Оттенки, зарытые в пепле

      — Я знаю, на что это похоже. Но, поверь мне, это не это.       Не лучшая фраза, чтобы начать оправдание. Вообще не лучшая фраза, с точки зрения налаживания межрасовых контактов.       Если бы кто-нибудь удосужился посмотреть на колонию Матто со стороны, он бы обнаружил, что одно из окон, самое большое во всем поселении, не затемнено. Несмотря на позднее время. Внутри сидят турианка и мужчина-человек, и они явно не расположены к беседе на дружелюбных тонах.       — А что тогда? – нервно спросила она. Дженсен махнул полотенцем:       — Вот это. Я… ты кричала. Я поднялся наверх и попытался тебя разбудить, но не вышло. Тогда я попытался помочь тебе расслабиться.       — Что?!       — Чтобы перестал сниться плохой сон, надо расслабить тело. Это все люди знают, — терпеливо произнес он. Амелта гневно воскликнула:       — Расслабить тело! Много ты о нас знаешь, человек, чтобы делать подобные выводы!       — И ничего! – прикусив губу, процедил Дженсен. – Я вообще ничего не знаю, я просто поступил так, как сделал бы с другим человеком. Любого пола. Ты была вся мокрая. Ну, там, где кожа вообще есть. Я просто приложил полотенце, а ты меня чуть не убила.       — Наверное, правильно, — бросила она, ударив кулаком по креслу, на котором сидела.       — Наверное, правильно. Не стоит лезть со своей ненужной помощью, — эхом повторил он и обмяк, как баллон, из которого выпустили воздух.       Амелта тяжело дышала, явно не убежденная его жалкими попытками оправдаться. Хотя у него и доказательств только было, что мокрое полотенце. Остальное могло говорить как в его пользу, так и против.       — Неужели ты ничего не помнишь? – помолчав, спросил он. Турианка нервно дернула головой:       — Нет. Я… я видела кровать, но… думала, что отбивалась от тебя. Во сне.       Все. Все не так, как он хотел сделать. Недотепа, идиот безрукий.       — Я уже засыпал, когда услышал звук. Было жутко, честно говоря. Надо было его записать. Возможно, тогда бы ты мне поверила.       — Я… я не знаю, что думать, — закрыла она лицо ладонью, бессильно опуская вторую руку. – Ты не причинил мне зла, и… просто…       — Оставь, — вяло произнес Дженсен. – Я хочу спать. Ты хочешь спать. Завтра утром ты найдешь себе другой дом подальше от меня, будешь спокойно закрывать ночью дверь на собственный шифр и почувствуешь себя в безопасности.       Он ощущал небольшое головокружение – адреналин выходил из организма, а несколько капель крови покинули ненадежный транспорт в виде человеческого тела еще раньше. Дженсен просто улегся на диван, и закинул забинтованную руку на глаза, пробурчав:       — Только выключи свет, я умоляю. И не вздумай пристрелить меня ночью из моей же древней «эмки», это плохо отразится на колониальном рапорте.       Она сохраняла тишину. Затем он услышал короткий стук – ушла на кухню, налила себе воды и жадно выпила. Вернулась и застыла у стола.       — Ну, чего еще? – сердито спросил он, поднимая локоть.       — Я вела себя, как горящий пыжак, — едва слышно проговорила Амелта. – Паниковала и разбрасывала вокруг дерьмо. Прости. Нужно было хоть немного подумать. Эта повязка… то есть, ты получил рану, замазал ее гелем и вернулся, чтоб разбудить меня?       Дженсен утвердительно прикрыл глаза, взъерошив волосы пальцами здоровой руки:       — Да. Не пойму, почему тебя это так удивляет.       Она молча принялась разматывать частично сползший бинт, пытаясь вообще не касаться его пальцами. Кончики когтей были в крови. В его крови.       — При захвате, — медленно проговорила турианка, распаковывая перевязочный пакет, который достала из медблока на кухне, — моих друзей расстреляли батарианцы. Вернее, одного расстреляли, одного избили до смерти, а меня оставили еле живой и швырнули в камеру. Затем еще нескольких пленников. Я пыталась им помочь, но у меня ничего не было… ни лекарств, ни еды. Двое умерли прямо на руках. Саларианец и человек. Еще трое оставались живы до последнего момента.       Дженсен молча слушал, позволяя ей повторно обработать рану. Прикосновения были… спокойными, без лишнего нажима, без суеты. И разительно контрастировали с дрожащим голосом. Он готов был поклясться, что первый раз в жизни слышит нервный голос из уст представителя этой расы.       — Затем… спустя месяц… они явились меня забрать. Бортак, их сержант, и двое других. Ударили прикладом в лицо, я отлетела к стене, а камеру… раздавила нога Сеятеля. Вместе с батарианцами и пленниками. Один выжил. Я разодрала ему лицо и ослепила…       — Как тебе вообще удалось выбраться? – пораженно спросил он.       — Я… не знаю. Слепая удача… я бежала, совсем не разбирая дороги. Несколько раз приходилось скрываться от хасков. Они разбрелись по всей базе, некоторые уже поврежденные, но все еще способные двигаться. Все, словно смазанное темно-красной краской… вашей кровью. Вернее, кровью батарианцев и немногих пленников. И отвратительная жидкость, которая текла из тел хасков. Я… я больше не могу.       Амелта держала в руках его руку и рефлекторно обматывала ее новым бинтом, но из ее синих глаз, глубоко утопленных в лицевой броне, текли слезы. Дженсен почувствовал, что, если сейчас ничего не сделает, то останется для себя законченным имбецилом навечно. Он рывком поднялся на диване и протянул пальцы к ее лицу. Турианка опустила голову и прикоснулась лбом к его ладони, они застыли так на несколько секунд, страшась нарушить молчание, затем она отстранилась и смахнула непрошеные капли с лица его старой повязкой.       — С-спасибо.       Он костяшками пальцев провел по ее жвале и опустил руку обратно на диван.       — А теперь сиди смирно, — мягко улыбнулась она. – Если бы я случайно попала по шее или любой крупной артерии, валялся бы мертвый. Глупый человек.       — Мы говорим «достойный представитель вида», — невесело усмехнулся Дженсен. – А еще ты опять голая сверху.       — Глупый извращенный человек, — добавила капрал медицинской службы, улыбаясь сквозь оставшиеся слезы.              После повторной перевязки он остался лежать на диване, смотря в потолок. Свет погас, оставив жужжащий рой мыслей в стиле «Что это вообще сейчас было». К счастью, Дженсен настолько хотел спать, что, несколько раз моргнув, просто отключился до утра.       Следующий день также принес кое-то новое. Даже много нового. Отработав стандартные часы, он решил немного помародерствовать с официального одобрения начальства. Ничего конкретного Виккерсон не искал – быть может, новый визор, или полезные приборы для дома. Однако то, что он нашел, прямо соответствовало его увлечению. И в то же время Дженсен совершенно не знал, как обращаться с находкой.       Кажется, кто-то из колонистов предыдущей волны заселения всерьез любил антиквариат.       Он нашел длинный пластиковый ящик, примерно с метр длиной. Никаких защелок или кодированных замков, просто два ремня из… кожи? Дженсен отщелкнул пряжки, и уставился на содержимое. Внутренности ящика сами по себе разложились на два яруса. На нижнем красовались разноцветные баночки самых ярких и необычных оттенков, на верхнем – аккуратно уложенные кисти. Он провел пальцами по ворсинкам, ощущая себя так, как будто трогает одного из давно вымерших терранских зверей.       Его мозг вкрадчиво спросил: «Не может ведь это быть простым совпадением?».       Однако так оно и было.       Дженсен не слишком разбирался в ценах на галактическом рынке. Если бы разбирался, то медленно закрыл бы ящик и спрятал его до лучших времен, потому что в спешно отстраиваемой Нос Астре за подобный набор можно было купить приличные апартаменты в жилой башне.       В то же время художник, увы, совершенно не знал, как работать с кистями и красками. То есть, теория ему известна до определенного предела, однако прежде всего нужна практика. И вот ее Дженсен как раз не имел, не то чтобы в необходимом объеме, а вообще не имел. Объем его практики в данном виде искусства равнялся строгому математическому нулю.       Тем не менее, так все оставлять не годилось. Он забросил – нет, положил с преувеличенной аккуратностью ящик на заднее сиденье кара, затем побросал туда найденные скрученные в рулон листы настоящего плотного холста (маленькая квартира в не самом престижном районе Нос Астры) и потратил целых сорок секунд на то, чтобы добраться домой.       