подходят к нему и спрашивают, что он знает о картинах и скульптурах, стоящих в разных залах. Поэтому ему приходится говорить, говорить и еще раз говорить, пока в горле не начинает першить. Некоторые преподаватели тоже останавливаются, чтобы послушать его речь, но одна конкретная группа учеников постоянно отдаляется от всех остальных. Чонгук начал проводить больше времени в компании Хосока, Сонхи и Ян Ми, которым, по всей видимости, было намного интереснее изучать историю того или иного произведения искусства самостоятельно, чем слушать его рассказы. Юнги не может их винить: сегодня скучно даже ему самому, поэтому в его голосе нет привычного энтузиазма.       Он сохраняет дистанцию с Чонгуком, хотя в этом нет особой необходимости: тот сам его избегает, притворяясь, что его не существует. Из-за случая с сообщением Юнги чувствует себя униженным. Его это задело, как бы он ни пытался убедить себя в обратном. Но, наверное, это к лучшему. Ничего страшного. Так будет лучше.       Они гуляют по разным местам, день продолжает тянуться, такой же яркий, как и смех учеников. Обычно вечером у Юнги появляется возможность расслабиться, он не выходит из дома, звонит кому-нибудь или просто гладит пушистого Холли, однако сегодня он чувствует опустошение. Ему нужно побыть в одиночестве. Присутствие Чонгука где-то поблизости является постоянным напоминанием о повисшем между ними напряжении, которое лишь сильнее заставляет его думать не о том. Это он во всем виноват: Юнги сам попросил Чонгука со всем завязать, попросил вести себя как положено ученику. Интересно, Чонгук уже начал питать к нему неприязнь? Держит ли он на него обиду?       Юнги вздыхает. Его должно радовать то, что Чонгук теряет к нему интерес, но на данный момент это, наоборот, лишь удручает. Здесь он бессилен.       Может, ему стоит обратиться к психотерапевту? Или к Намджуну? Нет, вариант с Намджуном рассматривать нельзя: он лишь убедит его в том, что в его чувствах нет ничего плохого. Юнги нужно взять в руки черную книгу и выплеснуть на страницы все, что гложет его сердце. Только так он сможет-       — Господин Мин? Вы слушаете?       Юнги возвращается из своих мыслей в реальный мир. Громкое щебетание учеников заполняет уши, но в самую первую очередь он сталкивается лицом к лицу с одной из своих коллег, растерянно смотрящей на него.       — Да... Нет, — Юнги виновато качает головой. — Извините, госпожа Мисук, я задумался. Не могли бы вы повторить?       Хмуро на него взглянув, она говорит:       — Мы собираемся в парк. Ученики уже садятся в автобус.       — А, хорошо, — кивнув, Юнги следует за толпой к припаркованному автобусу.       Сам он приехал сюда на своей машине, нагрузив ее водой, напитками и снеками на тот случай, если кто-нибудь проголодается. Подойдя к месту сбора, Юнги останавливается рядом, следя за тем, как подростки по одному залезают внутрь автобуса. Краем глаза он замечает, как один из преподавателей разговаривает с группой учеников в стороне, а затем видит, как один из них отступает в сторону и качает головой. Чонгук. Почувствовав острое беспокойство, Юнги говорит всем быстро рассаживаться по местам и подходит ближе к Чонгуку и его одноклассникам.       — Что произошло?       — Он не хочет ехать на автобусе, — другой преподаватель недовольно хмурится.       — Он их боится, — добавляет Сонхи, поджав губы.       — Не боюсь, — слова Чонгука выходят настолько тихими, что в большей степени они напоминают неразличимый шелест. Юнги мрачнеет.       — Но как ты добрался сюда?       Чонгук делает глубокий вдох. Его глаза продолжают метаться из стороны в сторону, тело трясет — у него в любую секунду может начаться приступ панической атаки.       — Не на автобусе, — отвечает он. — Меня привезла мама.       Кивком головы Юнги дает знать, что услышал его. Трое друзей Чонгука продолжали стоять рядом, как будто бы могли ему чем-то помочь. Юнги уже успел отметить, что Чонгуку не нравится находиться в центре внимания — особенно, когда он чувствует себя сломленным.       — Садитесь в автобус, — обращается он к троице и, посмотрев на другого преподавателя, добавляет: — Вы тоже можете идти, я обо всем позабочусь.       — Вы уверены? Может, лучше позвонить его маме?       — Будет видно. Я догоню вас, — махнув рукой, он провожает взглядом их удаляющиеся спины и подходит ближе к Чонгуку, чтобы поговорить с ним наедине. Вместе они двигаются к машине, но Чонгук на него не смотрит, даже когда Юнги мягко произносит: — Хочешь, я наберу твоей маме, чтобы она за тобой приехала?       Чонгук молчит. Складывается впечатление, что у него не осталось сил даже на небольшую фразу.       — Я в норме, — наконец шепчет он, пытаясь прочистить горло, но вместо этого сипло хрипит. Этот звук причиняет Юнги боль.       — Как насчет машины? Сможешь в ней ехать?       Видно, что Чонгук колеблется, но в конечном итоге утвердительно кивает и моргает несколько раз, словно бы стараясь не потерять сознание. Юнги поджимает губы, молча открывая ему дверь, и когда Чонгук уже собирается сесть, их глаза встречаются первый раз за целый день. Юнги не знает, что это значит и почему это вызывает совсем иные чувства. Зрительный контакт длится едва ли секунду, но ему хватает и ее, чтобы внутри всколыхнулось что-то отдаленно похожее на стыд. Чонгук захлопывает дверь, а немного остолбеневший Юнги огибает автомобиль и садится за руль.       На протяжении всего пути к парку аттракционов заполнить повисшую тишину не может даже звук гудящего мотора. Юнги ощущает возникшую неловкость каждой клеткой своего тела, чувствует, как она струится по венам, и от этого ему еще сильнее хочется закричать во весь голос, разрушив выстроенную между ними стену. Вдалеке виднеется уехавший раньше автобус, но все внимание Юнги сейчас обращено только на Чонгука, который все так же учащенно дышит, ерзая на сидении рядом.       — Вдохни через нос и выдохни ртом, только медленно, — советует он, заметив, что Чонгук даже не задерживает воздух в легких, сразу же выдыхая.       Чонгуку не нравится данное замечание: это хорошо видно по его сведенным на переносице бровям. Тем не менее он следует совету, стараясь восстановить дыхание, и уже через некоторое время откидывается на спинку сидения, окончательно успокоившись. Держащий в тисках приступ паники отступает. Наконец догнав автобус, Юнги паркуется и, отстегнув ремень, поворачивается назад, чтобы найти бутылку воды.       — Выпьешь воды? Тебе станет лучше, — он копается в лежащих на заднем сидении коробках.       — Не нужно, — пробормотав, Чонгук начинает возиться с ремнем безопасности, пытаясь его отстегнуть.       — Пить воду важно, Чонгук. На улице солнце, к тому же ты чуть ли не-       — Я же сказал: не нужно! — уставший голос Чонгука срывается на крик. Испугавшись, Юнги хмурится, смотря на своего ученика, но тот избегает его взгляда и почти что ломает ремень, резко отстегивая. — Спасибо, но мне ничего от вас не нужно. Тем более ваша жалость.       Не проронив ни слова, Юнги наблюдает за тем, как Чонгук открывает дверь, вылезает из машины и присоединяется к своим одноклассникам. Он смотрит ему вслед через окно, пока его фигура не становится все меньше и меньше. Боль в груди уже глубоко укоренилась. Какое-то время Юнги сидит неподвижно. В голове у него полная неразбериха, словно кто-то специально взял и нарушил привычный порядок мыслей. Болезненный жар медленно поднимается откуда-то из живота и ударяет в голову, в горле становится сухо. От чужих слов у него кружится голова.       Неужели Чонгук правда так считает? Что он питает к нему жалость? Юнги никак не может понять, в какой именно момент его искреннее волнение стало называться жалостью? Однако он также не может винить Чонгука, ведь он здесь единственный, кто постоянно причиняет ему боль, сам того не зная. От неправильности происходящего сворачивает все внутренности.       