(the heart i wanna hear) When I Fall Asleep

      Когда Чонгук встречается глазами со своим отражением в зеркале, его душа ликует от вида собственных растрепанных волос и покрасневших губ. Какое-то время он пытается привести себя в порядок перед тем, как выйти к ожидающему его в гостиной учителю, однако из-за синяка на скуле и еще не зажившей нижней губы он не может выглядеть так же хорошо, как ему хотелось бы. И все же пережитый эмоциональный всплеск и остаточное ощущение чужих губ на его вызывают улыбку на лице.       Чонгук не может разобрать, что это: сон или реальность. Его сердце продолжает биться только благодаря растущей любви, а причиной переполняющих его чувств является один только Мин Юнги. О, Мин Юнги. Одна лишь мысль о нем заставляет Чонгука взволнованно и довольно трепетать. Он еще не до конца осознал происходящее, но он так сильно счастлив. Сейчас в его голове есть место только для учителя: Чонгук не задумывается ни о последствиях, ни о реакции окружающих людей. Он ослеплен их недолговечным счастьем.       Все для него в новинку. Конечно, он уже целовался до этого, и в какой-то степени ему это тоже нравилось. Но целоваться с человеком, отношения с которым порицает весь мир, с человеком, о чьих губах ты мечтал так долго, — это совершенно другое. Адреналин, несущийся по его венам, когда он обнимал Юнги, казался чем-то неземным, а чувство того, что Юнги это тоже нравится, что он тоже хочет оставаться в его объятиях, выходило за пределы всего, что он только мог представить. Теперь Чонгуку хочется большего, он готов прокричать на весь мир о том, что его любовь взаимна.       Его любовь...       Она и правда взаимна?       Наверное. Нет, точно. Чонгук опускает взгляд на свои ладони. Она ведь взаимна, да?       Когда он рассказал Юнги о своих чувствах, он рассчитывал на ответное признание. Но тот промолчал даже после того, как они поцеловались снова, после того, как они прикасались друг к другу так, как Чонгук еще никогда никого не касался. Возможно, Юнги боится произнести эти слова вслух? Может быть, он очень смущен? Или он попросту не испытывает такой же огромной палитры чувств, которые бурлят внутри самого Чонгука.       В силу своего возраста Чонгук беспомощен. Ему не нравится выглядеть подростком с разбушевавшимися гормонами в глазах своего учителя: он хочет, чтобы его воспринимали всерьез. Да, он все еще очень рад, что ему посчастливилось испытать нечто подобное с человеком, в которого он действительно влюблен, но не обратится ли любовь внутри него кучей пепла, в которой он утонет? И правда, во что он впутывается? Посмотрев на свое отражение в зеркале, Чонгук замечает, как маска уверенности на его лице медленно пошла трещинами.       Остается надеяться, что его счастье продлится чуть дольше.       — Чонгук, с тобой все в порядке?       Чонгук приказывает самому себе вернуться к реальности, отгоняя липкий страх прочь.       — Да, извини, — говорит он, открыв дверь.       И тут же встречается с олицетворением самой любви. На Юнги уже нет строгой рабочей одежды, его волосы слегка взлохмачены, на щеках сохранился слабый румянец после их последнего марафона поцелуев на диване. Он выглядит мягким и домашним в огромной футболке с длинными рукавами, практически закрывающими ладони, и шортах. Ого, Юнги в шортах? На переваривание этой информации у Чонгука уходит несколько секунд. Нет, все верно: он и правда видит перед собой его стройные красивые и очень бледные ноги.       — Мои глаза чуть выше, — Юнги выгибает бровь.       Подавившись собственной слюной, Чонгук расправляет плечи и отводит взгляд в сторону.       — Прости, я...       Юнги складывает руки на груди, внимательно его изучая. Чонгук нервно выдыхает.       — Ты чего, я же тебя не ругаю, — Юнги начинает идти в противоположный конец коридора, подзывая Чонгука следовать за ним. — Как твое самочувствие?       — А, — Чонгук семенит следом. — Все хорошо. Я отнял у тебя много времени, мне уже давно пора.       Юнги бросает на него беглый взгляд через плечо и снова отворачивается. Когда они оказываются на кухне, солнце в окнах садится за горизонт.       — Странно от тебя такое слышать после всего. Ты правда считаешь, что отнимаешь мое время?       