(the heart i wanna hear) When I Fall Asleep

      Некоторыми ночами Юнги чувствует, как мир разваливается на части. Он просыпается в сгустившейся темноте в холодном поту, дрожа как осиновый лист, который вот-вот сорвется с ветки и, подхваченный ветром, улетит прочь. Иногда кошмары становятся невыносимыми. Одиночество оседает на дне его легких, и каждый новый вдох, который он делает, подобен кинжалу, пронзающему тело все глубже и глубже. Им завладевает страх, он угрожает поглотить все оставшиеся крупицы сознания, те, которые Юнги бережно охраняет, чтобы уберечь осколки здравомыслия нетронутыми.       В прошлом он был слаб. Желая покончить со всем как можно скорее, Юнги делал вещи, о которых сейчас сожалеет. Вещи, от которых уже нельзя избавиться. У него было много на это причин, но самая главная — печаль, прогрызшая в нем дыру.       Если бы не его сестра…       Она всегда была его поддержкой. В последние ночи Юнги скучает по ней еще сильнее. Он скучает по теплоте ее объятий и по ласковому голосу, излучающему искренность и поддержку. Скучает по выражению глаз, когда она говорила ему, что любит его, что гордится им, что всегда будет рядом.       К сожалению Юнги, «всегда» не означает «вечно».       Жизнь ускользает, словно песок сквозь пальцы, и ему ничего не остается делать, кроме как наблюдать за тем, как эти песчинки рассеиваются по воздуху. Юнги сталкивался с потерей на разных жизненных этапах, и после каждой из них он спрашивал самого себя: «Кого я потеряю на этот раз?» Но в глубине души больше всего он боялся потерять самого себя.       Однако по какой-то причине он все еще здесь. Возможно, этому поспособствовала напористость его сестры в те дни, когда он думал, что сломается, но она помогла ему остановиться и заставила дышать. С тех пор Юнги что-то постоянно возвращает к жизни, хоть это и делает ему больно. Словно невидимая нить, повязанная на его мизинце, что-то подталкивает его двигаться вперед без остановки до тех пор, пока он наконец-то не доберется до нужного места целым и счастливым. Пока не доберется до нужного места или, быть может, пока не встретит нужного человека.       В последнее время, когда горечь смешивалась со звенящей тишиной в доме и недостатком тепла, Юнги ловил себя на мысли, что тоскует по нему. Ложась в постель в одиночку, он скучает по другому телу рядом со своим. Чонгук поселился в его голове, превратившись в еще одну причину двигаться дальше.       Его сестра много говорила с ним о любви. Пожалуй, она была одной из немногих людей, которых Юнги встречал на своем пути, в чьих глазах цвело это настоящее чувство. Он не был знаком с ее парнем лично, потому что сестра предпочла не выставлять свои отношения на публику, но он видел его на нескольких фотографиях — ему показалось, что они подходили друг другу. Он был немного старше, она светилась рядом с ним.       Юнги всегда чувствовал, что Хэри — женщина, умеющая любить. Он ей восхищался и хотел быть хоть капельку на нее похожим. Прекрасно зная свою сестру, Юнги готов поспорить, что, если бы сейчас она была здесь, она бы сказала ему: «Не упусти шанс, держись за свои чувства крепче и никогда их не отпускай». Однако все не так просто, когда на кону стоит так много вещей, включая собственное сердце. Его больше некому словить перед падением.       Юнги мечтает… Боже, он мечтает сорваться к Чонгуку прямо сейчас и быть с ним настолько честным, насколько хватит его возможностей; мечтает рассказать ему все, что чувствует, не испытывая угрызений совести и вины, укоренившихся в его животе. Но они продолжают его преследовать, когда Юнги его целует, когда думает о нем, когда видит в своих снах. Когда удовлетворяет себя, представляя его и только его одного. Юнги ненавидит себя за то, как сильно он хочет, хочет, хочет, но ему всего по-прежнему мало.       Он опасается того, что чувство вины приведет его к наихудшему сценарию, с которым он пытался бороться все это время. Хэри помогла преодолеть ему тот период, сеансы у психотерапевта научили, как не доводить себя до отчаяния. И когда его снова одолевают мрачные мысли, Юнги берет свою черную книгу и выплескивает на ее пустые страницы все, что накопилось внутри.       