Амелта, как ни странно, все еще была там. Без разрешения взяв его мольберт, она смотрела на вчерашние картины, и появление хозяина ничуть не смутило турианку. Она поприветствовала его взмахом руки:       — Привет. Где пропадал?       — Работал, — односложно ответил он, с неодобрением наблюдая за оккупацией его имущества.       — Дженсен, это… прекрасно. Я имею в виду, ты бы мог сделать состояние. Твои рисунки живут и дышат!       — Спасибо. А еще я не люблю, когда берут мои вещи без спроса.       — Прости. Я думала, что, раз разрешение получено, его уже не забрать, — недовольно сказала она. Художник саркастично развел руками:       — Мы, люди, очень странные. Мы спрашиваем каждый раз.       — Буду знать. Что это? – спросила Амелта, кивая на его ящик.       Дженсен усмехнулся:       — Осколок прошлого. Так рисовали раньше, когда еще не существовало всяких голографических экранов. – И открыл ящик.       — О. О-о-о, — удивилась она, вставая и подходя к столу. – Это краска? Я имею в виду, можно одолжить одну баночку? Ненадолго.       — Зачем? Да и не знаю я, из чего они. Вдруг для тебя опасно даже открывать банку.       — На них должен быть состав… так, никакой органики вообще, — задумчиво сообщила турианка, рассматривая этикетку на задней стороне. Этикетка, впрочем, была новой, с какими-то сложными голограммами и частично объемным текстом. – Так можно?       — От тебя просто так не отделаешься, да? – беззлобно спросил он, улыбаясь. – Бери, конечно. Я все равно не знаю, как с ними обращаться.       Женщина хищно схватила банку с темно-синей краской и скрылась в гигиеническом отсеке. Дженсен даже предположить не мог, зачем. Но ответ на свой вопрос он получил буквально через четверть часа.       На ее темно-желтых, с легкой примесью оранжевого лицевых костях, до этого чистых и тщательно вымытых, теперь имелась темно-синяя колониальная метка в виде некоего диковинного цветка, лепестки которого покрывали почти всю обозримую часть лица. Только немного приплюснутый нос и жесткая верхняя губа остались без вмешательства.       — Красиво, — не зная, что сказать, оценил Дженсен.       — Наконец-то чувствую себя в полном порядке, — поделилась она небольшим секретом. Человек негромко хохотнул:       — Ну конечно. Мне следовало с самого начала спросить, где твои метки – вы же их постоянно на лице таскаете.       — Это знак нашего происхождения. Почему люди не носят лицевых меток? Вас было бы гораздо легче отличать, — хихикнула турианка.       — На планете Спейя все просто. Тот, что с волосами под носом и без волос на голове – Отар Доббс, мэр, дорожный техник и кучка прочих специалистов. Тот, что безусый и безбородый, тощий блондин – его заместитель, — с этими словами Дженсен церемониально поклонился. – Так что моими колониальными метками займемся как-нибудь в другой раз.       — Мо-ожет быть, чисто теорети-и-ически, — протянула она, — я еще раз попрошу у тебя краску. Или два.       — Договорились. Я не жадный. Вернее, жадный, но только не по поводу вещей, которыми не умею пользоваться.       — Но ты ведь рисуешь.       — Я-то рисую, вот только с такой седой древностью даже не знаю, как обращаться. Примерно себе процесс представляю – макаешь кисть в краску, переносишь на холст. Но это, к величайшему сожалению, все, что я знаю о рисовании с помощью красок. Поэтому набор останется здесь до лучших времен, а я пока что попрактикуюсь в более привычных вещах.       Амелта, задумавшись, что-то промычала. Потом спохватилась:       — Я говорю, а можешь поработать здесь?       Дженсен нахмурился:       — С какого перепугу? Думаешь, я свалюсь с ног из-за какой-то пустяковой царапины?       — Нет, это не совсем… медицинская тема.       — Простое любопытство, да? – уточнил он, чувствуя, как губы раздвигаются в непроизвольной усмешке. Турианка выразительно кивнула, хотя у человека было смутное ощущение, что она бы сейчас покраснела, будь одного с ним вида.       — Не вижу причин отказывать, — развел руками Дженсен. – Но пространство для работы мне все равно нужно другое, поэтому предлагаю иной вариант. Прыгай в кар и полетели в горы.       — А можно?       — Безусловно. Свое личное время можем тратить как угодно. И, кстати, тебе тоже полагается свой кар. Думаю, Отар сможет выделить один из трех оставшихся…       Зазвучал негромкий сигнал входящего вызова. Дженсен удивленно развернул омнитул, имея счастье наблюдать знакомое усатое лицо. Лицо нахмурилось:       — Не знаешь, где Амелта? Ее комм заблокирован, не могу дозвониться.       — Я тут, — вклинилась турианка. – Комм заблокирован, потому что я сама его заблокировала. Занята была.       — А обратно включить – никак? – с сарказмом спросил Отар. – Черт с тобой. Подходи в администрацию, нужно кое-что обсудить.       И отключился.       Амелта подняла глаза на Дженсена:       — О чем он?       Тот лишь развел руками. Откуда парню было знать, что на этот раз пришло в голову великому и ужасному мистеру Доббсу?              Пошли вместе. Любопытство побороло желание отдаться процессу творения, и Дженсен хвостиком увязался за турианкой. Отар ждал их за дальним столом для посетителей, перед ним стояла очередная бутылка и лежала тарелка с чем-то, напоминающим жареную полосатую рыбу.       — Прошу, — указал Отар Доббс на сидения напротив. – Присаживайтесь. Дженс, не почтешь за честь временно побыть судьей?       — Судьей в чем? – обескураженно поинтересовался тот.       — Я все гадал, что мне не понравилось в рассказе Амелты, пока не понял – а ведь концы с концами не сходятся как раз в вопросе еды. Дело в том, что я с месяц назад сам ловил именно ту рыбу, про которую она рассказывала. И ел ее безо всякого вреда для организма. Это лево-рыба, дорогуша. Иначе я не смог бы ее жрать.       Турианка издала нечто, отдаленно похожее на вздох. Затем сказала:       — Отар, я действительно должна кое-что рассказать. И тебе, Дженсен, тоже. Так что хорошо, раз уж подвернулся случай собрать всю колонию вместе. Но к рыбе это не относится.       — Стреляй, — кратко бросил Отар.       — Дело в том, что… я солгала вам.       — Ну… для турианцев соврать – что-то вроде подвига. Говорят, вы честные сукины дети. Особенно когда нет повода врать, как такового.       — Честные… кто?       — Неважно, — отмахнулся он. Дженсен пока что сохранял молчание. Все ведь зависит от того, насколько тайна касается лично тебя, не правда ли?       — На самом деле, мое второе имя вовсе не Сарлас.       Художник удивленно произнес:       — И все?       Турианка замялась:       — На самом деле меня зовут Орака. Амелта Орака, про должность на флоте и общественный ранг я сказала правду.       Отар и Дженсен медленно переглянулись. Затем усатый перевел взгляд обратно и эхом повторил слова Виккерсона:       — И все? Я бы хотел иметь хоть малейшее понятие, о чем ты, черт побери, говоришь.       — Известная фамилия? – предположил Дженсен.       — Неоднозначная, — тихо сказала она.       — Ну и… черт с ней, — заключил мэр. – Новая колония, новая жизнь. Кстати, ты вообще не упоминала о своем общественном ранге. Полагаю, его упоминание имеет смысл только для меритократии, не так ли?       — Вероятно…       — Тогда забудь, — усмехнулся Отар. – Вернемся к самому важному вопросу. Итак, вот тебе приборы и рыба, о которой ты говорила. Это ведь она?       Амелта молча кивнула. Мэр указал ладонью на тарелку:       — Тогда приступим.       Дженсен широко открыл глаза, огорошенный подобной методикой решения проблем. Он почувствовал желание кому-нибудь очень сильно врезать. Особенно после того, как турианка решительно взяла столовые приборы и аккуратно разрезала рыбину со стороны хвоста.       — Стой! – воскликнул он. Оба спорщика уставились на него. Дженсен собрался с силами и продолжил:       — Это… не самый разумный вариант разрешения проблемы.       — Я знаю. Ты знаешь, она знает. Но продолжает упорствовать в своей лжи, — мрачно отозвался Отар.       — Я не вру! – гневно сказала Амелта.       — Ага. Вообще.       — Заткнитесь оба!       Дженсен даже привстал со своего места, сделав попытку отобрать тарелку, но Доббс отодвинул его руку.       — Вы сейчас сдохнете. Один из вас – так точно, с очень большой вероятностью. Я не хочу запихивать труп в мусоросжигатель, как в дешевом голофильме. Поэтому мы – я – сейчас принесу сканер, мы спокойно просканируем рыбину и определим, для кого она безопасна, а для кого нет. Договорились?       