Чонгук закусывает губу. У него ломит руки из-за сильной необходимости прикоснуться к Юнги снова, почувствовать тепло его тела своей грудной клеткой. Но Юнги на него даже на смотрит: повернувшись к нему спиной, он делает вид, что чем-то занимается в одном из кухонных шкафчиков. Однако Чонгук видит его насквозь, подмечая малейшие детали: смущение в голосе, порозовевшие кончики ушей. Осмелившись сделать шаг вперед, он кладет свой подбородок ему на плечо, чувствуя, как Юнги вздрагивает. Ноздри заполняет естественный запах его тела, радующий душу.       — Если ты продолжишь так говорить, я ведь могу подумать, что тебе это очень нравится, — шепчет Чонгук ему на ухо.       — Не зазнавайся, — вполголоса произносит Юнги, похоже, не намереваясь его от себя отталкивать. Его руки теперь неподвижно лежали на кухонной тумбе. — Ты говоришь так, словно сам этого не знаешь.       — Не знаю? — из Чонгука вырывается сиплый смешок. Прижавшись к Юнги плотнее, он выдыхает: — Вы должны рассказать мне обо всех этих вещах, господин-       — Хен, — поправляет его тот. Когда Юнги поворачивает голову вбок, кончик носа Чонгука практически касается его щеки. — Я же сказал тебе называть меня хеном.       Сморщив нос от неловкости, Чонгук крепче перехватывает его поперек живота, чувствуя, как в очередной раз краснеет.       — Да-да, хен, — исправляется он. Голова идет кругом. — Так ты собираешься мне рассказать?       — Рассказать что?       — Да ну тебя! — Чонгук жалобно стонет, запрокидывая голову назад. — Ты такой... — чуть его отпихнув, Юнги поворачивается к нему лицом, облокотившись о кухонную тумбу поясницей. Слегка надутые губы делают его милым и очаровательным на все сто процентов. Когда Юнги собирается принять одну из своих любимых поз со скрещенными на груди руками, Чонгук ему этого не позволяет, успев перехватить запястья. Снова подступив ближе, он соединяет их лбы и мягко произносит: — Не делай такое лицо.       — Ничего я не делал, — с закрытыми глазами шепчет Юнги. Его подбородок приподнимается, словно он слепо ищет губы Чонгука, но тот нарочно не сокращает между ними расстояние, улыбаясь. — Чонгук, да ладно тебе...       — Что?       — Просто уже сделай это, если мы находимся так близко.       — Сделать что?       Щеки Юнги становятся насыщенного красного оттенка.       — Неважно.       Чонгук смеется и, быстро наклонившись, клюет его прямо в одну из румяных щек.       — Сделать что?       Ему нравится то, как у Юнги сразу же сбивается дыхание, как только их губы робко и мягко сталкиваются всего на одно мгновение, словно они делают это впервые. Его сердце радуется, сознание затуманивается, и очень внезапно исчезают абсолютно все беспокойства. Он будет с Юнги до тех пор, пока ему будут это позволять. Чонгук все еще не знает, что творится у того в голове: на данный момент Юнги для него как загадочный ящик, который изредка приоткрывается лишь для того, чтобы из него выскользнули несколько крупиц информации. Одной такой крупицей, которую Чонгуку довелось узнать, является тот факт, что Юнги по-настоящему нравится его целовать. Ему нравится близость тела, нежные прикосновения, жар его изучающего рта — Чонгук все это знает. Именно поэтому он будет довольствоваться тем, что происходит между ними сейчас. Он готов смириться с застенчивостью Юнги и не собирается на него давить, если тот пока что не готов к признанию своих чувств.       Отодвинув на задний план все неуверенности, он наслаждается тем, как мечется в груди сердце, наполняясь моментом их близости. «Все будет хорошо», — думает Чонгук. Между ними все только-только начинает завязываться, и он надеется, что сможет продержаться столько времени, сколько Юнги потребуется для того, чтобы во всем разобраться. Он не хочет лишний раз причинять боль самому себе, раздумывая, нравится ли он Юнги так же сильно, как тот нравится ему. Нет, он точно не собирается этого делать, только не тогда, когда на него смотрят мерцающие в одиночестве этого дома звезды в глазах напротив.       Ему хватит и этого.       — Ну же, поцелуй меня, наконец, — мягко требует Юнги. Чонгук не может сдержать широкой, полной теплоты улыбки. Он опирается руками на кухонную тумбу, заключая Юнги в ловушку с обеих сторон, и нарочито медленно уменьшает расстояние между их губами, прекрасно зная, как сильно это того разозлит. Но это все еще одна из самых интересных частей — дразнить, действовать Юнги на нервы и провоцировать его. Насмотревшись на реакцию своего учителя, Чонгук теперь уже с намерением подается вперед, готовый сократить пространство между их лицами.       Но как только его дыхание касается чужих губ, из коридора доносится громкий звонок в дверь, пугающий их обоих. Юнги отталкивает его одним резким движением.       — О боже, — он ахает, округлив глаза. Его взгляд направлен на входную дверь, виднеющуюся в конце коридора, если смотреть со стороны кухни. Услышав какую-то возню и шум во дворе, Чонгук тоже приходит к осознанию. — Кто-то пришел, — в ужасе шепчет Юнги. — Прячься, просто спрячься куда-нибудь...       Растерянный Чонгук не произносит ни слова, когда его толкают к стене рядом с холодильником, за которым он может скрыться. Юнги выбегает из кухни, встречая человека, уже открывающего дверь своими ключами.       — Джин-хен? — сдавленным голосом спрашивает Юнги. Чонгук задерживает дыхание, боясь пошевелиться. — Что ты тут делаешь?       — Ты не брал трубку, — отвечает тот, зашуршав целлофановыми пакетами. — Я принес ужин.       — Да, я вижу, — по тону Юнги понятно, что он пытается звучать намного спокойнее, чем есть на самом деле. — Я был...       — О-о, — на какое-то время воцаряется тишина. Чонгук чувствует, как его подгоняемое паникой сердце беспокойно колотится в груди. — Ты выглядишь... — Сокджин обрывается, подбирая нужные слова, но в конечном итоге оформляет свою мысль немного по-другому. — Только не говори, что Кан снова здесь.       Все внутри Чонгука обрывается.       — Боже, нет! — Юнги практически срывается на крик, начиная нервничать. — Какого черта, Сокджин? Нет, его здесь нет. Я один.       — Какое счастье, мы ведь с тобой уже решили, что он тебе не подходит, — он вздыхает. — Так что с тобой?       — Ничего, — врет Юнги. — Просто... Холли. Холли споткнулся на лестнице, я сильно перепугался за него.       — С ним все хорошо?       — Да-да, он в полном порядке. Думаю, он где-то на заднем дворе. Пойдем проверим?       Чонгук слышит, как их голоса медленно отдаляются по мере того, как Юнги уводит Сокджина подальше от гостиной. Удостоверившись, что те скрылись за дверью, он выдыхает весь воздух из легких, собираясь убираться отсюда как можно скорее. С каждым новым шагом подстегиваемый адреналином Чонгук старается контролировать свое малейшее движение. Он на цыпочках выскальзывает из кухни, бросая осторожные взгляды в сторону коридора, в котором недавно скрылись двое взрослых. Вдалеке раздаются их приглушенные голоса, и если приглядеться, то за затемненным стеклом двери, ведущей на задний двор, можно различить силуэты двух мужчин. Чонгук торопливо шагает к дивану, среди подушек которого он потерял свой телефон, и начинает лихорадочно шарить ладонями, но именно в этот момент со второго этажа с громким лаем выбегает Холли, напугав его еще сильнее.       — Тише, тише! — Чонгук шикает на игриво лающего питомца.       Он наконец-то находит свой телефон ровно тогда, когда дверь снова открывается, а вместе с этим приближаются и голоса. Широко распахнув глаза, Чонгук разворачивается лицом к виднеющейся входной двери, но потом вспоминает: ее нельзя открыть без ключа.       В голосе Юнги до сих пор прослеживается некоторая напряженность, хотя Чонгук даже не вслушивается в то, что они обсуждают. Когда в коридоре раздается резкий смех Сокджина, он не знает, где именно ему можно спрятаться. Рядом с ним располагается лестница и еще одна дверь, ведущая в незнакомую комнату. Если он побежит наверх, то его заметят с очень большой вероятностью, но что если дверь тоже будет закрыта? Так или иначе на данный момент это его единственный вариант.       Прежде чем Юнги с Сокджином успевают появиться в гостиной, Чонгук на носочках пробирается в комнату, которая, к счастью, оказывается не заперта. Пока на фоне продолжается чужая непрерывная болтовня, он пытается отдышаться во внезапно окружившей темноте. Его не заметили. С губ срывается вздох облегчения.       Закрыв глаза, он неподвижно стоит так некоторое время, стараясь оправиться от страха быть пойманным. Когда голоса становятся совсем невнятными, Чонгук прислоняется к двери спиной, приводя мысли в порядок.       