Оттенки, зарытые в пепле

      — Эй, комрад, куда направляешься? – окликнул его голос свыше.       Спустя полчаса бывшего солдата нагнали бронированные черепахи, «Кувалды». Одна из них превратилась в гротескный внедорожник, потеряв среднюю пару колес, вторая чадила дымом из-под полуразбитого носа, но обе машины все еще были на ходу. На броне сидел улыбающийся человек без шлема. По обращению и чертам лица Дженсен предположил, что он с Кубы – только там сохранили это архаичное обращение. Товарищ.       — Мне… нужно в Париж, — помявшись, ответил худой парень.       — На кой черт тебя туда понесло? Париж еще будут отстраивать о-о-очень долго, можешь поверить. Не видать нам еще долго инопланетного стриптиза, не будь я Рауль АйнезЛоке!       — Локе – это фамилия или прозвище?       — Вообще, фамилия – Локегаард, но, сам понимаешь, в бою такое произносить… — расхохотался жизнерадостный Рауль. – Так как тебя зовут и зачем тебе в Париж?       — Дженсен. Надо, — твердо ответил Дженсен, доставая еще сигарету. Пачка истощалась медленно, но неотвратимо. Вряд ли где-то поблизости есть работающие магазины с настоящим табаком. Возможно, и были, да все выкурили Жнецы.       — Ну… не знаю, — протянул кубинец. – Если не боишься видеть этих механических ублюдков, у них временная рембаза в Лоше. Говорят, что они доставляют кого угодно и куда угодно… только меня все равно это как-то напрягает.       Говоря, он заметно передернул плечами.       Не каждый день выпадает возможность побрататься с противником, пожравшим миллиарды душ. И мало кто после окончания войны понимал, почему их, Жнецов, просто не уничтожили. Если вообще существовала такая возможность. Из официальных сообщений временной планетарной администрации ничего не было ясно – там все больше говорили о потерях и пунктах сбора и оказания помощи выжившим. А вот что творилось с миром в целом, не знал никто.       — Спасибо, — сказал он. – А где это – Лош?       — У-у-у… как ты вообще сюда попал, с таким талантом потеряться на равнине? – усмехнулся его собеседник. – Вон же он, прямо рядом с чучелом взорвавшимся!       Дженсен проследил за пальцем, недвусмысленно вытянувшимся в сторону лежащего на боку Жнеца. В его… голове зияла большая пробоина, явно не от наземного орудия, а пластины были вывернуты наружу лепестками уродливого цветка. Справа, на расстоянии примерно двух километров, возвышалась группа непонятно как уцелевших зданий. Если присмотреться, можно было заметить маленькие копошащиеся точки.       — Куда держите путь? – ради приличия поинтересовался Виккерсон. Ему ответил другой солдат, не снимая залитый чем-то темным шлем:       — Хотим прошвырнуться до Кале. Говорят, там расчищают тоннели и восстанавливают мост через пролив. Если старушка Бетси – ладонь похлопала по броне – еще протянет хотя бы дня два, доберемся до Лондона на своих колесах.       Дженсен недоумевающе заметил.       — От Лондона ведь остались только руины.       — Как и от Парижа, брат. Слыхал обращение генерала Уинслоу?       — О чем?       — Все эти штуки… я имею в виду, Жнецы и их уроды, они здорово помогают восстанавливать то, что разрушили. Я сам видел, как два тех мутанта, красных, опухших, осторожно вытащили из-под завалов женщину с ребенком. Это было чертовски странно. Мы ведь в них еще стреляли всего неделю назад. И они в нас.       — Сколько осталось от ваших?       — Почти половина, — мрачно произнес Рауль, веселое выражение быстро слетело с его лица. – Но мы живы, и мстить-то некому. Ублюдки теперь разумные, они, видите ли, были под контролем какой-то инопланетной чертовщины…       — Понятно, — вздохнул светловолосый. – А из Тридцать Четвертого остался я и капитан.       Из головной машины высунулся водитель:       — Тридцать Четвертый резервный? Черт, я думал, вас перемололо еще в Туре.       — Успели отступить, — вяло объяснил Дженсен, потягивая дым. Что-то мешало в груди – во время одной из стычек его здорово приложило взрывной волной, но видимых травм не было. Медик на временной базе тоже сказал, что все в порядке – ни сломанных ребер, ни других внутренних повреждений.       — Спасибо, ребята, вы там наши задницы спасли, в натуре! Не все, но хоть некоторые, — вздохнул водитель и нырнул обратно.       — Выпьем как-нибудь, Дженсен! Второй танковый, Двадцатая дивизия! За победу! – крикнул Рауль, отсалютовал и три раза постучал по броне ранее шестиколесного танка. Видимо, это был условный сигнал, потому что машина сразу взрыкнула мотором и рванула с места вперед.       