Он мог бы повысить голос и поставить Чонгука на место за то, что он разговаривал с ним таким тоном. Мог бы, но не может — Юнги не может так поступить. Наоборот, он ощущает себя разбитым и огорченным, будто только что выслушал целую лекцию за свой совершенный ужасный поступок. Пробежавшись ладонью по лицу, он замечает, как она мелко подрагивает от бурлящих внутри эмоций. Ему не было бы так больно, если бы он надоел какому-нибудь другому ученику. Однако эта боль, она другая. Она вмещает и разочарование, и презрение к самому себе. Это мерзкое чувство не сводит с ума — оно незаметно ломает тебя изнутри.       Собравшись с силами, Юнги наконец выходит из машины, забирая с собой коробку со снеками и напитками. Он надевает кепку и прячет лицо за маской, подходя к остальным преподавателям, будто ничего страшного не произошло. Сидеть в салоне машины бессмысленно: мир вокруг продолжает идти вперед. И даже если Юнги больно, ему нужно делать свою работу.       Ученики продолжают дурачиться. В парке спокойно, несмотря на окружающий шум: громкие звуки, крики, доносящиеся со стороны самых страшных аттракционов, чей-то заливистый смех. Со своего места Юнги находит взглядом Чонгука и его компанию, расслабленно бродящую вокруг. Поняв, что Чонгук чувствует себя не очень хорошо, его друзья не отходили от него ни на шаг. Юнги должен чувствовать облегчение, смотря за тем, как другие люди готовы протянуть ему руку помощи и оказать поддержку, когда тот в ней нуждается. Он не может заботиться о Чонгуке, потому что это не его дело. Данный факт отчего-то удручает еще сильнее.       Если ему хотелось уйти отсюда раньше, то сейчас все стало только хуже: ему хочется сбежать. Сердцебиение успокоилось, словно сам орган устал от той встряски, когда Чонгук находится рядом. Юнги убеждает самого себя, что все пройдет, что Чонгук не станет тем человеком, который разобьет его сердце вдребезги.       Однако по мере того, как плавно течет день, а в его сторону не бросают ни одного хотя бы крохотного взгляда, Юнги начинает сомневаться в этом все больше и больше. Он уже попал под чужое влияние — из этой пропасти нельзя выбраться.       Он же не слепой, чтобы не заметить, насколько Чонгук красивый и привлекательный парень. Любой бы сказал то же самое. Но его тяга обусловлена не только этим. Юнги даже не понимал, что это не простое любопытство до тех пор, пока ему не стало слишком больно. Он хочет быть для Чонгука единственным везде: в поле его зрения, в мыслях. Хочет стать причиной его улыбки. Юнги всей душой ненавидит это чувство, ненавидит это резкое и внезапное желание. С тех пор, как они познакомились, прошло всего-то два месяца, но за это время многое случилось. Теперь он не может сказать, что его отношение к Чонгуку такое же, как ко всем остальным ученикам.       А потом ему приснился поцелуй... После этого сна все стало еще запутаннее: именно тогда в нем что-то изменилось. Юнги все еще помнит иллюзорное ощущение губ Чонгука на своих, помнит, как ему это понравилось. Он ведь и правда думал, что Чонгук блуждал ладонями по его талии, прижимал ближе, заставлял блаженно мычать, пока они оба забывались в своих желаниях. Всплывший образ окрашивает его щеки румянцем, но Юнги это совсем не нравится. Потому что после этого к нему возвращается самое мучительное воспоминание.       «Это значит, что вы мне нравитесь».       Слова Чонгука, которые были последней вещью, что он услышал той ночью перед тем, как заснуть. Он не смог ответить. Он даже не смог вспомнить их на следующее утро, но сейчас в своей голове Юнги отчетливо слышит чужой голос, видит внутренние страдания и крошечную надежду. Вместе с глубоким вздохом его легкие заполняет печаль. Юнги хочет избавиться от растекшегося по груди яда, но не может: он уже болен. И эта сердечная боль не исчезнет вместе с первым дуновением ветра. Ему хочется курить и писать, дав выход своим истинным чувствам.       Плохо ли ему из-за того, что живущее в нем одиночество сумеет принять любую любовь? Даже ту, что безумна и опасна? Или он и правда влюбляется в парня с самой чистой, драгоценной душой?       Он не знает. Уже не узнает, потому что Чонгук ясно дал понять, что больше не рад его присутствию.       Юнги молча это принимает: у него нет права ни хотеть обратного, ни говорить Чонгуку больше положенного. Для него он лишь учитель, который никогда не пересечет установленную границу.