В голову приходит всплывшее в разговоре ранее имя Кана. Чонгук недовольно хмурится, почувствовав неприятный укол в груди. Почему Сокджин вдруг о нем заговорил? Каким образом господин Кан вообще мог оказаться в доме Юнги? Все факты, указывающие на их не важно какого рода отношения, пускают по коже Чонгука мерзкий холодок. Он прекрасно помнит реакцию Кана, когда тот узнал, что он отдал Юнги свою куртку. Прекрасно понимает значение брошенного тогда в его сторону взгляда, но... до этого момента у него и в мыслях не было того, что Юнги и Кана могло связывать нечто большее, чем отношения двух коллег. Неужели это правда?       Но то, как Юнги ответил на слова Сокджина, заставляет Чонгука усомниться в своих предположениях. Если Кан причастен к какому-то болезненному опыту и все равно продолжает околачиваться рядом с Юнги, ведя себя так по-собственнически, если это действительно так, то сам факт этого пробуждает в Чонгуке очень уродливое чувство. Теперь он окончательно убедился в том, что этот человек ему не симпатизирует от слова совсем.       Как бы ему ни хотелось разузнать подробности, место, в которое он попал, вызывает в нем куда больше любопытства. Его глаза уже немного привыкли к темноте, позволяя различить несколько очертаний предметов. Прислушиваясь к негромкому разговору, Чонгук решает воспользоваться фонариком на своем телефоне, а не верхним освещением. Конечно, одного фонаря недостаточно, чтобы осветить все пространство сразу, поэтому он ступает вглубь комнаты, осматривая обстановку. К нему медленно начинает приходить осознание: ему не следует здесь находиться.       Это место похоже на студию. У противоположных стен небольшого помещения стоят два книжных шкафа, маленький письменный стол завален кучей каких-то бумаг, а прямо посередине располагается накрытое полупрозрачной тканью старинное пианино. Кажется, на нем не играли уже очень давно. По какой-то причине из-за этого факта в сердце Чонгука расцветает грусть. Он подступает чуть ближе, проводя подушечками пальцев по музыкальному инструменту. С такого близкого расстояния становится очевидно: пианино заброшено. Недостает нескольких клавиш, деревянная поверхность истерта. Юнги когда-то на нем играл? Нравилось ли ему слушать мелодии, льющиеся из-под собственных пальцев? Тосковал ли он после того, как последняя сыгранная им песня медленно угасла? Чонгук тяжело вздыхает, вернувшись в реальность благодаря чужому смеху, звучащему за пределами комнаты. Когда он разворачивается, его взгляд падает на картину, висящую на стене сбоку. Коснувшись ее лучом света, он видит нарисованное лицо Юнги, окруженное изящными тигровыми лилиями.       Это его рисунок. Чонгук до сих пор помнит каждый тонкий штрих, который он сделал в попытке изобразить настоящую красоту Юнги, однако сумел запечатлеть лишь малую часть самых прекрасных черт его лица. Чонгук знает, что его портрет не совсем соответствует реальности, он бы хотел стать немного опытнее, чтобы передать то, что он действительно видит перед собой. Но Юнги... он принял его рисунок и, по всей видимости, тот понравился ему настолько, что он решил повесить его в такой личной обстановке, в окружении не менее личных вещей. Сердце Чонгука сжимается от чистейшей любви так сильно, что это причиняет боль. Его чувства начинают расти еще стремительнее, нетерпеливее и, похоже, в какой-то определенный момент они поглотят его окончательно.       Он хотел бы выйти из этой комнаты прямо сейчас, подойти к Юнги и поблагодарить его. Хотел бы его обнять, чмокнуть в маленькую родинку на щеке, а потом выбить весь воздух у него из легких своим глубоким поцелуем. Но вместо этого с не до конца утоленным любопытством Чонгук бегает взглядом по помещению и наталкивается на то, что точно не предназначалось для его глаз.       Не так далеко от его рисунка на стене висят несколько стикеров с небольшими заметками. Когда он начинает их читать, между его бровей залегает крупная морщинка.       «Я тебя люблю», — гласит одна из записок. Сначала Чонгук думает, что их написал и отдал Юнги какой-то другой человек, но возникающая по мере прочтения боль в грудной клетке подсказывает ему, что это не совсем так. «Все будет хорошо», — продолжает читать он. «Я выбираю быть счастливым. Не нужно возвращаться в прошлое». Чонгук просматривает последний стикер, слова на котором написаны неровным, угловатым почерком, словно на карандаш нажали чуть сильнее необходимого:       «Пожалуйста, никогда больше этого не делай».       