Виккерсон помахал им вслед, затем выкинул окурок на обочину – здесь почти все можно было считать обочиной – и пробормотал себе под нос:       — Очень вряд ли.              Броню бывший рядовой снял еще в ПВД, оставил только ботинки, поскольку на его узкую ступню обычный армейский ботинок был либо слишком широк, либо слишком мал по длине. А ботинки от пехотной брони «Спарк» сами подгонялись по ноге. Странно он выглядел – в синей обуви почти до колен, поблескивающей металлом, темно-синих штанах от обычной униформы пехоты Альянса и бледно-красной футболке с белым кленовым листом посередине. А еще подобранный неизвестно где зеленый рюкзак в пятнах камуфляжа и пыли, и торчащая из него металлическая трубка неизвестного назначения.       Дженсен сомневался, что доберется даже до Квебека, не говоря уже о том, чтобы найти приличный кар и долететь до Сагенея оттуда. Запас приличных каров за время оборонительной войны изрядно поистощился. Как и запас людей… азари, кроганов, турианцев… говорят, что Горн, ту штуку на орбите помогали строить даже рахни. Рахни! Древний ужас всей галактики, который оказался ласковым миражом перед настоящим кошмаром.       Но Землю защищали все. Не только люди. Он сам видел отряд кроганов, идущих в бой с решимостью штурмового танка. Еще он видел, как их разметало двумя выстрелами ближайшего Пожирателя, а от взорвавшихся боеприпасов к какой-то тяжелой штуке, которую несли сразу два здоровяка, погибли еще несколько человек из Альянса. Он видел…       Видел. И хотел, чтоб увидели другие.       Он прошел на базу механоидов просто, словно заскочил за продуктами в супермаркет. Они даже не построили стену, из-за чего хаотичное сборище вряд ли могло именоваться базой. Дженсен подскочил от неожиданности, когда его тронули за руку. Сбросил синюю, светящуюся руку с предплечья и уже хотел выхватить винтовку из-под рюкзака, но… отпустило. Он уставился в синие, мертвые глаза, иногда отливающие зеленым. Хаск испытывал проблемы с речью, но все же сумел выдавить:       — Помощь?       Интонация была явно вопросительной, на что бывший рядовой лишь хмыкнул и пожал плечами. К нему подошли двое других – еще один хаск и грациозный Мародер. Последний явно разговаривал лучше других абоминаций, поскольку сумел произнести целое предложение:       — Мы можем чем-то помочь?       — Да… — пролепетал Дженсен. – Мне нужно попасть в Париж.       — Закрытый транспорт или открытый?       «С кучей спиртного, чтобы унять дрожь в ногах», хотел сказать он. Они что, подгонят кар с открытым верхом и силовыми полями по первому требованию?       — А есть варианты? – чужим голосом спросил он. Практически выплюнул в лицо, покрытое металлическими пластинами.       — Мы хотим помочь… мы понимаем ваш гнев и утрату, — сложив механические лапы за спиной, сказало то, что когда-то было турианцем. – Вы можете подождать транспортный корабль гетов, он будет в данной области примерно через двадцать стандартных минут. Либо воспользоваться помощью Антов.       Дженсен вопросительно поднял бровь?       — Антов?       — Те, что с масс-установками, позволяющими летать. Двое выдерживают вес взрослого человека в броне. Вас, думаю, сможет поднять и один.       — Нет, — скрестил ладони перед собой Дженсен, — я подожду гетов.       — Спасибо в любом случае, — едва заметно кивнул Мародер и отошел в сторону.       Дженсен сел на первую попавшуюся железяку и огляделся вокруг. Большая часть механической общины суетилась, в основном, ремонтируя и обслуживая друг друга, а также более крупные машины. Перекрученная, извращенная технология Жнецов, видимо, могла оказать значительное влияние на дальнейшее развитие уцелевших рас. Сутки назад капитан загрузила на его омни-инструмент новые приказы, запрещающие во что бы то ни стало стрелять в технику Жнецов и гетов, и те же приказы получили абсолютно все.       Было над чем поразмыслить. Особенно над тем, что информация, полученная напрямую от верховного командования военными силами Альянса, предполагала, что каким-то образом хаски и другие механоиды начнут в ближайшем будущем восстанавливать память о прошлой жизни. Он не понимал, как к этому относиться. Это будет ходить среди людей? Общаться, пытаться найти в базе данных знакомые слова? Нет, Дженсен не то чтобы ненавидел ВИ или технику в целом, просто… очень многие солдаты продолжали считать сдавшегося противника нежитью, странным големом из техники, перемешанной с плотью их родных и близких.       И зерно правды, что самое ужасающее, присутствовало в таких мыслях.              