В ночь, когда он просыпается с ощущением того, что все потерял, Юнги остается лежать в кровати и пишет о своей сестре. Он пишет о ее длинных волосах, красивой улыбке и заразительном смехе, который, по словам других, был очень похож на его собственный. Юнги пишет о вещах, которыми ему хотелось бы с ней поделиться, о том, как мучительно не иметь возможности заговорить с ней вживую снова. Слово за словом, он пишет о надежде, которая в нем поселилась, когда он узнал о ее беременности, но и эта мечта превратилась в пыль, как только жизнь и смерть заключили между собой жестокую сделку. Постепенно его слова складываются в сладостно-горькую мелодию, он рассказывает о том, что он, кажется, влюбился и что любовь — самое страшное чувство, которое он когда-либо испытывал за все свои тридцать лет жизни. Юнги не осмеливается написать имя Чонгука, боясь увековечить его даже на бумаге. И несмотря на то, что он старается сдерживать взрыв эмоций, в уголках глаз все равно собирается несколько слезинок: эти чувства слишком тяжелы для его ничтожного, хрупкого человеческого тела.       Когда он заканчивает писать, в его груди появляется потребность кому-нибудь высказаться, быть услышанным. В противном случае, если рядом никого не окажется, Юнги будет тревожно. Он знает, что это вредная привычка, которая осталась вместе с ним еще с тех пор, когда его успокаивала сестра, но она приносит ему хоть какое-то умиротворение.       Обычно он записывает свои чувства на бумагу, затем читает написанное вслух человеку, которому доверяет. Его слова приобретают форму и не исчезают в бездонной пропасти собственной печали. Ему даже не нужен ответ: для Юнги достаточно просто быть кем-то выслушанным.       Но сейчас, в три часа ночи уже наступившего понедельника, никто не будет его слушать, и он определенно не собирается беспокоить Сокджина или Намджуна своими разговорами. Юнги пробует поговорить с самим собой, зачитать написанные строки вслух, позволив тишине их услышать, но это не срабатывает. Грудную клетку сдавливает неспокойное чувство.       Он понимает: у него не получится сомкнуть глаз до звонка будильника.

***

      Когда Юнги не может заснуть, время тянется так медленно, словно за эти три часа успевает пройти целый день. Ему становится еще хуже: пустота в желудке вызывает чувство тошноты, голова кажется ватной, кружась из-за поднимающегося к горлу беспокойства. Шея ноет, зрение слегка затуманивается и слабеет. Начинается мигрень. Черт. Юнги продолжает лежать в кровати с закрытыми глазами, ожидая звона будильника, привычно поставленного на шесть утра.       Его зрачки пульсируют даже в темноте под прикрытыми веками, и он прекрасно понимает, что, если он не выпьет таблетку от головы прямо сейчас, чуть позже боль станет практически невыносимой, но ему страшно подниматься с постели: вероятнее всего, он сразу же потеряет равновесие и рухнет на пол. Тем не менее, когда будильник все же начинает звенеть, ему все равно приходится это сделать. Глубоко вдохнув, он очень, очень медленно принимает сидячее положение и выдыхает в тот момент, когда в уголке левого глаза начинают мелькать разноцветные блики и мушки — один из признаков мигрени, с которым ничего нельзя поделать, кроме как дождаться, пока он не пройдет сам по себе.       Когда его тело, привыкшее к теплоте под одеялом, начинает лихорадить от прохладного воздуха в комнате, Юнги понимает, что не сможет выйти сегодня на работу. Однако прежде чем звонить в школу, он поднимается на ноги, ощущая новый приступ головокружения, и идет в сторону коридора со скоростью семидесятилетнего человека. Услышавший его Холли тоже просыпается, следуя за ним хвостиком в ванную комнату, где лежат все лекарства.       На то, чтобы найти нужные таблетки и запить их водой, уходит всего несколько минут. Присев на крышку унитаза, Юнги звонит в школу, предупреждая о своем плохом самочувствии, а затем мысленно сетует на то, что сегодняшний день можно считать потраченным впустую.