Это напоминания самому себе.       Среди написанного также встречаются пустые даты, но Чонгук не видит между ними никакой взаимосвязи. Одна из них выведена большими цифрами и выделена красным маркером: «9 марта, 2007».       Нет, это уже переходит все границы. Чонгук чувствует, как у него пересыхает во рту, как сжимается горло, не позволяя сделать и вдоха. На плечи опускается вина. Отступив от стены на несколько шагов назад, Чонгук чуть ли не спотыкается о стоящий позади письменный стол. Он должен был смирно стоять у двери, а не влезать в личные дела Юнги таким бессовестным образом. Эти стены хранят секреты, о которых ему не стоило узнавать самому. Чонгук чувствует себя отвратительно, ему нужно уйти отсюда как можно скорее.       Он больше не разрешает себе включать фонарик на телефоне. Несколько минут он проводит в темноте, стараясь не думать о том, что произошло и что это значит, потому что на данном этапе отношений, когда Юнги еще не впустил его в свою жизнь, эта комната не то место, в которое ему следовало бы совать свой нос.       Когда Чонгук думает, что его голова вот-вот взорвется от количества беспокоящих его мыслей, ясное звучание собственного имени возвращает его в настоящее.       — Чонгук? Ты где?       Чонгук медленно подходит к двери и, прислонившись к ней всем телом, тщательно прислушивается к шагам Юнги по ту сторону. Он снова его зовет, но звук исходит как будто бы издалека: кажется, Юнги поднимается по лестнице. Чонгук аккуратно приоткрывает дверь, все еще опасаясь возможного присутствия Сокджина, но его встречает один лишь Холли и обернувшийся по пути на второй этаж Юнги.       Чонгук не может расшифровать выражение его лица, когда тот видит, из какой именно комнаты он вышел. Нервно сглотнув, он начинает мысленно готовиться к тому, что на него сейчас будут кричать. Юнги в несколько шагов спускается вниз по лестнице и подходит к нему. Его лицо нечитаемо. Остановившись прямо напротив, он тянет его за руку и с громким стуком захлопывает до сих пор приоткрытую дверь. Чонгук затаивает дыхание. Комок слов застревает в глотке.       — Я отправил Сокджина в магазин, так что тебе нужно поскорее уходить, — Юнги на него не смотрит. — Я дам тебе денег на такси.       Чонгук чувствует неправильность ситуации. Что бы ни случилось, он должен принести свои извинения за то, что увидел и узнал.       — Хен-       — Ничего не говори, — перебивает его Юнги, достав кошелек. — Я не хочу слышать, что ты там нашел и что успел себе надумать.       Чонгук морщится, но не из-за того, что Юнги на него зол. На самом деле тот даже не выглядит рассерженным: скорее, его одолевает печаль, из-за которой Чонгуку хочется стиснуть его в своих руках, разрушив по-новому выстроенные стены.       Юнги вынимает из кошелька несколько купюр и протягивает их вперед. Увидев сумму, Чонгук теряет дар речи.       — Нет, это слишком много, такси не стоит и половины, — хмурится он.       — Бери, я слышал о повышении тарифа на поездку, — слишком очевидно лжет Юнги.       — Хен, я правда не могу взять так много, я...       — Сдачу можешь использовать в следующий раз. Твой дом находится далеко от моего.       Чонгук растерянно уточняет:       — Ты хочешь, чтобы я пришел к тебе еще раз?       Он видит, как лицо его учителя, избегающего его взгляда, краснеет от смущения, но он ничего не говорит в ответ на его фразу. Повернувшись спиной, он берет ключи от входной двери и подталкивает Чонгука следовать за ним к выходу. По пути Юнги снимает с вешалки черную куртку и пихает вещь прямо ему в руки.       — На улице холодно, надевай ее. Быстрее, Сокджин может вернуться в любую минуту, — подгоняет он, нервно поглядывая в окно. Но когда Чонгук бережно берет его за руку, выражение его лица изменяется в одно мгновение. Они переплетают пальцы.       — Спасибо, — шепчет он и, подавшись вперед, крадет последний на сегодня поцелуй. — До понедельника.       Юнги отвечает не сразу, даже не обращая внимания на то, как дрожит собственный голос:       — До понедельника.

