(the heart i wanna hear) When I Fall Asleep

      Прошло немало времени с тех пор, как у Юнги случился последний срыв. Он успел забыть, каково это — чувствовать вес целого мира на своих плечах, который забирает у тебя все: лишний глоток воздуха и единственную надежду. Он забыл, как в эти моменты ему хотелось вздохнуть полной грудью и найти хоть каплю покоя для своего сердца. Однако, вернувшись домой, Юнги возрождает в себе каждую утерянную крупицу боли, вспоминая об ощущении мягких губ на своих, которые его душа не может позабыть с такой же легкостью.       Он это ненавидит. Ненавидит за то, как сильно ему понравилось, за то, как остро он этого хочет и как нуждается в тепле Чонгука, к груди которого он хочет прижиматься ближайшую вечность. Его желания не то, что не угасли, они, наоборот, вспыхнули так ярко, что Юнги уже не в состоянии их ничем заглушить. Снедаемый чувством вины, он плачет в полном одиночестве до тех пор, пока поток слез не иссякает.       В один из дней он созванивается с Намджуном, решив ему открыться и быть предельно честным во всем. Хоть на глаза и наворачиваются слезы, ему кое-как удается выплеснуть все то, что накопилось в больном сердце. Он зашел слишком далеко в своих мрачных мыслях, чтобы продолжать держать их в себе, а разговор с лучшим другом в какой-то степени дарит облегчение. Произнеся роковое «мне нравится один из моих учеников», Юнги съеживается, потому что следующий после собственных слов стыд слишком мучителен и глубок, чтобы он мог его стерпеть. Однако Намджуну и его голосу, способному усмирить даже самую яростную бурю, получается его успокоить и убедить, что в случившемся нет его вины. Конечно, жгучее чувство не покидает Юнги, но помогает пережить еще один день без очередных потрясений.       К сожалению, он не может так же пооткровенничать с Ынхой. Ближе к вечеру следующего дня она заглядывает к нему домой, как делает практически каждую неделю. Как и ожидалось, она трудится в поте лица, собирая деньги на суррогатное материнство, хоть Юнги каждый раз и продолжает настаивать на том, чтобы заплатить всю сумму самостоятельно. «Я не хочу зависеть от мужчины», — говорит она, и он не осмеливается оспорить ее слова. Ынха рассказывает, что она общалась с некоторыми женщинами, которые так же, как и она, хотели завести ребенка и делились приобретенным опытом. Юнги переполняют чувства по этому поводу, он хочет с ней поговорить, но что-то, постоянно давящее на грудь, не позволяет словам сорваться с губ.       Он по-настоящему счастлив, что они медленно, но верно двигаются по направлению к общей цели. Ему уже не терпится взять их малыша на руки и подарить ему всю свою любовь, но глубоко внутри Юнги появляется еще одно чувство. Оно похоже на сомнение и страх, которые нашептывают ему оставить все попытки и сдаться.       В моменты, подобные этому, он больше всего скучает по своей сестре. Она всегда успевала ловить его перед самым падением, всегда обнимала так, как не мог никто другой. Она была его опорой, и сейчас, когда все идет не совсем так, как надо, Юнги не знает, как ему продолжать бороться без нее.       Он запутался, он напуган, ему больно. Юнги нуждается в чем-то, но он не может понять, в чем именно. Может, в объятии от конкретного человека. Может, в любви, в поцелуе. Но он боится, что все эти вещи, обманчиво исцелив на какое-то время, в конечном итоге его и уничтожат.

***

      В одну теплую пятницу Юнги заскакивает в школу, чтобы забрать некоторые вещи, которые он оставил там во вторник. Во второй половине дня внутри здания все ведут себя шумно, бодро и весело. В коридорах слышны крики и смех резвящихся во внутреннем дворе школьников. Юнги удается уловить даже трель свистка учителя физкультуры, доносящуюся со стороны стадиона. Прислонившись к одному из окон на втором даже, некоторое время он бродит взглядом по ученикам: кто-то бегает, играет в баскетбол, остальные — выполняют разные упражнения.       Глаза Юнги находят его не специально. Он даже не знал, что Чонгук должен был быть где-то там, среди других школьников, однако его фигура — первое, что привлекает его внимание. Юнги не в силах запретить самому себе неотрывно на него смотреть. Чонгук делает несколько отжиманий, бегает и смеется над Хосоком на противоположной стороне поля, но, получив предупреждение от учителя, возвращается к упражнениям.       Юнги не сдерживает в себе рвущийся вздох. Подушечки его пальцев непроизвольно скользят по губам: при виде Чонгука в его голове тут же расцветают воспоминания. От этих мыслей, от яркого образа, возникающего перед глазами, у него теплеют щеки. Ощущения, щекочущие кожу, еще слишком свежи. Сделав от окна несколько шагов назад, Юнги идет к лестнице, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица. Но ему не удается приказать своему сердцу биться чуть медленнее, потому что он продолжает возвращаться мыслями к тому моменту, когда Чонгук прижал его к доске и уничтожил последние крупицы рассудка.       