***

      Юнги правда все для себя решил, но, по всей видимости, сама Вселенная с ним не согласна.       Закончив смену в школе, перед своим уходом он как обычно заглянул в учительскую, чтобы собрать оставшиеся вещи и обменяться парой слов с другими преподавателями.       — Что вы думаете о предстоящей поездке? — не без любопытства спрашивает госпожа Мисук. Юнги смотрит сначала на нее, затем на другую учительницу, которая, как ему показалось, ждала подобного вопроса.       — Я думал, что поедут всего пять учителей, — Юнги приподнимает бровь.       — Да, но возникла кое-какая проблема, к тому же мы не уверены, поедут ли Сок с Джиненом.       Юнги хмурится:       — Неужели опять поссорились?       — Опять, — Мисук смеется, осуждающе качнув головой. — Мы уже поговорили с Сокджином, он согласен. Вы с ним друзья, поэтому мы подумали, что так вы быстрее согласитесь.       — Господин Кан был в списках с первого дня, они с ним тоже дружат, — добавляет другая женщина, обращаясь к Мисук.       — Вот видите, уже два друга, — в шутку закатив глаза, говорит та.       Юнги отводит взгляд, поправляя узел галстука:       — Хорошо, я подумаю над этим. Мне нужно уладить некоторые вещи в университете.       — Конечно. Не переживайте, господин Мин. Поездка через несколько недель, поэтому у вас будет предостаточно времени, чтобы все обдумать.       Юнги дарит им рабочую улыбку, подходя к двери:       — Ладно. Тогда я поеду домой. До завтра, хорошего вам дня.       Попрощавшись, Юнги выходит из учительской, вертя ключи на пальце. Когда он оказывается в коридоре, рядом с ним проносится чья-то тень, а затем он практически врезается в выскочившего человека.       — Ой! — Юнги вздрагивает и, подняв глаза, повторяет то же самое, только намного тише: — Ой.       Не менее удивленный Чонгук, уставившийся на него огромными глазами, отступает на несколько шагов назад и кланяется, извиняясь. Юнги трясет головой, прочищая горло. По всей видимости, Чонгук хотел найти какого-то преподавателя в учительской, поэтому он неуклюже отступает в сторону, желая уйти без очередных неприятностей.       — Учитель Мин, — окликают его. Юнги прирастает к одному месту, боясь пошевелиться. Из-за напряженного взгляда Чонгука внутри все сжимается. — Я хотел с вами поговорить.       — Со мной? — переспрашивает он, давая себе мысленных подзатыльников за звучащую в голосе растерянность. — Я... Я уже собирался домой. Если ты хочешь поговорить о какой-то непонятной теме или задать вопросы-       — Нет, — перебивает Чонгук, заметно сглотнув. — Нет, не об этом. По поводу того дня... Я хотел извиниться перед вами.       Юнги чувствует, как что-то двигается внутри него и трепещет, оставляя после себя лишь внутренний хаос. Его лицо покраснело — он прекрасно это понимает, но ничего не может поделать. Он не может спрятать свои чувства, когда дело касается Чонгука, смотрящего на него без всякой застенчивости, так внимательно и открыто, словно он боится упустить и секунду его существования. Юнги неловко топчется на одном месте, поглядывая то на дверь учительской, то на коридор, смущенный тем фактом, что Чонгук собирается разговаривать с ним прямо здесь.       — Ты не должен, — говорит он, потирая затылок. — По крайней мере, не здесь...       — Я могу выйти с вами на улицу, у нас закончился урок: госпожа Сок просто не пришла.       Юнги недовольно морщится. Он не любил эту старую женщину из-за ее глупых ссор с не менее глупым мужем. Они постоянно все портили.       — Ладно, — сдается он.       