***

      На часах ровно час дня. Все это время Юнги провел под одеялом, изнывая от ломоты в теле. Его лицо до сих пор горело от поднявшейся температуры, но мышечная боль постепенно начала сходить на нет. В какой-то момент на первом этаже раздается бесцеремонный хлопок входной дверью и звяканье связки ключей. По пустому коридору эхом разносится цокот высоких каблуков, а за ним следует голос его матери:       — Юнги, я принесла лекарства!       Тяжело вздохнув, Юнги прикрывает глаза и поднимает маску с подбородка на нос. Его мать дефилирует в сторону его комнаты ритмичной, практически модельной походкой.       — Господи, Мин Юнги, что за бардак у тебя тут? — это первое, что она говорит, когда элегантно появляется в комнате, на данный момент больше напоминающей тюремную камеру, и когда видит лежащее в кровати тело, совсем не похожее на человеческое. Также надев маску, она подходит ближе к кровати, обходя стороной несколько грязных вещей на полу. — Я принесла тебе лекарство. Ты заболел?       — По-твоему, я выгляжу здоровым? — его слова слегка приглушены тканью маски, глаза по-прежнему закрыты.       — Чего ты сразу злишься? — обиженно тянет она, хотя в голосе слышится веселость. — Я могу приготовить тебе суп, но потом мне нужно будет скорее вернуться домой. Не хочу лишний раз испытывать терпение твоего отца, — говорит она, закатив глаза.       — Просто чудесно, — вздохнув, Юнги наконец-то поднимает голову и смотрит на нее. — Спасибо, мама. Что бы я без тебя делал? — с преувеличенной наигранностью спрашивает он.       — Без меня тебя бы вообще не было на этом свете, — подчеркивает она, приподняв бровь. — Так что будь благодарен, негодник.       От вырывающегося смеха его голова начинает болеть еще сильнее.       — Я же только что сказал тебе спасибо!       — Мне не понравился твой саркастический тон, — оставив пакет с лекарствами на прикроватной тумбочке, она садится на кровать. — Почему Ынха не ухаживает за тобой? Неужели твоя жена бросила тебя в таком состоянии?       — Она мне не жена, — закатывает глаза Юнги. — И она сейчас на работе.       — Это пока что. Но скоро она ей станет, правда? Ну и ну, твой отец бы уже накричал на тебя. Она твоя жена, и это ты должен за ней ухаживать! — она подражает мужскому голосу.       — У тебя есть на это деньги, не будь слабаком! — вторит ей Юнги, хмыкнув. — Как будто у нее нет права делать все, что захочется.       — Ты же знаешь своего отца. Он застрял в тридцатых вместе со своим представлением о жизни, — она тяжело вздыхает. Юнги больно осознавать то, что его мама привязана к мужчине, который относится к женщинам подобным образом. — Так о чем это я… Ынха заходила к нам на днях. Мы с ней поговорили.       Юнги тянется за стаканом воды на той же тумбочке, смотря на нее с любопытством.       — Правда? И о чем вы говорили?       — Она рассказала мне, что бесплодна, — бормочет его мать, словно эти слова могли ее ранить. Юнги замирает. — И еще она сказала, что вы решились на суррогатное материнство.       Стянув маску на подбородок, Юнги делает большой глоток воды, слыша собственное учащенное сердцебиение. Их ложь распространяется со скоростью лесного пожара. Ынха не бесплодна — она всего лишь не хочет беременеть, вот и все. То, что она разговаривала об этом с его мамой, даже не предупредив его, оставляет внутри Юнги неприятный осадок. Им обоим, вовлеченным в такую откровенную ложь, нужно было предварительно обговорить подобные моменты.       — Да, — это единственное, что ему удается из себя выдавить.       — Я поддержу тебя во всем, Юнги. Ты же знаешь это?       Он переводит на нее взгляд. «Нет, не во всем. Существует то, что ты никогда не поддержишь, даже если это будет касаться твоего собственного сына». В горле пересыхает.       — Я знаю, мам.       — Я… рада, что вы с Ынхой поговори и пришли к согласию. С твоей стороны это очень храбрый шаг — разделить с ней нелегкий путь. Она очень сильно любит тебя, Юнги.       Юнги закрывает глаза. Его грудь сдавливает ложь, ложь, наглая ложь. Ему бы хотелось сказать ей: «Ынха — лесбиянка, мам. Она не может меня любить, как и я не могу любить ее. Это не храбрый шаг, мы не храбрые: мы всего лишь два гребаных труса, на этом все».       — Я тоже ее люблю, — вот что он говорит в итоге. Ему не нравится то, как слова перекатываются на языке.       