Изнутри транспорт гетов выглядел настораживающе. Мало освещения, много непонятной аппаратуры, узкие проходы, в которых поспешно было установлено нечто, похожее на сидения. Самих хозяев не было видно, только мерно гудели двигатели. Других пассажиров Дженсен тоже не встретил, хоть и не слишком стремился. Так и долетел в одиночку до города, который начали отстраивать буквально вчера.       Предместье расчистили от обломков и разбили там временный лагерь для выживших, похожий на нагромождение стальных контейнеров с лестницами. Выглядело, как колония на Беннинге – скопище коробок, одна на другой. Из машины, наверное, высаживаться удобно, но покажите мне хоть одну целую машину, подумал он. На удивление, кое-где летали патрульные катера. Некоторые целые, некоторые наспех перекрашенные из гражданских машин, даже без оружия. Полиция пыталась выполнять свою работу.       Он пересек несколько «улиц» и вышел за пределы поселения, где открывался некогда прекрасный вид на город. Сейчас там высилась монументальная стела в виде земного шара на постаменте из трех витых колонн. Постамент – квадрат со скругленными краями и стороной метров сто, также представляющий собой не что иное, как большой компьютер. Сюда заносились личные данные всех погибших и пропавших без вести в боях за этот регион.       Вокруг стелы толпились люди. По сравнению с этой площадью поселок, и без того перенаселенный, выглядел полупустым. Здесь были почти все расы – в большинстве, конечно, люди, несколько рослых мужчин-турианцев, судя по длинным гребням, четверка кроганов с одинаковыми метками на броне, вокруг которых автоматически создавалось свободное пространство по мере их продвижения через толпу. Эмоции были смешаны в единое бушующее море. Радость, скорбь, надежда и небольшая нотка хмельного празднования, уже затихающего, к счастью властей.       Все происходящее вокруг создавало настроение. То, что даже дилетант вроде него никак не мог упустить, однако даже без подобного тычка в область пониже спины Дженсен все равно пришел сюда рисовать. Руины старого города, как и белые, неокрашенные еще коробки нового, впрочем, остались без внимания.       На мольберте, воткнутом в серую землю, и тут же развернувшем в воздухе собственный экран с рабочей областью, начали появляться черты лица. Сначала линии, затем цвета, тени и глубина. Длинными, узловатыми пальцами Виккерсон подбирал из воздуха более тонкие инструменты и наносил штрихи, которые не подумал бы изобразить никто другой. С этим занятием он определенно чувствовал себя реликтом прошлых эпох, и все же оно так расслабляло скрученные в комок ужаса нервы. Кроме того…       Кван. Живое, выразительное лицо, тонкие брови со злодейским изломом, слегка обвисшие щеки. Кван любил играть в блиц и пятерку, все время шутил, что, когда вернется домой, заведет себе ручного гета. Жил он с женой и детьми где-то за пределами территории Альянса, но, кроме упоминания о них, больше ничего не рассказывал.       Каневская. Рыжие волосы, длинный шрам вдоль скулы, небольшой ожог на лбу. Хотя ожог появился позже, но Дженсен запомнил ее лицо именно таким. Темная губная помада, нелепо контрастировавшая с камуфляжной краской для лица.       Лейтенант Новиков, странный коротко стриженный мужчина с агрессивно выдвинутой вперед нижней челюстью. Все время щурился, как будто солнце светило прямо в глаза. Брови частично сожжены в бою, пальцы все время нервно перескакивали с одной части винтовки на другую.       Он поднял голову вверх и увидел только слабый свет солнечного фонаря, который пока что был не в силах пробить плотную атмосферу, насыщенную дымом. Теперь можно еще долгое время смотреть прямо на солнце – с глазами ничего не случится.       Терклтон. Смуглое лицо, изборожденное морщинами, красивая и ухоженная тонкая борода, улыбка и ущелья веселых морщин в уголках глаз. Единственный, кто курил во втором взводе, кроме самого Дженсена.       Если капитан видела в них хороших солдат, он видел просто людей, застигнутых обстоятельствами врасплох.       Из двух взводов только капитан, два лейтенанта и пара рядовых были кадровыми военными. Сержантами поставили тех, кто умел обращаться с нестандартным оружием вроде «Тайфуна», остальным раздали то, что оставалось на складах. Благо, на складах еще оставалась броня. Несколько раз она защитила Дженсена если не от верной смерти, то от тяжелых ран наверняка.       