Снова идти с Чонгуком рука об руку очень странно. С тех пор, как между ними все стало таким, прошло уже немало времени, и с течением дней Юнги, честное слово, отпустил ситуацию. Чонгук с ним не разговаривал, не бросал привычных взглядов — или это Юнги не замечал их? — и вскоре такое поведение стало чем-то обыденным. Однако сейчас, когда они, выйдя из здания школы, медленно бредут к его припаркованной машине, Юнги чувствует, как ухает в груди сердце от незнакомой ностальгии, нахлынувшей на него.       Почему же ему нравится находиться рядом с Чонгуком? Юнги видит в нем так много схожестей с самим собой... Ему хотелось бы просто поболтать с ним, поделиться жизненными историями и, главное, спросить: «Что причиняет тебе такую сильную боль?» Юнги хочет помочь, хочет поддержать. Но во всем этом кроется что-то еще, что на данный момент он не может полностью принять и осознать. То, от чего он подсознательно ограждается по очень многим причинам.       Но стоит Чонгуку взглянуть на него своими мерцающими глазами, со слегка застенчивой улыбкой на губах — Юнги тут же чувствует себя спокойнее.       — Я хочу извиниться за то, что наговорил вам тогда, в парке, — начинает Чонгук. — Я повел себя как настоящий идиот в ответ на вашу помощь. Но в моей голове вертелось так много мыслей, что я... — он вздыхает. — Знаю, что это не оправдание. Моему поведению нет оправдания, я не должен был на вас кричать, господин Мин. Мне жаль.       Юнги прислоняется к машине спиной, скрещивая на груди руки, и без всяких раздумий кивает несколько раз: он не может держать обиду на Чонгука. Тем более когда тот переосмыслил сказанное и попытался все исправить.       — Ты хороший человек, Чонгук, — Юнги слабо улыбается. — Все нормально, никаких обид. Ты меня тоже извини... Не хочу, чтобы ты на меня сердился.       — Я никогда бы не стал, — тут же возражает Чонгук. — Я не... — он закусывает губу, стыдливо скосив взгляд в сторону. — Я пытался вас избегать. Потому что... Не потому что вы мне не нравитесь, нет.       — Конечно, я понимаю, — с губ Юнги срывается вздох, — понимаю, почему ты так себя повел, — после этих слов Чонгук внезапно меняется в лице, как будто он вспомнил какую-то очень важную вещь, которую собирается озвучить во что бы то ни стало.       — Я также хочу извиниться за то, что не ответил на ваше сообщение.       Юнги горько усмехается, отворачиваясь. Лицо краснеет от позора. Пытаясь подавить неприятное чувство под ребрами, он невольно вспоминает, с каким нетерпением ждал ответа Чонгука в тот день, и чувствует себя еще хуже.       — Забудь о нем.       — Не могу, — говорит Чонгук.       — Почему? Это всего лишь нелепое сообщение.       — Неправда, оно сделало меня счастливым. Мне так сильно хотелось ответить, но я сдерживал себя, потому что точно ляпнул бы что-нибудь такое, что вам бы не понравилось, — он шумно выдыхает. — Я правда стараюсь, господин Мин. Я стараюсь не делать и не говорить глупостей, но вы... — Чонгук обрывается на полуслове, нервно дотрагиваясь до волос. — Проехали.       — Продолжай, — незаметно для самого себя произносит Юнги. То, как Чонгук на него смотрит, сосредоточенно, почти что пугающе, будто пытается усмирить своего изголодавшегося зверя внутри, пускает по его телу дрожь. Ему приходится сильнее вжаться в машину позади, чтобы хотя бы немного увеличить расстояние между собой и внезапно оказавшимся слишком близко к нему учеником.       — Вы добрый и красивый, и мне постоянно хочется одаривать вас комплиментами, потому что мне нравится, как вы краснеете, — в лоб говорит Чонгук. — А избегал я вас не потому, что вы мне больше не нравитесь, а потому, что я не в состоянии держать свой рот на замке, когда нахожусь рядом с вами.       Юнги прикладывает огромное усилие, чтобы собрать волю в кулак и не открыть рот от потрясения. Ему становится жарко: тепло ударяет волной, сбивая с ног. И, боже, как же ему это нравится. Ему нравится, как слова Чонгука закрадываются ему под кожу и шепчут приятные вещи, будят эмоции. На него это действует, и он не знает, как поступить, потому что Чонгук тоже это замечает и наверняка все понимает. Юнги никогда не реагирует сразу: как ему и сказали, он сначала смущается и стыдливо краснеет от похвал и красивых слов, но сейчас во всем виноваты не только они. Его сердце подскакивает и трепещет, и... черт возьми, он чувствует себя желанным — Юнги уже и забыл, каково это.       