Любовь. Это чувство порождает в его голове образ только одного человека. Внезапно Юнги чувствует, как глаза начинает пощипывать от слез, вызванных тоской. Он по нему скучает, так по-глупому сильно.       Его мать приглаживает его волосы, вздыхая.       — Хэри была бы за тебя рада, — она пытается улыбнуться. — Вчера… Было очень приятно встретиться со всеми в церкви. Жаль, что ты со мной не пошел.       У Юнги нет желания говорить на эту тему прямо сейчас.       — Отец разозлится, если ты задержишься. Лучше иди, со мной все будет хорошо. Еще раз спасибо за лекарства, — бормочет он, сильнее укутываясь в одеяло, и закрывает глаза, притворяясь, что может заснуть в любую минуту.       Не сказав ни слова, его мать поднимается с кровати, забирает деньги за таблетки и уходит, оставляя его один на один с тишиной и спокойствием.       Когда стук каблуков становится совсем далеким, к нему на кровать запрыгивает Холли и сворачивается в клубок под боком. Тело перестало ломить, поэтому Юнги хочет попробовать вздремнуть хотя бы несколько часов. Однако голос мамы, раздающийся на первом этаже, заставляет его нахмуриться и открыть глаза. С кем она разговаривает?       Прежде чем он успевает разобрать хоть что-нибудь, она снова появляется на пороге его комнаты с озадаченным выражением лица.       — Там кто-то пришел, — заявляет она. — Он сказал, что твой ученик. На нем школьная форма, поэтому, думаю, он не врет.       Сердце Юнги пропускает удар.       — Что?       — Он сказал, что его зовут Чон… что-то там? Я не расслышала.       — Чонгук, — выдыхает Юнги, принимая вертикальное положение. Его лицо полыхает, но на этот раз далеко не из-за температуры. Сердце колотится так громко, что он начинает волноваться, что мама заподозрит что-то неладное, поэтому старается держаться как можно спокойнее, несмотря на постыдные волнение и нервозность. — Да, мне нужно… передать ему кое-что и… — он прочищает горло. — Впусти его, все в порядке. Ты можешь идти, не беспокойся, я его встречу.       Его мать сощуривает глаза и, молча кивнув, выходит из комнаты. Когда она скрывается из виду, Юнги мгновенно начинает волноваться о внешнем виде, беспорядке в комнате и о своем существовании в целом.       Зачем Чонгук пришел?       Испытываемые эмоции при звуке приближающихся шагов его матери не идут ни в какое сравнение с тем, что он чувствует сейчас: дыхание перехватывает, сердце грохочет, переполненное любовью и восторгом от новой встречи. Юнги еще раз перепроверяет, плотно ли прилегает к лицу маска и хорошо ли одеяло закрывает все его тело.       А потом он встречается взглядом с Чонгуком, выглядывающим из-за двери. Юнги сглатывает. От жара у него начинает кружиться голова.       — Учитель Мин, — глаза Чонгука искрятся неувядаемой нежностью.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Юнги, словно приход Чонгука его совсем не тронул. Он сворачивается под одеялом, когда тот ступает вглубь комнаты.       — Я… принес фрукты? — в качестве объяснений Чонгук приподнимает пакет в руке. — В школе сказали, что ты заболел. Я начал переживать и решил зайти, чтобы узнать, как ты себя чувствуешь.       Юнги приходится разорвать зрительный контакт: ему будет очень стыдно, если Чонгук обнаружит, как одно лишь его присутствие рождает трепет у него внутри. На плечах у Чонгука висит рюкзак, школьный пиджак застегнут только на среднюю пуговицу, подчеркивая тонкую талию, три верхние пуговицы рубашки тоже расстегнуты. Он кажется таким юным и красивым, что Юнги вынужден сделать вдох перед тем, как начать говорить.       — Спасибо, — робко благодарит он. — Но тебе не стоило тратить на меня деньги, я-       — Нет, не волнуйся! Это деньги, на которые я собирался купить обед. Я бы все равно их потратил, а так они пошли во благо.       — Чонгук! — восклицает Юнги, намереваясь показать свое неодобрение, но его голос звучит слишком нежно и сладко — попытка оказывается напрасной. Он не должен вести себя так, но после всего, что между ними произошло в кабинете и у него дома, Юнги ловит себя на том, что краснеет из-за самых незначительных вещей, связанных с Чонгуком. Даже чужой смех согревает его когда-то ледяное сердце.       — Я поем, когда вернусь домой, — с улыбкой на губах заверяет его Чонгук, убирая пакет с фруктами в сторону. Он неловко продолжает стоять на одном месте, опустив руки по швам, словно чего-то ожидает. Юнги ерзает на кровати, сильнее вжимаясь в матрас.       — Можешь присесть, — говорит он. — Но тебе лучше не оставаться надолго, я не хочу, чтобы ты из-за меня заболел.       — Не беспокойся обо мне, хен, — убеждает его Чонгук, несомненно радуясь тому, что ему разрешили остаться. Подойдя к кровати, он удивляет Юнги еще больше: вместо того, чтобы сесть на ее край, он практически ложится рядом с ним. Хотя, по правде говоря, так даже лучше. Приятнее.       Юнги тянется к пакету и достает оттуда мандарин, начиная его чистить. Он чувствует пристальный взгляд Чонгука, но не может заставить выдавить из себя и слова. Приспустив маску, Юнги осторожно кусает фрукт, следя за тем, чтобы тот не испачкал одеяло сочащимся соком.       — Чем ты обычно занимаешься, когда болеешь? — спрашивает Чонгук, наклоняя голову к плечу.       Юнги бросает на него косой взгляд и, достав еще один мандарин, протягивает ему.       — Ем фрукты и сплю, — отвечает он. Улыбка, которую ему адресуют, может влюбить в себя кого угодно.       — Так я и думал. Ты кажешься еще более крошечным, — очарованно бубнит Чонгук, принимая фрукт. — Я о том, как ты укутался в одеяло.       — Что… что это вообще значит? — Юнги хмурится, сильно покраснев. Он смотрит на свой недоеденный мандарин, стыдясь откусить еще кусочек, зная, что Чонгук на него пялится. — Я не такой уж и маленький, это просто ты — гигант, который продолжает расти.       Чонгук смеется так, словно его сердце точно так же, как и сердце Юнги, готово выпрыгнуть из груди. Он придвигается чуть ближе.       — Не приближайся так сильно, ты же можешь заболеть! — чуть его оттолкнув, Юнги снова надевает маску.       — И что с того? Я хочу побыть с тобой, — Чонгук стоит на своем, так очаровательно нахмурившись, что Юнги не сдерживается и смеется, продолжая его отталкивать.       — А что если ты заболеешь на целую неделю? Нет, нет и еще раз нет. У нас поездка в эту пятницу, тебе нельзя болеть!       Чонгук раздосадованно пыхтит и оставляет легкий поцелуй на его щеке, но расстраивается еще сильнее из-за закрывающей практически все лицо маски. Опустив голову на подушки, он утыкается в одну из них носом, глубоко вдыхая, словно этот запах — его любимый.       — Будет здорово провести с тобой больше времени, хен, — говорит Чонгук, слабо улыбаясь. Юнги бегло на него смотрит, до сих пор чувствуя горящий на щеке поцелуй. Он соскучился по прикосновению губ Чонгука к своим губам, к коже, к сердцу.       — Ты будешь веселиться с одноклассниками, у тебя не останется на меня времени, — напоминает он. — Это поездка с классом, в конце концов. Вы должны хорошенько развлечься.       Чонгук ему не отвечает. Через какое-то время он достает телефон, начиная в нем что-то смотреть. Юнги тем временем съедает еще один мандарин, изредка поглядывая на лежащее рядом тело. Дело не в том, что он чувствует себя неуютно из-за повисшей тишины, нет. По какой-то причине на подкорке его сознания появляется острое беспокойство: Чонгук сидит в телефоне не просто так, его определенно что-то волнует. От этой мысли у Юнги немеют кончики пальцев.       Возможно, во всем виновата формулировка фразы. Иногда он не может предугадать то, как его слова прозвучат со стороны. Быть может, Чонгуку просто не понравилось услышанное. Говорить о том, что даже в совместной поездке у них не будет времени друг на друга, несомненно огорчает, Юнги и сам это понимает. Но что есть, то есть. Он не знает, какие слова подобрать, чтобы описать ситуацию лучше. Они все время будут окружены другими школьниками и преподавателями — их желание быть вместе неосуществимо. Юнги это не радует, ему тоже будет сложно наблюдать за тем, как Чонгук веселится, смеется и играет без возможности подбежать к нему и обнять, разделяя радость на двоих.       С этим ничего не поделаешь.       Однако в голове у Чонгука, по всей видимости, крутятся совершенно другие мысли, потому что, когда он снова смотрит на Юнги, в его глазах отражается намного больше беспокойства, чем могло показаться на первый взгляд.       — Хен, я хочу кое-что у тебя спросить уже как на протяжении нескольких дней, — бормочет он. В выражении его лица нет и намека на то, что может последовать дальше, и от этого у Юнги скручивает желудок. Он терпеливо ждет, пока Чонгук найдет в себе силы продолжить, даже несмотря на то, что это ожидание прожигает в его груди дыру. Глубоко вздохнув, Чонгук нерешительно спрашивает: — Кто мы друг другу?       