Они переглянулись, затем Отар нехотя кивнул, а турианка проскрежетала:       — Да. Иди за сканером.       И, только Дженсен повернулся к выходу и сделал несколько шагов, две вилки вонзились в несчастную рыбу.       Оба участника спора молча пялились друг на друга, медленно пережевывая жестковатое, надо признаться, мясо. Кулинария не относилась к многочисленным талантам Отара. Хотя Амелта почти сразу же проглотила свою порцию – у турианцев отсутствуют жевательные зубы, насколько известно. Художник не мог решить, что ему делать – бегать в панике, мчаться за медкомплектом или просто биться головой о стену, учитывая, что он имеет дело с двумя безголовыми пыжаками. Если разбить голову о твердый металл, население колонии стабилизируется и будет примерно одного и того же вида.       Амелта и Отар продолжали свою дуэль взглядов даже после того, как проглотили еду. Наконец, спустя долгих две минуты, Отар взял со стола припасенные заранее салфетки и промокнул лоб, затем приложился к бутылке.       — Что-то здесь жарко, — поведал он напряженной аудитории. Турианка типично человеческим жестом приложила ладонь к лицу и проговорила:       — Понятно. Отек дыхательных путей начался бы раньше, так что отделаешься долгим днем в сортире. Дженсен, если не затруднит, принеси, пожалуйста «Гаэцин» из медотсека. Круглый блистер с маленькими таблетками, в правом верхнем ящике моего стола.       — Ты же врач, — опешил он. Амелта спокойно объяснила:       — С таблетками любой дурак справится, а я просто хочу поесть. Поразительно, как может надоесть кварианская гадость всего за один день.       Отар безмолвно наблюдал за их маленькой пикировкой, затем недоуменно сказал:       — Но со мной все… у. У-у-уй…       Схватился за живот и торопливо побежал в отсек главы колониальной администрации. Амелта усмехнулась, затем сказала:       — Через некоторое время пройдет. Хорошо, что обошлось без более серьезных последствий. Декстро-еда может просто пройти через организм, почти ничего не нарушив. Или вызвать анафилактический шок, возможно даже смерть.       — Но почему ты была так уверена? – изумился Дженсен.       — На моей стороне показатели сканера и мои ощущения. На его – только ощущения. И я, и он могли ошибаться, просто у меня больше шансов. Кроме того, я принесла человеческий инъектор, чтобы в случае тяжелых последствий быстро снять отек, — усмехнулась она. – Пригласила бы разделить ужин, да вот что-то сомневаюсь в целесообразности.       — Обойдусь, — пожал плечами Дженсен, затем схватил бутылку и направился в местную больницу, гадая, как он передаст лекарство Отару через закрытую дверь. А алкоголь ему все равно уже не нужен, так что гораздо полезнее выпить самому, протерев предварительно горлышко. Успокоить нервы, так сказать. И заодно понять, как его угораздило угодить в компанию записных самоубийц.       — И все же с этой планетой что-то не так, — сказала она чуть позже, когда препарат был доставлен по назначению, и они с художником вдвоем сидели за не слишком уютным круглым столиком. – Растения-то действительно лево-аминокислотные. По крайней мере, те, что местные, поскольку Отар упоминал, что траву привезли колонисты. Животных практически нет. Какие-то птицы, бактерии, но ничего крупного или опасного. А вот рыба и водные микроорганизмы – нет.       — Спейя – набор загадок. Неожиданно мирных загадок, без сходящих с ума синтетиков, гигантских хищников или смертельных вирусов. Мне нравится, — подвел черту Дженсен, допивая содержимое бутылки.       — Островок любопытного спокойствия, да? – усмехнулась она. С едой турианка расправилась даже быстрее, чем он наполовину осушил бутылку.       — Можно и так сказать. И почему я не ученый?       — Не всегда нужно быть ученым, чтобы изучать. Ты изучаешь местную природу глазами того, кто умеет видеть. И это по-своему ценно.       — Черт. Сомневаюсь, что сумею отплатить комплиментом равноценной сложности, — улыбнулся Дженсен, стараясь скрыть смущение. Она рассмеялась:       — Если место в каре еще не занято, то можешь просто показать мне местные виды. И будем в расчете.