***

      — Ты же умрешь!       — Чонгук, уходи оттуда!       — Твою мать, это же-       — Чонгук!       Чонгук кричит, когда на экране появляется крипер и его персонаж в майнкрафте взрывается рядом с ним.       В следующее мгновение комната наполняется смехом. Тэхен и Чимин пришли к нему в гости, чтобы поиграть в какие-нибудь видеоигры. Они сошлись на том, чтобы закончить майнкрафт, но их игра в основном состояла из криков и визга, а не адекватного прохождения.       — Да ты постоянно умираешь! — Чимин заливисто смеется.       — Он появился слишком неожиданно, — говорит Чонгук в свое оправдание, качнув головой. — Мне все равно на очки опыта, пойдем убивать дракона!       — Ты потерял половину вещей из инвентаря, — напоминает ему Тэхен.       Чонгук выдерживает очень преувеличенную трагичную паузу.       — Пожалуйста, дайте мне хотя бы несколько мечей и броню.       — Ну уж нет! Ты сам все потерял, это твоя проблема, — не соглашается Чимин, усмехнувшись.       Чонгук надувается, продолжая управлять своим бегущим в их небольшой город персонажем. Чимина и Тэхена поблизости не обнаруживается: имена их персонажей больше не высвечиваются на экране. Не сказав ни слова, он приближается к игровому дому Чимина, начиная искать что-нибудь ценное в его сундуках.       — Чимин-а, Чонгук тебя обворовывает, — дразняще докладывает Тэхен, полулежа на кровати с ноутбуком на животе.       Чонгук давится воздухом, чувствуя себя жестоко преданным. Вскочивший на ноги Чимин подбегает к нему и хватает за шиворот.       — Выметайся из моего дома! — он тянет Чонгука на себя, пытаясь оторвать его руки от клавиатуры.       — Мне нужна броня! — Чонгук громко смеется, сопротивляясь изо всех сил. Когда он отталкивает Чимина от себя, тот начинает визжать и ныть из-за украденных из его сундука вещей. Тэхен невозмутимо хмыкает, занимаясь своими делами в отдаленном от них месте.       В самый разгар шутливой драки их внимание привлекает стук в дверь: в комнату заглядывает мама Чонгука.       — Мам, — Чонгук разворачивается к ней в своем кресле. — Прости, мы слишком шумим?       — Нет, все хорошо. Я... — она обвела взглядом двух друзей своего сына, затем повернулась к нему. — Я хочу, чтобы ты сходил со мной в церковь.       Тэхен и Чимин молча переглядываются друг с другом. Чонгук хмурится, раздраженно почесав переносицу.       — Я же сказал, что не хочу идти, — холодно произносит он.       — Чонгук, сегодня особенный день. Мероприятие посвящено прошлогодней трагедии, присоединятся все родственники погибших.       Боковым зрением Чонгук замечает, как напрягаются его друзья, от услышанных слов его собственное сердце сжимается. Он встает с кресла, снимая висящие на шее наушники.       — Подождите меня здесь, — просит он Чимина с Тэхеном и выходит из комнаты, мягко ухватив маму за руку. Чонгук ведет ее на кухню, не желая, чтобы их разговор услышали. — Мама, я ведь говорил тебе.       — Ты меня не слушаешь, Чонгук, — сердится она. У нее дрожат губы, когда она продолжает. — Это очень важно.       — Это ты меня не слушаешь, — возмущается Чонгук. — Неужели ты и правда не понимаешь, что мне неуютно находиться в таких местах? Что мне еще слишком рано слышать рассказы других людей?       — Чонгук! — кричит она. Ее лицо краснеет, глаза наполняются печалью — это разбивает ему сердце. — Речь идет не о тебе! А о твоем отце, его душе и нашем с ним прощании. Мы должны его уважать, это наш шанс встретиться с другими людьми и разделить с ними общую боль. Боже мой, сынок, я прошу, послушай меня. Я умоляю тебя, пойдем со мной, — по ее щекам вот-вот польются слезы. Она крепко сжимает его ладони в своих и умоляюще заглядывает в глаза.       Чонгук не может ей отказать, даже когда его внутренности скручивает в узел, а мысли в голове кричат: «Убегай прочь». Не оглядывайся назад. Его руки дрожат, лицо багровеет, сердце вырывается из груди — все лишь из-за того, что его заставляют идти туда, куда он не хочет. Закрыв глаза, Чонгук прижимает руку мамы к своей грудной клетке, прогоняя поселившиеся там страхи.       Она права. Существуют вещи, с которыми ему придется столкнуться, которые он вынужден побороть и оставить в прошлом. Он не может быть плаксой все время. Даже если будет больно, даже если он будет чувствовать себя в опасности, он должен исполнить волю своей мамы. Потому что если он не может сделать это ради самого себя, он сделает ради нее.       — Я пойду... скажу Чимину и Тэ, чтобы они возвращались к себе домой.       Чонгук задыхается, когда женщина, давшая ему жизнь, обнимает его в знак благодарности.