У Юнги замирает сердце, когда страх обязательств пускает свои корни глубоко внутри. Чонгук выглядит обнадеженным, но на этой надежде оставили свой отпечаток сомнение и тихая печаль. Юнги может это понять, может почувствовать. Чонгук, как и он сам, хочет большего, но, к сожалению, их общее желание ничего не решает и не упрощает. Они могут продолжать хотеть быть друг с другом до тех пор, пока их сердца не начнут кровоточить, превратив их обоих в выжженное поле. Юнги напуган.       — Не спрашивай, — резко отвечает он, качая головой. Закрывает глаза, абсолютно уверенный в том, что лежащий рядом Чонгук может слышать его учащенный пульс. — Не спрашивай меня об этом, Чонгук. Я… Я не знаю, просто… — он накрывает лицо непослушными ладонями. — Мы с тобой не то, чего ты, возможно, хочешь или ожидаешь. То, что происходит между нами… оно должно всегда оставаться в тайне, и я не знаю, будет ли правильно вешать на это какой-то ярлык. Поэтому не спрашивай. Я не хочу думать об этом сейчас.       К концу его голос теряет силу, растворяясь в отчаянии. Юнги хотел бы забыть выражение боли в глазах Чонгука, который, несмотря на сказанное, улыбается ему, бормоча шаткое «ничего страшного». Но правда ли это? Они друг другу никто — и это ничего страшного? Если бы они были счастливой парой, только вступающей в отношения, это тоже было бы ничего страшного? Что хорошего в том, когда из-за их любви все может развалиться на части?       Юнги хочет верить, что все действительно хорошо, но собственный жизненный опыт научил его тому, что иногда все идет совсем не по намеченному плану. Он хочет, чтобы все было в порядке, но в то же время чувствует тяжесть последствий, словно в его горле застрял комок, который продолжает тянуть вниз, прибивая к земле. Он виноват в своих желаниях, и он об этом сожалеет. Он виноват перед Чонгуком за то, что они оказались в таком положении, когда их счастье находится под угрозой. Юнги должен извиниться за то, что подпустил его к себе и дал слабую надежду, которая, скорее всего, угаснет после их последнего прощания.       Но как можно отпустить друг друга, когда они уже дошли до точки невозврата? Как Юнги должен его отпустить теперь, когда он впервые познал чувство чистейшей любви?       Больше всего он боится того, что Чонгук будет тем, кто отпустит его первым.       Он готов заплакать. Сложившаяся ситуация подавляет. Они не должны были в это впутываться, но это все же произошло, и теперь очень сложно остановиться. Юнги хочет убежать, выбраться отсюда, хочет выжить. Но в то же время он хочет остаться.       — Прости за то, что делаю тебе больно, — пристыженно шепчет он, сжимая руки до тех пор, пока кожа не начинает краснеть, в попытке отогнать навязчивую мысль о намеренном причинении себе физической боли снова. — Ты даже не представляешь, как мне жаль, Чонгук.       — Хен, — Чонгук придвигается к нему ближе, желая привлечь внимание. — Посмотри на меня, пожалуйста, — тихо просит он, мягко приподнимая его лицо за подбородок. Юнги тает от этого жеста. — Больно ли тебе?       Ему приходится собрать все силы в кулак, чтобы не сломаться у Чонгука на глазах. Место, в котором он прячет свою любовь, болит, болит, болит. Ему хочется кричать от отчаяния, но в то же время он мечтает переплести их души вместе и целовать Чонгука до тех пор, пока их волнения и страхи не растворятся. Пока все не превратится в пепел, и они не останутся лишь вдвоем, наслаждаясь друг другом.       Не в состоянии выдержать зрительного контакта, Юнги бегает глазами по комнате, не зная, на чем сосредоточиться, но Чонгук все равно добивается своего, наклонившись над его лицом. Ему ничего не остается делать, кроме как взглянуть в эти прекрасные глаза, смотрящие на него как на самую настоящую драгоценность.       — Я не знаю, — это все, что говорит Юнги: он не может подобрать нужных слов для описания всего того, что чувствует.       — Нам не обязательно быть кем-то, — успокаивает его Чонгук, заглядывая прямо в душу. — Не обязательно вешать ярлык, все в порядке. Я не собираюсь заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь.       — Ты хочешь большего.       — Я хочу быть с тобой, — поправляет Чонгук. — Но самое главное для меня, чтобы тебе было комфортно. Поэтому, если ты не хочешь-       — Хочу, — перебивает Юнги. Его губы дрожат. — Я хочу тебя, хочу быть с тобой, Чонгук, но… — тряхнув головой, он осмеливается обхватить его запястья. Когда он замечает, как смягчается чужой взгляд, черты его лица тоже чуть расслабляются.       — Тогда все будет хорошо, — обещает ему Чонгук. — Мы можем ничего не менять. Все останется таким, какое оно есть сейчас.       Чонгук поражает Юнги во всех смыслах этого слова. Мелодия его сладкого голоса развеивает все его тревоги, и Юнги может поклясться, что слышит, как собственное сердце шепчет ему: «Вот он, твой единственный». Колыбельная любви превращает все его волнения в безмятежность и спокойствие. Теперь он понимает, почему в него влюбился. Вместе с собой Чонгук приносит чувство глубокого умиротворения, окутывающее его тело и разум, но одновременно с этим он — воплощение настоящего хаоса, который побуждает в Юнги самые скрытые потребности: быть желанным, быть любимым, быть с ним вместе.       Он этого хочет. Хочет, чтобы у них все было хорошо, и, смотря в глаза напротив, Юнги добровольно готов потерпеть поражение. Снова.       Когда Чонгук наклоняется, прижимаясь к его губам через закрывающую лицо маску, его тело начинает дрожать, требуя большего, не желая мириться с разделяющим их расстоянием. Почувствовав это, Чонгук медленно тянет маску вниз на его подбородок. Юнги вздрагивает и неуверенно уклоняется в сторону.       — Ты заболеешь, — низко, едва ли слышно повторяет он.       — Мне плевать, — шепчет Чонгук, закрывая глаза.       Он накрывает его губы уже в настоящем влажном и очень пылком поцелуе. Юнги не успеет ни возразить, ни сказать «нет», хотя ранее был настроен именно на этот ответ. Он обхватывает шею Чонгука ладонями и отвечает так, словно все эти несколько дней все, что он делал, — это невозможно по нему скучал. Но ведь он и правда скучал, и Чонгук, похоже, тоже, судя по тому, с каким рвением он припечатывает его к подушкам, очерчивая контур мягких губ языком.       Из-за повышенной температуры Юнги чувствует все в разы ярче и сильнее, но это не может не нравиться, когда Чонгук прикасается к нему в нужных местах, когда целует с жадностью, безрассудством, любовью, которые выбивают из его груди стон. Юнги скользит ладонью вверх по его шее, зарывается пальцами в волосы и тянет на себя, делая поцелуй глубоким, практически болезненным. Им обоим это нравится, к такому быстро привыкаешь. Застонав, Чонгук прикусывает его губу, начиная ее посасывать и лизать.       Юнги задыхается, перед глазами все плывет. Схватив Чонгука за воротник рубашки, он притягивает его к себе невероятно близко, чувствуя раздражение из-за мешающегося между их телами одеяла.       — Залезай ко мне под одеяло, — горячо выдыхает он ему в губы.       Не теряя времени, Чонгук разувается, отбрасывая обувь куда-то в сторону, и проворно забирается к нему в кровать, в которой его встречает жар чужого тела. Юнги чувствует нарастающее возбуждение, проследив за реакцией Чонгука, заметившего, что на нем нет ничего, кроме свободной майки и боксеров.       — Черт возьми, хен, — Чонгук тяжело сглатывает и берет его за талию, удерживая так, как ему хочется. Юнги ерзает спиной по матрасу и раздвигает ноги, позволяя к себе прижаться. Пока Чонгук крадет у него очередной влажный поцелуй, одна из его ладоней опускается на его худое бледное бедро и, сжав, скользит вверх. — Боже, просто взгляни, какой ты прекрасный, — говорит он, тяжело дыша.       Юнги закусывает губу. Тепло, коснувшееся щек, растекается по всему телу. Он инстинктивно приподнимает бедра, и когда они задевают ногу Чонгука, его реакция мгновенна: он весь горит, глаза начинают слезиться от нахлынувших эмоций и постоянной необходимости, чтобы к нему прикасались. Юнги снова к нему тянется, обхватывает талию ногами, прижимая горячее тело к своему.       Чонгук припадает к его губам, уже приоткрытым от прерывистого дыхания и приятного трения. То, как он сильнее толкается тазом, преследуя необходимое удовлетворение, пускает по спине Юнги дрожь.       Это настоящие безумие, как одним лишь своим присутствием Чонгук может заставить его забыть обо всем на свете, утопив в удовольствии и желании. Юнги оставляет позади все свои страхи, неуверенность, печаль. Все это сгорает в огне их страсти, когда они изводят друг друга, ничего не стыдясь. Пожалуй, для Юнги это один из самых ярких физических контактов. Чонгук абсолютно везде: его руки оглаживают его бедра, приподнимают их, встречая со своими в размеренном, но ловком движении; губы терзают его рот. Юнги ему это позволяет, впуская в свое личное пространство, вверяя ему всего себя целиком.       