Их даже на роту не набралось. Как и других. Тридцать Четвертый резервный, по сути, был жалким огрызком от уставного количества солдат. Так же и Тридцать Пятый, и все, что за ним. По сути, после тридцатого номера военные просто старались обеспечивать соответствующие части хоть каким-то количеством техники и тяжелого оружия, простых стрелков никто не считал.       Не считали их и Жнецы, стирая армии словно по мановению чудовищной посадочной опоры.       Дженсен не знал, где они жили, откуда они, про семьи рассказывало всего несколько человек. Остальные угрюмо молчали… до самого конца.       Несколько раз к нему подходили другие люди – художник сидел немного поодаль, и, на первый взгляд, ему не было дела ни до статуи, ни до окружающего ее народа. Некоторые молча смотрели на то, как он рисует, другие что-то спрашивали, третьи предлагали присоединиться к компании празднующих победу, иные пытались протянуть руки к мольберту. Одна девочка лет восьми с восхитительными волосами цвета расплавленного золота вежливо попросила «немного попробовать», и Виккерсон не смог ей отказать. Только открыл новое полотно.       Ребенок нарисовал несколько линий, формирующих вполне узнаваемое лицо, попереключал цвета и задумчиво протянул от головы несколько желтых волосинок, нахмурился, сделал больше, да так, что изображение стало больше походить на пушистое облако, чем на человека. Но девочка, кажется, была довольна результатом.       — Вот! – похвасталась она. – Это мама!       Дженсен настолько привык к превратностям войны, что ожидал увидеть за ее спиной лицо молодого мужчины, едва сдерживающего слезы. Но поодаль стояла молодая пара, люди, обоим едва за двадцать. И у нее действительно были золотые кудри, обрамляющие голову, словно какой-то диковинный цветок.       — Очень похоже, — с теплотой в голосе сказал он. – У тебя есть омнитул?       — Есть браслет, — с сомнением в голосе протянула она, — но я не знаю, как им пользоваться.       Дженсен сохранил рисунок и отправил его на соседнее устройство, сопроводив фразой:       — Вот… отнеси родителям.       Они несколько секунд рылись в маленьком компьютере, все же немного великоватом для руки ребенка, затем мужчина крикнул:       — Спасибо вам!       Виккерсен застенчиво улыбнулся и кивнул. Нечасто можно было встретить островок подобной радости в последние дни.       Он создавал портреты быстро. Хотел, чтоб выглядело не как фотографии, но лица все еще можно было узнать. Вдруг кто-то из родных все же выжил. Монументы в крупнейших городах образовывали нечто вроде сети со всем, что могло понадобиться для почтения памяти погибших. Информация, портреты, контакты родственников… жестокая, но практичная сторона прагматичного мышления оставшегося командования Альянса. Военный режим все еще не отменили, так что в случае выбора нового Совета отсутствующей уже Цитадели первыми кандидатами на пост были чудом уцелевший адмирал Стивен Хэкетт или бригадный генерал Уильямс.       Говорят, что в какой-то момент после окончания войны в галактику начали возвращаться автономные корабли-капсулы с некоторыми из видных политиков на борту. Но, кажется, где-то между нападением Жнецов и сегодняшним днем произошел небольшой переворот. Дженсен подозревал, что они больше никогда не будут обладать особым влиянием.       Оставив портреты без подписи, он прикрепил каждое к соответствующему личному делу. Дело рядового Дирко блистало многими пробелами – капитан (или кто там писал эпитафии) многого не знала о своих подчиненных за пределами их боевых навыков – поэтому Дженсен сам вписал несколько строк. То, в чем не сомневался.       Затем сложил мольберт и воткнул его обратно в рюкзак. Дело было сделано. Кто-то оплакивает погибших, кто-то приносит к их могилам цветы, Дженсен не то что бы сознательно решил выделиться, однако все предыдущее казалось ему каким-то незначительным. Теперь же маленькая частица его внутреннего «я» была умиротворена – он знал, что сделал все, на что способен.       В голове тут же прозвучал резкий голос капитана Монже: «Лучше бы ты делал все, на что способен, на поле боя!»       Дженсен встряхнул головой, изгоняя одержимость. Капитан не была плохим человеком, но они, мягко говоря, не ладили. Несомненно, она понимала, что тренированных солдат брать уже неоткуда, но все равно проклинала судьбу за то, что ей достался такой неумеха. И с каждым новым боем светловолосый, нескладный солдат все чаще прятал от нее взгляд, как будто извиняясь за свою удачу.       Но теперь, когда все закончено, он надеется больше никогда с ней не встретиться.       И с ними.