***

      Несколько недель назад была годовщина со дня трагедии. Все называют ее офисным инцидентом. В тот день более сотни сотрудников присутствовали на дне рождении компании, празднуя годы труда и достигнутого успеха. Чонгук отчетливо помнит события того дня. Он помнит, как завязывал отцу галстук, смеясь над тем, что он не мог сделать это самостоятельно. Помнит улыбку на его губах и то, как он, похлопав его по спине, сказал: «Мы продолжим заниматься боксом чуть позже». Тогда Чонгук энергично кивнул ему в ответ. Его мама в спешке убрала со стола доеденный обед, говоря, как сильно она гордится своим мужем. Они помахали ему на прощание, даже не догадываясь, что делают это в самый последний раз.       Чонгук проснулся от криков и всхлипов своей мамы. Он не может припомнить того момента, когда именно он подорвался с кровати и бросился в ее объятия, тоже начиная плакать, сам не зная, почему. Он продолжал спрашивать у нее, разбитой и рыдающей на полу, что случилось, но в ответ получал лишь: «Твой отец, твой отец...»       В здании произошла утечка газа, о которой никто не знал, пока не стало слишком поздно. Все весело проводили время до первого мощного взрыва, забравшего их последний глоток воздуха. Никто из присутствующих не выжил, даже те, кого удалось спасти после самого взрыва, умерли в течение следующих нескольких дней. Новости распространились повсюду, и в какой-то момент Чонгук понял, что он не может выбраться из своей постели. Дни превратились в недели, затем в месяцы.       Внезапно он стал ко всему равнодушным. Появилось такое ощущение, словно из его тела вырвали душу, и ее потеря окончательно его опустошила. Рыдания мамы стали причиной его бессонных ночей. Чонгуку ни разу не снились сны, которые не вызывали бы у него тошноту, слезы и крики. Его друзья продолжали заваливать его сообщениями со словами поддержки, но все, что он мог видеть, — это пустой экран, размытый бесконечно льющимися из глаз слезами.       Чонгук уже не может вспомнить, о чем тогда думал и почему так боялся снова выйти из дома. Потому что мир двигался вперед? Потому что отца больше не было рядом? Или он боялся оставить маму одну, разделив его участь? Ведь в каком бы хорошем месте сейчас ни был его отец, он подвергся смертельной опасности. Все казалось... кажется небезопасным, это чувство растекалось по его венам каждый раз, когда он думал выйти наружу.       Данная мысль до сих вертится в его голове, как назойливая муха, которую никак не прогнать. После нее всегда появляется тревожность, выворачивая его всего изнутри, пока он не оказывается на самой грани.       Именно так Чонгук чувствует себя сейчас, ожидая момента, когда им разрешат войти в церковь. Черный костюм неуютно сковывает движения, негромкие голоса вокруг вызывают раздражение и злость. Чонгук рассержен неизвестно чем и почему, но он не может ничего с этим поделать. Это чувство также смешивается с печалью и тем фактом, что он не может скорбеть в одиночестве, а вынужден обмениваться своей болью с какими-то незнакомцами, словно это может ему помочь.       Его мама уже с кем-то разговаривает, стоя прямо у входа. Она и какая-то женщина внимательно слушают друг друга, с их глаз струятся горькие слезы. Проглотившему комок в горле Чонгуку приходится отвернуться. Он ни на кого не обращает внимания, стараясь вести себя как можно тише и незаметнее. Он не хочет выслушивать пытающихся его приободрить людей: он здесь не для пустых слов и вырванных из контекста цитат, которые ничего не значат, в отличие от живущей в нем боли. Чонгук здесь только ради своей мамы — даже не ради притворного уважения к потерянным жизням. Какая разница, скорбеть здесь, скорбеть в одиночку или скорбеть вечно? Какая разница, если его отец все равно никогда не услышит, как он по нему плачет?       