Юнги пытается припомнить, в какой именно момент все началось, когда он стал смотреть на Чонгука по-другому и почему рядом с ним ему всегда было так хорошо. Он до сих пор не может поверить ни самому себе, ни этой тяжелой накатывающей волне в его сознании, из-за которой он продолжает отказываться от внутренней борьбы каждый раз, когда у него появляется желание стать Чонгуку кем-то ближе. Что плохого в том, чтобы снова к нему прикоснуться? Попросить об еще одном поцелуе и почувствовать себя желанным в крепких объятиях хотя бы на одно мгновение? Но стоит ли все это той эмоциональной мясорубки, через которую ему придется пройти? Юнги в отчаянии. Чонгук юн, добродушен, красив и умен — с такими данными он может заполучить кого угодно и когда угодно. Возможно, он, как и Юнги, просто запутался, или ему захотелось поэкспериментировать.       Точно. Поэкспериментировать. Юнги уже видит дальнейшую судьбу этих чувств: сейчас Чонгук в нем заинтересован, он его целует, пытаясь разобраться в себе, а затем медленно к нему холодеет, влюбляясь в другого человека. В этом нет ничего плохого. У Чонгука впереди целая жизнь, и на своем пути он встретит очень много новых людей.       Юнги уже не в том возрасте, чтобы гнаться за подобным. Для него все уже осталось позади, и он не хочет, чтобы несколько случайных поцелуев с Чонгуком в конечном итоге разбили ему сердце. Когда он в кого-то влюбляется, он отдает всего себя этому человеку, намереваясь разделить с ним нечто больше, чем физическую близость.       Но в действительности же Юнги медленно сходит с ума, думая о многих «а что если», которые по-настоящему пугают.       — Мин Юнги! — разносится по коридору. Юнги не оборачивается, по одному лишь голосу узнав, кто это. — Эй! Мог бы и подождать меня, когда я с тобой говорю.       — У тебя длинные ноги, сможешь догнать, — издевается он, ускоряя шаг.       — Я твой хен, прояви хоть каплю уважения, — наконец-то догнав, Сокджин толкает его в плечо. — Что ты делаешь в школе в такое время? Я думал, ты как обычно попиваешь вино и гладишь собаку, созерцая пустоту.       — По-твоему, у меня нет работы? За кого ты меня принимаешь? — Юнги приподнимает брови, разыгрывая обиду.       — За клишированного гея-богача. Знаешь, как в сериалах для подростков, — сказав это, Сокджин разражается скрипучим смехом. Юнги закатывает глаза, оглядывается по сторонам, убеждаясь, что вокруг никого нет, и в шуточной манере ударяет того по руке.       — Хен, ты надоедливый. Не говори такие вещи в школе, — хоть это и не было злым замечанием, он надеется, что его поймут. Сокджин улыбается, ободряюще похлопывая его по плечу.       — Как твои дела? — спрашивает он, останавливаясь у принтера. Юнги с тяжелым вздохом становится рядом.       — Нормально, — говорит он. Ему бы хотелось поговорить с Сокджином о Чонгуке, но он не может этого сделать: они оба учителя, к тому же Сокджин, вероятнее всего, будет в шоке. Но Юнги всегда было слишком трудно скрывать правду от своих друзей, поэтому он спрашивает: — Ты же хорошо разбираешься в отношениях?       Сокджин выглядит забавно, замерев со стопкой еще теплых ксерокопий в руках.       — Что ты имеешь в виду? — он подозрительно прищуривается. — Ты с кем-то встречаешься?       — Нет, — Юнги качает головой и выпрямляет спину под чужим изучающим взглядом. Ситуация весьма занятная, но смеяться ему почему-то не хочется.       — Ты хочешь с кем-то встречаться? Или, может, отношения без обязательств?       — Не совсем.       — Тогда давай ближе к делу, я же не умею читать твои мысли, — цокает Сокджин.       — Правда? Скукотища. Я-то думал, ты умеешь, — усмехается Юнги, но, увидев взгляд Сокджина, поднимает руки в воздух в защитном жесте, начиная смеяться. — Ладно-ладно, сейчас расскажу, — улыбка на губах меркнет, превращаясь в неловкое выражение. — На днях у меня... кое-что было. С молодым парнем, — он переходит на шепот, идя за Сокджином.       — Боже, — чужие глаза горят интересом. — Неужели твою вишенку наконец-то сорвали?       — Что за херня, хен! — воет Юнги, ударяя его в который раз. — Я уже не девственник, придурок. И нет, произошло не это.       — А ведешь себя именно так, — безобразно шутит Сокджин, смеясь. Юнги лишь закатывает глаза. — В чем тогда дело? Что случилось?       Они проходят в кабинет для совещаний, в котором оказывается пусто. Однако Юнги все равно продолжает настороженно оглядываться, негромко объясняя:       — Я виню себя за то, что это... произошло с таким молодым парнем. Он вроде как сам все начал, и я думал, что смогу держать себя под контролем, но он был настойчив, а я...       — А ты слабоволен, я тебя понял, — заканчивает за него Сокджин, расхаживая по кабинету.       — Да, немного, — Юнги складывает руки на груди. — В общем, мы поцеловались один раз, и я не имею ни малейшего понятия о том, что это значит. Я даже не знаю, хочу ли знать. Это бессмысленно, — он нервно проводит ладонью по волосам.       Сокджин кладет на стол какие-то файлы из архива и, остановившись, смотрит на своего друга:       — Тебе не понравилось? Или есть что-то еще, чего ты боишься?       Юнги морщит лоб и кусает губы, отводя взгляд. Как бы ему объяснить ситуацию, не раскрывая главного секрета?       — Понравилось, даже... слишком. Но в этом-то и проблема. Помимо нашей разницы в возрасте и всех вытекающих из этого последствий, мне страшно в него влюбиться и в конечном счете остаться ни с чем. Он ведь еще молод. Что если он всего лишь запутался в себе? А я в это время буду влюбляться в него все сильнее и сильнее. Не знаю, я просто-       — Ты боишься, что тебе разобьют сердце, — снова заканчивает за него Сокджин, заметив, что он не может подобрать нужных слов. Юнги кивает, сгорая со стыда. Сокджин сочувственно на него посмотрел, хлопая по спине. — Я не знаю этого парня, как и не знаю целой ситуации, но разве это не глупо — говорить, что он бросит тебя только потому, что он слишком молод? И что с того? Может, он влюблен в тебя по уши и тоже хочет с тобой встречаться. Сейчас молодежь открыта ко всему новому, и взрослеет она тоже быстрее, чем в наши времена. Возможно, вы полюбите друг друга, и, если между вами все же что-то завяжется, крепко держись за свою любовь, Юнги, — Сокджин кивает собственным словам. — Но если он по какой-то причине уйдет от тебя, и ты будешь чувствовать себя несчастным... Знай, что у тебя есть я, который сделает все, что угодно, чтобы поднять тебе настроение. А еще ты будешь должен сказать мне его адрес, чтобы я хорошенько надрал ему зад.       Юнги негромко смеется, прикрыв рот ладонью. Он по-прежнему смотрит в пол, пока в его груди все сжимается. Слова Сокджина для него очень важны. Юнги ему улыбается, несмотря на то, что хочется плакать, но он старается не показывать своих настоящих эмоций. Школу заполняет гул звонка с урока. Когда Сокджин заканчивает с бумагами, они оба выходят из кабинета, сливаясь с толпой учеников.       — Мне уже пора, — говорит Юнги и, мягко улыбнувшись, продолжает: — Спасибо за твои слова, хен, я обязательно обо всем подумаю.       — Хорошего дня, Юнги, — Сокджин машет ему рукой. — Кстати! Что ты решил с той поездкой через две недели?       Идущий задом Юнги старается ни в кого не врезаться. Он кричит:       — Думаю, я все же поеду!       — Отлично, еще увидимся!       Тоже махнув рукой, Юнги растворяется среди галдящих и смеющихся школьников. Он уже к этому привык, тем не менее он не может дождаться того момента, когда он окажется в тишине своего дома и, как сказал Сокджин, посмакует то же вино, слушая расслабляющую музыку.       Несмотря на оглушительный шум голосов вокруг, Юнги узнает перезвон очень знакомого высоко смеха, наполненного радостью. Он похож на смех игривого ребенка, бегущего по коридору после того, как он где-то напроказничал. Юнги разыскивает обладателя голоса среди остальных учеников и вскоре натыкается взглядом на фигуру, стоящую у двери мужского туалета. Чонгук повернут к нему спиной. Он до сих пор одет в спортивную форму, за исключением майки, обернутой вокруг его шеи, которая выставляет его обнаженную спину на всеобщее обозрение. Чонгук весело хохочет, возможно, из-за услышанной шутки или чего-то смешного, что делают его рядом стоящие друзья — Юнги не может знать наверняка.       Ему нужно подойти и сказать Чонгуку надеть свою форму как положено. Нужно наругать его за недопустимое поведение. Но все, что Юнги делает в итоге, — это продолжает стоять на одном месте и неотрывно разглядывать чужое тело, чувствуя, как к голове приливает кровь. Ему приходится ущипнуть себя за руку, чтобы перестать глазеть. Нет, нет и еще раз нет. Ты не должен так себя вести, Мин Юнги. Сделав несколько вдохов и выдохов, он проходит мимо так быстро, насколько это возможно, желая как можно скорее выйти из здания школы.       На улице ему в лицо ударяет порыв еще теплого ветра, которому он сейчас не сказать чтобы рад. Юнги обмахивает лицо ладонью и не без усилий вытаскивает из кармана ключи от машины. Когда по пути к парковке до его ушей доносится шумная болтовня выходящих из школы парней, Юнги мечтает провалиться сквозь землю или стать невидимым.       Подойдя к своей машине, он слышит, как до этого жизнерадостные голоса перерастают в душераздирающий крик, состоящий из одного-единственного слова. Слова, из-за которого его сердце пропускает удар.       Чонгук.       Юнги резко оборачивается, как только слышит скрежет колес по асфальту из-за бьющего по тормозам человека, сидящего за рулем автомобиля. Не колеблясь ни секунды, он подбегает к другой части здания. Его бросает в холодный пот, а сердце в груди бьется так истошно, что в какой-то момент ему кажется, что оно вот-вот вывалится у него изо рта. Как только он замечает группу подростков и еще одного человека, кричащего на них, его глаза незамедлительно находят Чонгука.       Тот стоит в целости и невредимости. Убедившись в этом, Юнги снова может нормально дышать и мыслить немного яснее. Он подходит ближе к до сих пор кричащим ученикам, чтобы узнать, что происходит.       — Ты думаешь, что можешь переходить дорогу когда попало, пацан?!       — Для вас горел красный! — кричит кто-то в ответ. — Вы могли его задавить!       — Нет, зеленый! Просто вы, сраные детишки, никогда не смотрите по сторонам, — грозный старик указывает на Чонгука пальцем.       — Эй! — подключается Юнги, предостерегающе выставив одну руку вперед. — Какого хрена вы творите? Они всего лишь подростки.       — Учитель Мин, — зовет Хосок, держащий Чонгука за руку. Юнги оборачивается и сразу же замечает, что, хоть Чонгук и не пострадал физически, ему, дрожащему и бледному, очень плохо эмоционально. — Машина появилась из ниоткуда, но у нас было право переходить дорогу.       — Это полная чушь! — возмущается старик.       — Да заткнитесь вы! — рявкает Юнги, смотря исподлобья. — Проваливайте отсюда, пока я не вызвал полицию. Вы чуть не пришибли учеников, и у вас еще хватает наглости с ними спорить? Оглянитесь, здесь повсюду расставлены камеры. Или вы хотите провести ночь за решеткой?       