Его первая реакция — рассмеяться. Смех выходит очень странным, дрожащим. Взглянув на Чонгука, он прячет лицо в ладонях, не в силах выдержать его горящего взгляда. Юнги смеется. Внутри него крошится очередная преграда, которая и выпускает бабочек на волю, устраивающих страшный бардак в его сердце. Он наклоняет голову вниз, не убирая ладоней, и пытается утихомирить бушующий внутри него океан.       — Я схожу с ума, — произносит Юнги в перерыве между смехом.       — Возможно, вы уже сошли, — слова Чонгука не звучат ни гневно, ни обиженно — наоборот, его голос сочится чем-то очень сладким. Похоже, его забавляет то, как трясутся плечи Юнги. — Почему вы смеетесь?       — Без понятия, — тяжело дыша, как будто он только что пробежал марафон, Юнги вытирает выступившие от смеха слезы. Затем осмеливается взглянуть на Чонгука и снова это чувствует. Оно все еще там, внутри него, щекочет ребра. Теперь он понял: это то самое, из-за чего ему нравится находиться рядом с Чонгуком. Только сейчас оно в разы ярче, живее. — Я смеюсь не над тобой, просто... — он машет рукой, подавляя очередной приступ смеха.       — Я вижу, — мягко говорит Чонгук. — Вы сошли с ума, господин Мин. Это довольно мило.       Юнги снова смеется — в этот раз звук не такой резкий — и закатывает глаза, хотя они оба знают, что не всерьез.       — Не нужно меня избегать, Чонгук. Мне кажется это не совсем правильным, — бормочет Юнги, глубоко вздыхая.       Чонгук кивает. Его взгляд скользит к его губам, но затем снова возвращается к глазам. Он спрашивает:       — Мы можем... Можем быть хотя бы друзьями?       — Друзьями?       — Да, вы дружите со всеми в классе, а со мной... — какое-то время он не может подобрать правильных слов. — Со мной вы даже разговариваете иначе.       — Разве? — брови Юнги взлетают вверх. — Я так не думаю, — теперь он хмурится. — То есть ты не... — и тут в его голову приходит одна очень неловкая мысль, после которой щеки снова багровеют. Для него Чонгук, конечно, выделяется на фоне остальных учеников, но не из-за того самого, что Чонгук успел себе надумать. До этого Юнги даже не осознавал, что это как-то проявляется в его к нему отношении. — Извини, я и не думал, что это так. Учитывая сложившуюся ситуацию, я и правда мог вести себя странно... Отныне я постараюсь этого не делать, — посмотрев на Чонгука, говорит он и, несуразно дотронувшись до его руки, продолжает: — Да, мы можем быть друзьями. Ну, что-то вроде дружбы между учеником и учителем, а не-       — Господин Мин, я вас понял, — Чонгук фыркает. — Я не собираюсь звать вас к себе домой, чтобы поиграть в приставку. Это не тот вид дружбы.       Спрятав голову в плечи, Юнги прикусывает палец, пытаясь сдержать улыбку. Ситуация очень непривычная. У него начинает кружиться голова, но это не такое уж и плохое чувство. По правде говоря, Юнги думал, что Чонгук продолжит его игнорировать, а он, в свою очередь, продолжит делать вид, что его это не волнует. В последнее время их взаимодействия были не самыми радужными, поэтому смеяться и шутить вместе с Чонгуком, словно все наконец встало на свои места, а боль навсегда исчезла, кажется немного абсурдным.       Друзья. Хорошо. Юнги как-нибудь с этим справится, однако он не уверен, сберегут ли они это приятное чувство. Сам он конечно же сможет относиться к Чонгуку, как к остальным ученикам, сможет с ним дурачиться, читать нотации, если он что-нибудь натворит, сможет смеяться. Юнги в состоянии делать все это, как и с любым другим подростком, которого он когда-либо встречал.       Но сможет ли Чонгук? Станет ли новое начало в их отношениях правильным решением и не причинит ли оно Чонгуку еще большей боли из-за его растущих чувств? Или, что намного хуже, не влюбится ли Юнги в человека, которого ему априори любить нельзя?