В надежде отвлечься Чонгук блуждает глазами по улице. Он следит взглядом за бегущими на другой стороне тротуара собаками, но в конечном итоге весь обзор загораживает подъезжающая машина, которую паркуют прямо напротив. Чонгук прищуривается, пристально разглядывая ее модель и знакомый цвет. Будучи очень дорогой, она несомненно приковывает к себе внимание. Дверь со стороны пассажирского сидения открывается — оттуда выходит женщина в возрасте.       Чонгук правда пытается не смотреть в открытую, но фигура водителя кажется такой знакомой. В какой-то момент он даже замечает проблеск рыжих волос и-       — Чонгук, — мама тянет его за рукав, отчитывая громким шепотом. — Хватит пялиться.       Чонгук одаривает ее быстрым взглядом, затем снова смотрит на машину, но та уже срывается с места, оставляя странный привкус у него на языке. Его интерес вызывает женщина, приближающаяся к церкви с такой элегантностью и ощутимой роскошью, что Чонгук внезапно осознает, насколько, по сравнению с ней, его костюм дешевый, а платье мамы безвкусное.       Вскоре они оказываются внутри церкви, голос пастора эхом отскакивает от стен, разносясь по помещению. Чонгук его не слушает. Словам проповедника аккомпанируют слабые голоса, обращающиеся к Богу с просьбой о покое. Шмыганье носом и тихие всхлипы причиняют Чонгуку боль. Люди страдают. Умирают внутри, чтобы продолжать цвести снаружи. Чонгук ощущает, как тяжелеет его грудь, как скручивает желудок. Он едва ли в состоянии дышать сквозь пелену сильнейшей тоски.       Время от времени его мама вытирает свои красивые глаза от выступающих слез. Она внимательно вслушивается в голос пастора, словно ее сердцу хочется верить каждому произнесенному им слову и затем привнести покой и в их дом. Чонгук мечтает о том, чтобы все было так же просто, чтобы он смог увидеть в ее глазах галактику, сияющую не соленой влагой, а надеждой.       Но в случае с ним это не работает: все, наоборот, становится лишь хуже. Пытаясь абстрагироваться от голоса, звучащего с наигранным пониманием, Чонгук достает из кармана телефон, незаметно пролистывая новостную ленту в приложениях.       На один миг ему показалось, что за рулем той машины был учитель Мин. Его учитель Мин. Он не успел толком ничего рассмотреть, но внутреннее чутье подсказывает ему, что это был именно он.       Не справившись с желанием узнать правду, Чонгук, закусив губу, торопливо открывает их чат и начинает печатать. Чонгук: привет Чонгук: я не отвлекаю?       Он любовно вздыхает, когда на его сообщения следует незамедлительный ответ. (хен) Мин Юнги: Нет, что такое? Чонгук: ничего, просто скучно Чонгук: я сейчас в церкви (хен) Мин Юнги: Ого, я не знал, что ты религиозен Чонгук: в том-то и дело, что нет Чонгук: не хочу здесь находиться (хен) Мин Юнги: Я могу чем-то тебе помочь?       Чонгук позволяет себе улыбнуться. Несмотря на его подавленное состояние, у Юнги как и всегда получается подарить ему немного света. Чонгук: ты такой очаровательный :( Чонгук: нет, просто... расскажи, чем занимаешься (хен) Мин Юнги: Сделаем вид, что я не видел первое сообщение. (хен) Мин Юнги: Как ни странно, я тоже только что вернулся домой из церкви. (хен) Мин Юнги: Точнее, не совсем из церкви. Я подвозил туда маму.       Чонгук замирает, перечитывая последнее сообщение несколько раз. Удары его сердца сбиваются с нормального ритма, большие пальцы зависают над экраном. Так это и правда был он? Юнги был водителем машины? Значит, та женщина была его матерью. И сейчас она здесь, слушает эти же слова, разделяя боль всех собравшихся, даже его.       — Чонгук, не отвлекайся, — шепчет ему мама, хлопая по бедру.       Но он не может сконцентрироваться. Просто не может. Он переводит взгляд на пастора и не слышит ни единого слова.       Мать Юнги здесь, а это может означать только одно: в тот день она тоже кого-то потеряла. Тогда-       Кто это может быть? Друг? Возможно, она здесь, чтобы поддержать какого-нибудь другого человека? Или из-за кого-то из близких? Из-за родственника? Члена семьи? Если это действительно так...       Неужели Юнги, как и Чонгук, тоже кого-то потерял?