Мужчина растерянно заморгал, начиная потеть от волнения за собственную шкуру. Он делает несколько шагов назад и качает головой, сгорая со стыда. Совершив ошибку, он попытался обвинить в этом обычных школьников, которые, по его мнению, слишком молоды, чтобы постоять за себя в подобных ситуациях, и сейчас его мучает чувство вины. Юнги терпеть не может таких людей. Он ненавидит то, как старик округляет глаза, не зная, что делать дальше. Юнги мог бы на него надавить, пристыдить за проступок и неправильное поведение, но он больше не намерен тратить на него и секунды. Он указывает подбородком в сторону дороги, и это становится последней каплей для мужчины, который срывается с места, садится в машину и исчезает.       Юнги тут же сосредотачивает все свое внимание на Чонгуке.       — Ты как? — обращается он к нему мягким голосом. Рядом с Хосоком стоят еще трое парней, но все они не выглядят такими же напуганными.       — Я чуть не умер, — Чонгук озвучивает самую беспокоящую его мысль. — Я не хочу умирать, я не... — он проводит руками по волосам и закрывает глаза, пытаясь выровнять дыхание. После долгого молчания он все же бормочет: — Я в порядке.       Но Юнги прекрасно видит, что он не в порядке, поэтому даже не предпринимает никаких попыток, чтобы остановить собственные ладони, взметнувшиеся к рукам Чонгука. Его пальцы заскользили по рукавам школьной формы.       — Все хорошо, ты здесь, с тобой ничего не случилось, — Юнги повторяет эти слова несколько раз, его лицо выражает крайнюю степень беспокойства. Чонгук поворачивается к своим одноклассникам спиной, не желая показывать им все свои страхи, которые также отлично прослеживаются на его лице. Юнги придвигается к нему чуть ближе и шепчет: — Ты хочешь домой? Хочешь, я скажу им уйти? — эти слова предназначены лишь для ушей Чонгука, который сразу же кивает, немного этим пристыженный. Юнги бросает взгляд в сторону Хосока, смотрящего в ответ с сопереживанием и пониманием, которые только придают уверенности. — Лучше ему отправиться домой. Если вы, ребята, куда-то собирались, то можете идти. Я подброшу Чонгука до дома, не переживайте.       Все выглядят слегка удивленными, но Хосок без лишних вопросов благодарит его и удаляется с остальными парнями, оставляя их в одиночестве.       Юнги провожает Чонгука к своей машине, аккуратно придерживая его за руку и следя за тем, чтобы тот стоял на ногах. Чонгук смотрит куда угодно, но только не на него. Его шаги и походка нетвердые и неуверенные, словно он до сих пор боится всего, что их окружает. Юнги усаживает его на переднее сидение, накидывает ремень безопасности и полностью опускает окно, отлично слыша его затрудненное дыхание. Сам садится за руль, но не трогается с места, бросив на Чонгука взгляд.       — Должны ли мы позвонить твоей маме?       — Нет, — выдыхает Чонгук, прислонив ладонь к своему лбу. Его глаза закрыты. — Не отвозите меня домой. Я все еще... Я не могу, господин Мин.       — Почему? — Юнги сжимает губы в тонкую полоску, нервно играясь с собственными пальцами.       — Потому что, — Чонгук ерзает на своем сидении и отнимает ремень от того места, где он плотно прилегал к его груди: с ним ему трудно дышать. — Я думал, что умираю. До сих пор думаю. Что если... Нет, я не могу вернуться домой сейчас. Я знаю, что если я окажусь дома, я уже не смогу выйти из своей комнаты. Не смогу. Прошу вас, позвольте мне просто...       — Хорошо-хорошо, я тебя понял, — Юнги кивает несколько раз, не зная, что делать дальше. Он медлит, затаив дыхание. Чонгук кажется настолько хрупким, будто он в любое мгновение готов раствориться в воздухе и исчезнуть навсегда. У Юнги сжимается грудь от переполняющих беспокойства, горечи и потребности защитить. Он не может позволить Чонгуку сломаться прямо у него на глазах. Издав тихое мычание, чтобы на него обратили внимание, Юнги накрывает ладонь своего ученика своей, крепко, но нежно обхватывая. — Я здесь, Чонгук. Я рядом, ты не один.       Чонгук бросает на него косой взгляд из-под полузакрытых тяжелых век и переплетает их пальцы, судорожно втянув воздух носом. Он кивает в ответ на его слова, наслаждаясь теплом руки, и почти что растекается по сидению. Прикусив губу, Юнги нежно поглаживает большим пальцем сбитые костяшки, которые зажили еще не до конца. Зацветшие на них синяки причиняют ему боль. Его сердце гремит в ушах, и он в целом немного отвлечен присутствием Чонгука, но ему все еще удается развернуться на парковке, выехать на дорогу и осторожно вести машину в направлении собственного дома.       Они молчат на протяжении всего пути. Дыхание Чонгука постепенно приходит в норму, хотя его тело по-прежнему сильно напряжено — это заметно даже невооруженным глазом. Иногда Юнги отпускает его ладонь, кладя обе руки на руль, но уже в следующее мгновение снова ее обхватывает, словно бабочка, соскучившаяся по пыльце своего самого любимого цветка. Крепко стиснув руки, они молчаливо поддерживают и утешают друг друга, но даже эти обычные прикосновения кажутся очень интимными. Между ними расцветает мир, в котором не требуются слова, а мягкость ладоней бережно окутывает их сердца.       Спустя двадцать минут Юнги подъезжает к своему гаражу, паркует машину, ожидая пока закроются ворота: он не хочет, чтобы кто-то из его соседей хотя бы мельком увидел того, кого он привез к себе домой. Выйдя из салона, он почти что подбегает к двери с другой стороны, чтобы помочь Чонгуку выйти.       — Со мной все в порядке, — бормочет тот, но предложенную руку принимает практически мгновенно.       — Всего лишь хочу убедиться, что это правда так, — поясняет Юнги, ища ключи от задней двери дома. Когда они заходят внутрь, их встречает автоматически включающееся освещение и Холли, который выбегает со второго этажа, смешно подскакивая на каждой ступеньке. Юнги, все еще держащий Чонгука за руку, ведет его за собой к дивану в гостиной, устраивая его поудобнее. — Я принесу тебе воды.       Не дождавшись ответа, Юнги спешит на кухню, достает из шкафчика стакан побольше и наполняет его прохладной водой. Он также находит две баночки с печеньем: в одной лежит соленое, в другой — сладкое. С двумя банками под мышкой и стаканом воды в этой же руке он начинает искать тонометр среди беспорядка в нижнем ящике и чуть позже возвращается в гостиную, боясь нечаянно запутаться в собственных ногах и все уронить.       Когда Чонгук замечает развернувшуюся перед ним картину, он смеется, откинув голову на спинку дивана.       — Что вы делаете?       — Собираюсь измерить тебе давление, — Юнги передает ему стакан воды, откладывает печенье на пол и садится перед ним на колени. Затем оборачивает манжету вокруг руки Чонгука и вставляет ушные наконечники стетоскопа себе в уши. — А теперь ничего не говори.       — Я уже не ребенок, — бурчит Чонгук, отпивая воды.       — Знаю, но даже взрослым иногда требуется помощь, да? — Юнги бросает на него беглый взгляд и возвращает все внимание к своему занятию. — И я же сказал: не разговаривай.       Чонгук вздыхает, но он никак это не комментирует, сосредоточиваясь на ударах в ушах и тоненькой иголке, движущейся под давлением воздуха. На все уходит каких-то несколько минут. Закончив, Юнги вынимает стетоскоп из ушей и дотрагивается до бедра Чонгука.       — Давление немного заниженное, но в целом ничего серьезного, — отмечает он. — Посиди на диване, пей побольше воды и съешь вот это. Тебе должно стать лучше, — он подхватывает баночку с соленым печеньем, открывает ее и протягивает вперед. Все еще стоя перед Чонгуком на коленях, Юнги чувствует, как его щеки заливает румянец из-за того, каким взглядом тот на него смотрит. — Не будь таким упрямым, ешь печенье.       — Я даже ничего не сказал, — Чонгук тихо смеется, но в конечном итоге слушается его, принимает печенье и начинает его грызть, запивая водой. Юнги относит все остальные вещи на свои места и возвращается к дивану, присаживаясь рядом. Его немного смущает образовавшееся между ними расстояние, но он не осмеливается придвинуться ближе. — Спасибо, — шепотом говорит Чонгук спустя какое-то время, комфортнее устраиваясь на диване. Его волосы слегка растрепались, под глазами образовались мешки, тем не менее Юнги все так же не смеет оспаривать его красоту. — Я как и всегда доставляю одни проблемы.       — Неправда, — мягко заверяет он. — Ты хочешь... Хочешь поговорить о случившемся?       Чонгук лишь пожимает плечами, его веки, казалось, немного потяжелели.       — Я не знаю, что сказать.       — Что произошло, что ты почувствовал или... о чем ты думал в тот момент, — предлагает Юнги, а потом добавляет: — Если это может как-то помочь.       Чонгук поднимает глаза к потолку, облокотившись затылком на мягкие диванные подушки.       — Ребята сказали правду: мы могли переходить дорогу, но потом откуда-то появилась эта машина. Я шел впереди всех, поэтому она чуть меня не переехала, — Чонгук нахмурился, теребя ткань своей школьной формы. — Тогда я подумал: «О, так вот как я умру. Я умираю», — Юнги перестает дышать от резкой боли в груди. Он сохраняет молчание, сидя рядом, но его тело само по себе придвигается к Чонгуку все ближе и ближе. — Я отскочил назад по инерции, машина затормозила, никого не задев. И потом я почувствовал себя таким жалким, потому что даже не смог посмотреть в глаза этому человеку, когда он начал на нас орать. Я думал только о том, что бы произошло, если бы меня все же сбили. Думал о маме, и это напугало меня еще сильнее, ведь... — в какой-то момент у Чонгука задрожали губы, но он изо всех сил старался не расплакаться. — Ведь если я умру, она останется совсем одна. У нас больше никого нет. Мы с ней друг у друга одни. Она во мне нуждается. Каждый раз, когда я выхожу из дома, я боюсь умереть и оставить ее одну, потому что знаю: она этого не переживет. А сегодня это почти что случилось. Еще я думал о своих друзьях: о Тэхене, Чимине... Хосоке, даже о Сонхи и Ян Ми. И о вас. Я подумал о вас, господин Мин, — добавляет он, не скрывая своей уязвимости. — Вы и все эти люди являетесь единственными причинами, из-за которых я нахожу в себе силы подниматься с постели.       Юнги действительно поражают эти слова. Чонгук излил ему свою душу, чтобы он ее увидел, услышал. Скопившаяся внутри Чонгука боль оставляет свой след на его коже. Юнги тоже перед ним уязвим. Он опускает взгляд на свои ладони, не в состоянии подобрать слова. Заметив бродящего вокруг них Холли, Юнги берет его маленькое тельце на руки, косо поглядев на Чонгука: тот сидит с по-прежнему закрытыми глазами, словно пытается заснуть. Одним незаметным движением Юнги опускает Холли ему на колени — Чонгук тут же распахивает глаза, смотря то на него, то на питомца, который смотрит на него в ответ своими глазами-бусинками.       — Что вы-       — Когда я чувствую себя плохо, я обнимаю Холли и мне сразу же становится немного лучше, — тихо объясняет Юнги, опустив голову вниз, чтобы скрыть слабый розовый оттенок, заскользивший по его щекам. — Это не твоя собака, поэтому это может не сработать, но...       — Спасибо вам, — бормочет Чонгук, прижимая Холли ближе к себе так, словно он самое мягкое и пушистое, к чему он когда-либо прикасался. Когда он проводит ладонью по его шерстке, нежно поглаживая, в его глазах появляются слезы: питомец Юнги стал тем, что помогло Чонгуку выплеснуть наружу все свои настоящие эмоции. По его щекам побежали дорожки слез, льющиеся из самых чудесных глаз, и Юнги, смотря на все это, снова почувствовал желание его обнять, крепко прижать к своей груди. Но он не знает, с какой стороны к нему подступиться, что сделать или произнести, чтобы Чонгуку стало легче. Юнги продолжает неподвижно сидеть, сложив руки на коленях и неуклюже покачиваясь вперед-назад под звуки чужих рыданий. Он чувствует беспомощность. Но в какой-то момент Чонгук сам к нему поворачивается, его глаза и кончик носа слегка покраснели. Надломленно засмеявшись, он протягивает ему свою раскрытую ладонь. — Вы можете взять меня за руку снова, господин Мин.       Юнги поджимает губы. Где-то в районе его живота все приятно затрепетало, сердце забилось чаще. Он ведет себя как впервые узнающий свои чувства подросток, и от этого ему хочется засмеяться во весь голос. Пододвинувшись чуть ближе, он принимает большую теплую руку. Эти ощущения, они подобны свободному падению. Чонгук, не расцепляя ладоней, тянет его на себя, их бедра соприкасаются. Юнги задерживает дыхание и осмеливается наклониться вперед, уложив свой подбородок на плечо Чонгука, который продолжал поглаживать Холли.       Юнги не может оторвать от него глаз. Чужой искусный профиль отточен до самых мельчайших деталей, его не портят ни синяки, ни тонкие порезы. Он настолько красив, что Юнги непроизвольно льнет к его телу еще сильнее, желая полностью в нем раствориться.       — Извини, — невнятно произносит он, опуская веки. — Я не умею красиво выражаться...       — Нет, это совсем не так, — негромко возражает Чонгук. Его слезы высохли, но в глазах застыл характерный отблеск печали. — Для меня вы уже достаточно всего сделали и сказали.       Юнги качает головой.       — Я хотел бы сделать больше. Ты кажешься... — в этот раз он смотрит Чонгуку прямо в глаза, не отрываясь, — немного потерянным.       — О чем вы?       — Ты всегда думаешь об окружающих людях, но что насчет самого себя, Чонгук? Чего ты сам хочешь от своей жизни? — Юнги играется с его пальцами, думая, стоит ли снова их переплетать. Чонгук в замешательстве. — Я к тому, что... Ты должен найти собственную причину. Да, я и все твои друзья можем помогать тебе выбираться из постели, но главное решение остается лишь за тобой и только за тобой. Твоя жизнь на то и твоя, чтобы ты принимал все решения самостоятельно. Она не принадлежит ни твоей маме, ни друзьям, и уже тем более она не принадлежит мне, — он делает небольшую паузу, задерживая взгляд на Чонгуке, и продолжает: — Что если подумать об этом следующим образом. Выходя из дома каждый раз, ты будешь становиться только сильнее, ты познакомишься с новыми людьми, закончишь школу. После выпуска у тебя появится целая гора возможностей, ты сможешь делать то, что тебе действительно нравится. Образование дает нам силу собственного выбора, — Юнги вплетает пальцы в волосы Чонгука, который подставляется под это прикосновение. — Я хочу, чтобы ты развивался для самого себя, Чонгук. Хочу, чтобы ты увидел, насколько ты талантлив и насколько силен. Тебе не нужна чья-то помощь, чтобы добиться поставленных целей. У тебя еще вся жизнь впереди, и было бы хорошо, если бы ты прожил ее счастливо, осуществив все свои желания и мечты.       Чонгук закусывает губу, взгляд его больших глаз вмещает в себя целую Вселенную. Юнги становится тяжело выдержать искрящееся между ними напряжение. Смутившись, он мягко выпускает ладонь Чонгука из своей, прочищая горло. В тот момент, когда Холли спрыгивает на пол, Юнги осознает, как тесно их тела прижимаются друг к другу, словно сидеть вот так — привычная, вполне естественная для них вещь.       — Ну вот, а вы говорили, что не умеете красиво выражаться, — губы Чонгука складываются в лукавую улыбку.       — А, это... — Юнги чешет затылок, отворачиваясь. — Думаю, такие слова сказал бы совершенно любой. И вообще, ешь побольше печенья.       Чонгук фыркает, заливается смехом и, запрокинув голову назад, смахивает невидимые слезы рукой. В гостиную заглядывает тишина. Она не причиняет дискомфорта, но оставляет свой неловкий след. В мыслях у обоих всплывает напряжение их последней встречи, которое, как облако густого дыма, притупляет все остальные чувства. Юнги не может смирно усидеть на одном месте, когда его грудь ноет от желания. Несмотря на то, как плотно они друг к другу прислоняются, на то, как их ноги и руки соприкасаются, для него и, он уверен, для Чонгука этого кажется недостаточно.       Чонгук делает очень длинный и тяжелый вздох, тем самым привлекая его внимание. В момент, когда их взгляды сталкиваются, все волоски на теле Юнги встают дыбом.       — Я думал о вас каждый день, начиная со вторника, — тихо произносит Чонгук, боясь нарушить воцарившееся спокойствие. С каждой прошедшей секундой огонь в его взгляде разгорался чуть сильнее. Юнги напрягается, когда чужое внушительных размеров тело оказывается к нему слишком близко. — А вы думали обо мне, учитель?       