Ткань его боксеров уже стала влажной, все тело покрылось мурашками, бедра тряслись мелкой дрожью с каждым новым прикосновением, поцелуем и лаской. Юнги прижимает Чонгука к себе, когда он наваливается на него всем телом, хрипло дыша на ухо.       — Хочу тебя всего, — Чонгук низко стонет, кусая и посасывая его мочку. Юнги становится стыдно за свой вырвавшийся высокий всхлип, поэтому он прикрывает рот тыльной стороной ладони, но уже в следующее мгновение начинает задыхаться.       — Чонгук, Чонгук, — умоляет он, прикасаясь губами к линии его челюсти и одновременно с этим сильнее прижимаясь пахом внизу. — Я хочу… Хочу…       — Что? — Чонгук кое-как заставляет себя посмотреть ему в глаза. Он уверенно пробегает пальцами по его бедрам, поднимаясь все выше и выше, пока его горячие ладони на оказываются под подолом широкой майки. — Чего ты хочешь?       Юнги приоткрывает рот и неосознанно выгибает спину, вторя пути, который проделывают чужие руки. Ему трудно говорить, трудно трезво мыслить, когда Чонгук смотрит на него так, словно он готов съесть его одним только взглядом.       — Доведи меня до оргазма, — шепчет Юнги, скользя ладонями вверх и вниз по его предплечьям, пока Чонгук не перехватывает его руки, сплетая их пальцы. — Давай сделаем это вместе, — соблазнительно просит он, сгорая от стыда и отчаяния. Своими ладонями он ощущает ладони Чонгука — они большие, грубые и крепкие, точно такие же, как и его собственные. Юнги нравится это чувство, ему нравится чувствовать тело другого мужчины, нависающего над ним, владеющего каждым его вдохом и доставляющим удовольствие так, как еще никому никогда не удавалось.       — Боже, — Чонгук наклоняется к нему и, сорвав жадный поцелуй, выдыхает прямо в губы: — Хен, я сделаю для тебя все что угодно.       Посмотрев ему в глаза, Юнги кажется, что он бросается вниз со скалы, сбитый с ног приливом адреналина.       В происходящее невозможно поверить. Жар, сконцентрировавшийся в нижней части живота, сводит с ума, дыхание становится частым и прерывистым. Ему недостаточно просто ласкать Чонгука, крепко обнимать и прижиматься к нему прямо там, где приятно и больно одновременно. Он безумно сильно хочет кончить, поэтому начинает двигать бедрами так резко, насколько может. Их обоих, ослепленных похотью, не волнует то, какими грубыми становятся толчки, поцелуи и соприкосновение болезненно напряженных членов сквозь слои одежды.       Они чувствуют себя в Раю. Юнги не может перестать слабо постанывать, когда огонь внизу становится невыносимым и мышцы живота начинают сокращаться от приближающегося оргазма. Обняв Чонгука за плечи трясущимися руками и укусив его в шею, он наконец достигает наивысшего наслаждения. Его тело дрожит, когда он прячет лицо в изгибе чужого плеча, издавая тихие удовлетворенные звуки. Из Чонгука вырывается грудной стон, и, толкнувшись навстречу его бедрам в последний раз, он кончает следом.       Комната погружается в тишину, нарушаемую сбитым дыханием. Их тела липкие от пота, перед глазами все расплывается и кружится. Юнги все еще крепко сжимает ладонь Чонгука, боясь отпускать. Он хочет продолжать держать его в своих руках даже после того, как их затуманенные мысли приходят в порядок и этот мир становится слишком громадным для их хрупких сердец.       Юнги выравнивает дыхание, все еще немного дрожа. До сих пор чувствуя горячие, уже фантомные прикосновения на своей коже, он может поклясться, что никогда раньше на его теле не оставалось следов ласки, как сейчас. Он словно бы больше не принадлежит самому себе: теперь на нем всегда будет присутствовать нанесенный Чонгуком отпечаток.       Юнги хотелось бы избавиться от чувства вины, возникающего после того, чем они только что занимались. Ему хотелось бы насладиться моментом их близости, оказаться в безопасных объятиях Чонгука, поцеловать его, словно они были возлюбленными на протяжении нескольких жизней. Хотелось бы отдать ему свое сердце без боли и страданий.       — Все хорошо? — шепотом, сам того не понимая, спрашивает Юнги. Он не открывает глаза, слушая, как грохочет в ушах пульс. Нежнейшее прикосновение к его щеке посылает трепет и крошечные лучи любви прямиком к его сердцу.       — Все хорошо, — говорит Чонгук самым ласковым голосом, который Юнги от него когда-либо слышал. — У нас все хорошо.