Юнги удерживает в себе потрясенный звук, чувствуя волну жара, исходящую со стороны Чонгука. Все резко принимает совершенно другой оборот. Сердце подпрыгивает и отбивает такой сумасшедший ритм, что первым его желанием становится свернуться в клубок, спрятавшись от пугающих слов своего ученика. Юнги не может скрыть румянца, не может скрыть стыда. Он не может скрыть абсолютно ничего, когда Чонгук находится так близко к нему, выжидающе заглядывая в глаза. Юнги не в состоянии это вытерпеть, он просто не знает, как, потому что за всю свою жизнь он не чувствовал себя так ни разу и ни с кем. Он уязвим перед Чонгуком, для которого всегда закрытая дверь его души оказалась не чем иным, как миражом и несуществующим препятствием, которое он смог с легкостью преодолеть.       Для него скрыть свои чувства перед Чонгуком — невыполнимая задача.       — Да, — едва ли слышно признается Юнги. У него скручивает желудок от того, насколько дрожащим и бессильным вышел собственный голос.       Чонгук нежно вырисовывает подушечками пальцев какие-то узоры на его спине, скользит выше, пока мягко не дотрагивается до шеи. Тело Юнги начинает неконтролируемо трястись. Ему нечем дышать.       Приблизившись к его уху, Чонгук шепчет:       — Что значит ваше «да»?       — Чонгук, — произносит Юнги на выдохе. Чувства кружат ему голову. Он теряется в глазах напротив, смотрящих на него с желанием, нежностью, любовью. — Я... Мы...       — Мы одни, господин Мин. Вам нечего бояться, — на этот раз взгляд Чонгука меняется, становясь понимающим. Он отстраняется со слабой улыбкой, тронувшей губы. — Все в порядке, вам не нужно что-то делать. Извините, если мои слова вас смутили.       Юнги паникует. Это неприятное чувство подкрадывается к нему ровно в тот момент, когда Чонгук начинает медленно от него отдаляться. Его сердце недовольно ноет, поэтому Юнги без лишних раздумий протягивает руку вперед, стараясь ухватиться за любую часть чужого тела.       — Позволь мне забыться, — в полнейшем отчаянии выдыхает он, подтягивая Чонгука ближе к себе за руку. И затем, словно призрачная бабочка, опускающаяся на цветок, он накрывает его губы своими в торопливом и неряшливом поцелуе, плавясь под вспыхнувшим пожаром чужих глаз. — Пожалуйста, позволь, — чуть отстранившись, повторяет Юнги.       Чонгук ему позволяет.       Его вовлекают в еще один поцелуй, и после этого остается лишь Чонгук-Чонгук-Чонгук. Юнги чувствует его абсолютно везде, овладевшего каждой крупицей его разума и целующего с полной отдачей, желанием, любовью. Он не может сдержать смущающего стона, когда Чонгук заключает его в крепкое объятие, не отрываясь от его рта. Все, что ему остается, — это цепляться за него в ответ.       У него за плечами годы опыта отношений с другими людьми. Он встречался с ними, целовался, занимался любовью и про каждого думал, что вот он — человек, с которым он проведет всю свою жизнь. Тогда, в прошлом, когда его губы исследовали чужие, всегда как будто бы недоставало какой-то важной детали. Он думал, что весь мир его обманывал, неустанно твердя о колотящемся сердце от одних лишь поцелуев и томительных прикосновений. Юнги спрашивал себя, где же было согревающее изнутри тепло, бабочки в животе и пузырящееся чувство в груди. Он никогда не испытывал радости, находясь в чьих-то объятиях, никогда не ощущал себя по-настоящему кем-то любимым так сильно, что все остальное вокруг переставало иметь значение.       Но он переживает все это прямо сейчас. Чонгук кажется существом, посланным из другого мира. То, как его ладони блуждают по его спине, пробуждает в Юнги что-то совершенно новое. Ему кажется, что он целуется в свой самый первый раз, только теперь чувства, приходящие вместе с поцелуем, намного ярче и острее. Он слышит биение собственного пульса в ушах, его тело не перестает бить дрожь, даже когда он прикладывает все усилия, чтобы ее остановить. В груди все горит огнем, и каждый раз, когда он пытается вздохнуть, прижимаясь к горячему рту Чонгука, его душа тоже полыхает. Возможно, во всем виноват Чонгук, который стонет прямо ему в губы, но Юнги в любое мгновение готов вспорхнуть ввысь, не желая когда-либо от него отрываться.       Он обхватывает лицо Чонгука ладонями, лаская щеки, линию челюсти. Плавно скользит пальцами к затылку, чтобы прижать непозволительно близко. У него болят губы, из горла вырываются сдавленные хрипы, но его желание прямо сейчас гораздо важнее всего остального в этом дурацком мире. Они не могут остановиться, не могут насытиться друг другом. Чонгук, став нетерпеливее, без промедлений хватает Юнги за талию, с легкостью приподнимает и усаживает себе на колени, позволяя тому оседлать свои бедра. Испугавшись, Юнги вздрагивает, но вскоре чувство неожиданности растворяется, благодаря губам Чонгука, снова припадающим к его.       В его голове пусто. Он упирается в грудь Чонгука ладонями и толкает, вдавливая в спинку дивана. Обнимает за шею, прижимается плотнее, играя с его языком. Когда Юнги наконец-то размещается на коленях Чонгука поудобнее, тот нерешительно кладет свои руки ему на поясницу и, дотянувшись до подола рубашки, немного ее задирает, проводя подушечками пальцев по теплой коже.       — Черт, — Юнги вскрикивает, когда его губу неожиданно прикусывают и начинают дразняще теребить. — Чонгук, ты меня задушишь, — хрипло засмеявшись, он прогибается в спине, когда Чонгук снова оглаживает его обнаженную кожу широкой ладонью, приподнимая рубашку выше. Он удовлетворенно мычит, покрывая челюсть Юнги поцелуями. Спускается губами чуть ниже, припадает к шее, начиная лизать и посасывать кожу. С тихим урчанием Юнги откидывает голову назад, посмотрев на усыпанный мерцающими звездами потолок, который продолжал кружиться и вертеться перед его глазами, словно он медленно сходил с ума.       — Я хочу вас всего съесть, — Чонгук практически рычит, потянув зубами за тонкую кожу у ключиц.       Юнги плотно обхватывает его бедра ногами с обеих сторон, чувствуя пульсирующую волну жара, беспрерывно скользящую вдоль его позвоночника. Крепко зажмурившись, он, одурманенный похотью, мягко толкается тазом вперед, пока Чонгук продолжает ласкать его шею губами. Юнги готов разрыдаться от того, насколько ему сейчас хорошо и приятно. Борясь с желанием избавиться от сковывающей движения одежды, он задирает рубашку чуть выше, практически оголив грудь. Сквозь дымку чистейшей эйфории и возбуждения, Юнги даже не понимает, что делает Чонгук, пока не чувствует внезапную боль от укуса. Открыв глаза, он касается чужого плеча.       — Чонгук... Чонгук, нет, — выдыхает он, встречаясь с ним глазами. — Не кусайся.       — Что? — Чонгук непонимающе моргает. Он выглядит вспотевшим и изнеможенным. — Извините, я немного увлекся, — не без усилий произносит он.       Юнги притягивает его ближе, обхватив ладонями щеки, чтобы растворить выражение смятения на его лице своим поцелуем.       — Все хорошо, просто... не делай так больше. Я не смогу спрятать твои укусы и засосы, если ты будешь таким несдержанным.       Чонгук грузно выдыхает, обиженно не него смотря.       — Тогда, может, я могу сделать это на каком-нибудь другом месте, а не на вашей шее? — упрашивает он. Юнги лишь улыбается, пряча лицо в изгибе его плеча.       — Нет, — игриво тянет он, не в состоянии стереть с лица довольную улыбку. — Эй, я не могу дышать! — со смехом восклицает Юнги, когда Чонгук крепко сжимает его в своих объятиях.       — Вы такой жестокий человек, господин Мин.       Сморщив нос, Юнги подается назад, чтобы хорошо видеть чужое лицо.       — Мне не нравится, как это звучит. Не называй меня так.       Чонгук приподнимает бровь, самодовольно улыбаясь:       — И как же мне тогда к вам обращаться?       Юнги прячет взгляд, смущенно ерзая у него на коленях.       — Думаю, ты можешь называть меня хеном. Только... когда мы одни.       Он краснеет, когда Чонгук, глупо хихикнув, укладывает голову ему на грудь и оборачивает руки вокруг его талии. Это прикосновение кажется крепким, утешающим.       — Боже, это смущает, — Чонгук смеется, не поднимая головы. — Твое сердце колотится так сильно...       — Просто замолчи, — Юнги ударяет его в плечо, закусив дрожащую губу.       Сейчас все ощущается немного по-другому. Они больше не целуются, но несмотря на это, все внутри Юнги взволнованно и радостно трепещет только из-за одних обнимающих рук Чонгука. То, как тот прижимается к его груди и вдыхает его запах, ничего не говоря, похоже на нежное прикосновение самих Небес. Это неземное чувство. Не удержавшись, Юнги тянется к макушке Чонгука и запускает пальцы в мягкие пряди его волос, слыша, как он хихикает, чувствуя, как дрожит. Юнги не может скрыть своей нелепой улыбки.       Да, все действительно кажется совсем иным. Чем-то сильным и более насыщенным, потому что даже без обжигающих прикосновений и плотского вожделения Юнги наслаждается чужим присутствием. Чонгук чувствует то же самое, верно? Юнги наклоняет голову и тщательно прислушивается к его дыханию. Кажется, Чонгуку пришлось по душе прижиматься к его надежной груди вот так. Неужели Юнги и правда тот человек, чье сердцебиение ему всегда хочется слышать рядом с собой?       — Ты мне очень нравишься, — вдруг шепчет Чонгук. Приподняв голову, он заглядывает в глаза встревоженного Юнги с нежностью и решимостью. — Ты мне правда очень, очень сильно нравишься, хен.       Почему Юнги так хочется заплакать? Почему, когда он вглядывается в эти восхитительные глаза, это так сильно ранит его сердце?       Он опускает веки, прижимаясь своим лбом ко лбу Чонгука. У него начинают дрожать руки, дыхание становится прерывистым. Они оба понимают, что это значит, они уже знакомы с окутывающим страхом, который будет преследовать их всегда, когда они будут находиться рядом друг с другом. У Юнги не поворачивается язык ответить на признание Чонгука. Потому что, приняв эти чувства, он никогда не сможет пережить их утрату.       Тем не менее он его обнимает, так крепко и откровенно, как только может. Ему бы хотелось, чтобы все было намного проще. Юнги надеется, что через это жест Чонгук поймет, что он не собирается играть с его чувствами. Он хочет стать немного сильнее в этом большом суровом мире, чтобы суметь противостоять всем трудностям, идущим рука об руку с любовью. Но прямо сейчас, когда Чонгук нежно гладит его по спине, оставляя легкие поцелуи на его щеке, Юнги чувствует себя крошечным беззащитным котенком, который боится быть съеденным подступающей к нему темнотой.       Но затем все его страхи растворяются, когда Чонгук втягивает его в новый поцелуй, нашептывая сладкие слова, исчезающие между их соединенными губами. Все вокруг снова меркнет — в какой-то степени это кажется обнадеживающим. Юнги как-нибудь справится. Он готов смириться со своей сладкой погибелью, если каждый раз, когда они будут целоваться, он будет возноситься до небес.