Оттенки, зарытые в пепле

      — Если ты хоть на шаг подойдешь к кару, я вырублю тебя и утащу обратно в медблок, — неуверенно произнесла турианка, оглядываясь вокруг. Но ни одного транспортного средства вокруг не было – три кара стояли у здания администрации, еще один за домом Дженсена и один у дома Отара, большого здания в форме буквы V со стеклянными панелями внутри.       Кроме того, на пригорке рядом с электростанцией сиротливо стоял дорожный процессор. Кажется, Доббсу нужно подыскать себе новое занятие, поскольку дорога заканчивалась.       Ее беспокойство было не совсем беспочвенным – Дженсен снова напялил визор и нес в руке палку мольберта, напоминая обычную уличную шпану из бесконечных земных кварталов. Сходство только усиливалось, поскольку вместо аккуратной униформы колониста на нем была немного свободная красная футболка с белым листом посередине. В другой руке, правда, был маленький раскладной стул с балкона.       Он шел впереди, помахивая палкой, затем что-то пробормотал под нос. Амелта переспросила:       — Что?       — Говорю, злая ты. Только выздоровел, как уже хочешь снова в постель уложить. Спасибо, откажусь. И так больше двух дней провалялся.       Негромко кашлянула и ничего не ответила. Дженсен удивленно оглянулся – турианка шла в метре слева и позади него, смотря куда-то в сторону. Он ожидал хотя бы ответной колкости.       Разрозненная пара направилась куда-то в сторону за колонию, примерно на юго-восток. Некоторое время они шли молча, затем Амелта не выдержала и спросила:       — Так куда мы идем? Ты нашел какой-то новый вид для зарисовки?       — Не совсем, — загадочно ответил он. – Помнишь то дерево, которое растет немного южнее Матто?       — Не обращала внимания, честно говоря. А что с ним?       — Начиная с того, что на Спейе вообще не так много деревьев, и заканчивая тем, что оно зацвело. Знаешь, что самое забавное? Цветы совершенно непримечательные – малюсенькие белые звездочки, собранные в пучки, их почти не заметить на фоне широких листьев. Но ночью они начинают светиться!       — Ничего себе, — удивленно сказала она, поравнявшись с ним. – Мы ведь могли взять кар.       — Не могли, — отвратительно-честные глаза смотрели на нее, — мне лечащий врач запретил.       Амелта некоторое время жестикулировала в воздухе пальцами, задыхаясь от возмущения, а потом просто шутливо двинула его кулаком в здоровое плечо. Дженсен ухмыльнулся:       — Пришла очередь второй руки, да?       — Как это вы говорите? Иди к черту, вот, — фыркнула турианка.       — А ты прекрасно учишься.       — У меня хороший учитель. Зачем стул с собой тащить?       — Не поверишь – чтоб на нем сидеть, — видя ее кинжально-острый взгляд, он поспешил пояснить:       — Под деревом. Тебе.       — А… — сказала она и замолчала. Затем продолжила:       — Но…       Третья попытка что-либо сказать также не принесла успеха. Дженсен улыбнулся, довольный собой:       — Да, возможно сюрприз вышел не очень впечатляющим, но тебе следовало знать, что рано или поздно я до тебя доберусь и спрячу твою душу в проклятом мольберте, ха-ха-ха!       Зловещий смех получился каким-то жалким и вызывающим чувство, что издающий его не в себе. Амелта бросила на него тревожный взгляд:       — Я не уверена, что переводчик тебя правильно понял.       — Это старая сказка о художнице, которая похищала души людей – ну, такие астральные сущности – запечатывая их в портрете, — сжалился он. – Человеческие сказки изобилуют примерами жестокости и предрассудков. Впрочем, есть и хорошие.       — Мне казалось, сказки всегда нужны для того, чтобы научить детей бояться неизвестного.       — У вас есть что-то похожее?       — Да, конечно. Думаю, у всех есть. У азари наверняка что-нибудь про девочку, которая играла с темной материей… и доигралась, — предположила она, улыбаясь. Дженсен задумчиво посмотрел в сторону, затем поправил:       — Не-не, у азари это должна быть сказка про девочку, которая не слушала родителей, и стала… мальчиком!       Турианка захихикала, накрывая непроизвольно разошедшиеся жвалы ладонью, и возразила:       — Тогда это будет не сказка, а фильм ужасов. Азари мужского пола… жуткая тварь.       — Интересно, — мечтательно сказал Дженсен, размахивая мольбертом, — если есть сказки, которые учат детей бояться неизвестного… должны быть истории, которые учат взрослых принимать неизвестное. Нельзя же всю жизнь бояться.       — История Галактики за текущий год? – мрачно поинтересовалась она.       — Ну, чего ты… не настолько хреново. Взрослым надо рассказывать про все, что они считают чужим, в новом свете. Ну, то есть, не забывать об опасностях, но так, чтобы понимали – все непознанное хранит в себе загадку, которую интересно разгадать.       — Вынуждена не согласиться. Очень много разгаданных загадок обернулись Иерархии, да и другим расам, совсем не на пользу. Если бы был способ заранее понять, опасно это или нет…       — Может, в нас слишком много страха? – беззаботно спросил он. Вопрос остался без ответа. – Вот оно.       Дерево впечатляло. Учитывая, что последний раз она видела его мельком и с воздуха, внизу оно выглядело куда более высоким и массивным. Кряжистый ствол, несколько раз разделяющийся на более тонкие отростки, образовывал массивную крону из сине-зеленых листьев. И цветы, о которых упоминал Дженсен, настолько крохотные, что она рассмотрела их только тогда, когда они подошли почти вплотную.       — Потрясающе, — произнесла она восхищенно. – Я думаю, что только ухудшу общий план своим присутствием.       Дженсен молча поставил стул под деревом, затем повелительно указал на него пальцем:       — Сядь!       — Послушай, — запротестовала Амелта, выставив ладони перед собой, — я понимаю, что ты хочешь сделать, но ты мне столько раз уже помог, что это я должна рисовать тебя, а не наоборот. Даже фильмы снимать.       — Какая-то извращенная и перекрученная логика. К счастью, мисс, художник здесь – я, поэтому ты будешь сидеть под деревом, а я буду тебя рисовать, — торжествующе объявил человек, указывая пальцем поочередно на нее и на себя.       Турианка, смирившись, прошла к дереву и устроилась на неудобном стуле. К счастью, Дженсен поставил его вплотную к дереву, так что она имела возможность прислониться спиной к шершавой коре. Но художник, который то называл себя художником, то отказывался, поясняя, что у него нет ни диплома, ни таланта (в общем, как ему было удобно в данный момент), остался недоволен. Несколько раз щелкнул пальцем по визору, небрежно извлеченному из кармана, и задумчиво произнес:       — Никуда не годится.       — Я же говорила!       — Погоди радоваться. Я ж не сказал, что ты никуда не годишься, просто еще слишком светло.       — Солнце почти скрылось, — сообщила Амелта, проверив горизонт.       — Значит, им нужна полная темнота. Когда я перед сном гулял, то подумал, что здесь летает стая светлячков. Знаешь, такие маленькие насекомые, у которых брюшко светится. Подошел ближе – не-а, сами цветы.       — Все хотела спросить – а что за символ на твоей одежде? Я вроде бы не видела такого логотипа. Что-то человеческое?       Он недоуменно уставился на футболку, затем усмехнулся:       — Да, что-то человеческое. Ты ведь знаешь про страны?       Амелта кивнула:       — Да, слышала.       — Вот… это флаг той страны, где я родился. Хотя в политическом смысле они больше никакого значения не играют, но флаги все еще используются.       — А! – сообразила турианка. – Это ваши колониальные метки!       — Ха, можно и так сказать. Только на лице мы их не рисуем. – Дженсен замолчал, затем вскинул указательный палец вверх:       — Нет, вру! Кое-кто до сих пор рисует. Фанаты спортивные. Это, чтобы ты понимала, очень древняя традиция.       — Насколько древняя? Как матриарх азари? – подначила она его. Человек скривился:       — Э-э-э… скорее, как одна пятая матриарха азари. Что-то солнце сегодня медлит.       — Знает, что тебе не терпится приступить к работе.       — Это точно.       — А… можно попробовать?       — Конечно, — жизнерадостно согласился он, потирая пальцы, — все мои знания об искусстве, почерпнутые из курсов экстранета, в твоем распоряжении!       Следуя его скупым указаниям, она установила устройство напротив заката и начала усердно совершать ошибки.       — Вот так, — показывал он, — подбираешь цвет сбоку, и наносишь его на холст.       Голографический холст покрывался неряшливыми мазками, но Дженсену нравилось. Она схватывала все на лету, и обладала упорством и твердостью нейтронной звезды. В итоге даже начало что-то получаться, однако к тому времени оранжевый диск солнца покинул золотистое небо, и оно стало понемногу терять цвет.       — А теперь что? – озадаченно спросила Амелта, замерев с сияющим голографическим кольцом вокруг пальца.       — Теперь предполагается, что ты либо запомнила картинку и восстановишь ее по памяти, либо придешь сюда завтра и закончишь работу.       — Ой.       — И вправду, — рассмеялся Дженсен. – Мы начали слишком поздно. Боюсь, что надо было предугадать твое желание рано или поздно попробовать.       — Или просто сказать об этом, — с досадой проговорила Амелта.       — Не волнуйся. Сейчас тебе предстоит самая тяжелая часть, — насмешливо заявил он, обнимая ее за талию и увлекая в сторону дерева. Турианка ощутимо вздрогнула – наверное, от неожиданности. Затем сделала глубокий вдох, выдох и направилась к «постаменту».       — Смотри! – привлек он ее внимание. Цветы и в самом деле начинали понемногу испускать бледное свечение, расцветая белесыми огнями. Она заметила это еще раньше, но побоялась спугнуть момент, и сейчас только улыбалась, стоя под великолепным звездным зонтом. Одернув лоскутную куртку, Амелта снова опустилась на стул.       Дженсен немного поколдовал над визором, затем надел его и приступил к работе. Модель ему нравилась, но вот поза…       — А можешь вытянуть одну ногу? Ага, спасибо.       Амелта устроилась поудобнее, подозревая, что все это займет тучу времени. Она на секунду прикрыла глаза и позволила мыслям, беспокоившим ее уже несколько дней, впорхнуть в голову. Слабая усмешка озарила лицо турианки.       — Великолепно, — донесся голос Виккерсона. – Если можно, сохраняй такое выражение лица, пока я не закончу работать с контурами.       О, это было несложно.       Она подумала о странных результатах клеточных тестов и смутилась на мгновение. Но затем снова успокоилась. Вряд ли об этом стоило сейчас думать. Надо ценить спокойствие тихой гавани, приобретенное за невероятно короткий срок. Конечно же, ни к чему это не приведет, но мысль – всего лишь мысль, ее так просто не поймать в клетку.       — Круто. Чертовски круто, должен признаться, — сказал человек, наблюдая за ее расслабленной фигурой. – У тебя прирожденный дар быть частью композиции. Нет, ее лучшей деталью, первым планом!       — Спасибо, — наклонила она голову, улыбаясь и прикрыв глаза. – Я думала об этом. До военного лагеря мне тоже хотелось заняться чем-то таким… творчеством. Возможно, скульптурой.       — Я видел турианские скульптуры, — осторожно, словно ступая по ледяной поверхности, сообщил Дженсен. – У них есть определенный… шарм.       — Духи, в них нет ничего, кроме напыщенности и геометрии. Я хотела создавать что-то настоящее. Как ты.       — В моих рисунках тоже ничего настоящего нет. Просто дилетантская мазня.       — Не скромничай, — улыбнулась Амелта и закрыла глаза. Хорошо, что люди плохо видят. И читать выражение лиц инопланетян всегда затруднительно – кто знает, что он по-настоящему о ней думает? – Мы не слишком хорошо разбираемся в искусстве, но твоя «мазня» могла бы принести тебе огромные кучи денег.       Дженсен возмутился:       — Вот только самые продаваемые художники обычно рисуют… странное. Никакого натурализма, что ты. Цветовые пятна, линии, непонятно что. Возможно, это всего лишь следующий уровень мастерства, но я пока что такого не понимаю.       — Так ведь и у тебя цветовые пятна, линии, — поддразнила она его, — только в итоге это собрано в что-то достойное.       — Послушай… — начал было Дженсен, но успокоился, услышав ее дыхание – турианка неслышно смеялась, не выдавая этого ни малейшим движением жвал. – Да ты прямо светишься от радости.       Она не стала спорить:       — Возможно, — и, уже открыто улыбаясь, продолжала смотреть на него. Дженсен прищурил глаза, затем несколько раз стукнул пальцем по визору. Проговорил:       — Нет, ты на самом деле светишься. Чуть ниже шеи. Ты хорошо себя чувствуешь? Это не какой-то сюрприз, подброшенный нам якобы мирной планетой?       Да, она, безусловно, хорошо себя чувствовала. Подтверждением ее прекрасного самочувствия стал спешно высланный бравый отряд из замешательства, смущения, неловкости и пары вольных стрелков, известных как «стыд» и «сконфуженный писк сквозь сжатые зубы». Турианка голосом на октаву выше ее обычного пробормотала что-то невнятное, поплотнее закрыла воротник куртки и поджала ноги так, что коленный сустав очутился едва ли не под челюстью.       В довершение, она едва не упала со стула, не слишком, надо признать, приспособленного для турианцев. Особенно для турианцев, ведущих себя крайне странно, с человеческой точки зрения.       Сердце билось, как сумасшедшее, и Амелта совершенно не представляла, что нужно сказать, чтобы разрядить ситуацию. Она приподняла голову и отвернула ее в сторону.       — Эй. Эй, эй, не молчи, — бросился к ней Дженсен, на ходу снимая визор. Всегда такой обходительный, без раздумий летящий на помощь. Она проглотила ком в горле, мешающий говорить, и тихо пролепетала:       — Да, все хорошо. Не волнуйся. Я здорова.       — Точно? – Он присел перед ней на корточки, пытливо нашел ее пальцы и легко сжал их, затем раскрыл ладонь и повел ей в воздухе. – Черт, я даже не знаю, как мерить у вас температуру. И какая температура тела нормальная для турианцев.       — Я в порядке…       Амелта нашла в себе силы встретиться с ним взглядом. Обеспокоенный, обескураженный.       — Смотри. Медикаментов у нас почти нет. Тогда что это за штука на тебе светилась?       — Это не штука. Это я.       — В каком смысле?       — Наши тела… — в горле пересохло, она прокашлялась и продолжила, — …мы развивались на радиоактивной планете. Спектр нашего зрения гораздо шире, чем у людей – турианцы частично видят инфракрасное излучение и нижнюю границу ультрафиолета. И если бы кто-то мне сказал, что твой визор тоже это умеет, то…       — То что? Опять я оказался злодеем? – непонимающе спросил он. Усмешка облегчения, появившаяся, когда она сказала, что все в порядке, словно приклеилась к губам.       — Нет. Я просто… духи, дайте мне сил…       Дженсен уселся на траву и скрестил ноги, давай понять, что он ее никуда не торопит.       — Я… очень признательна тебе за то, что ты делал для меня. То есть, я очень удивилась, когда поняла, что от первых ран у тебя не было аллергии. Затем взяла образец твоей крови и смешала с различными декстро-субстанциями. По идее, даже, если я тебя царапну, у тебя все будет жутко зудеть почти с неделю. Но – нет. И у меня отсутствуют аллергические реакции на лево-аминокислоты. Я не знаю, что и думать. Вернее, я думала совсем не о том, о чем надо, — промямлила она, борясь с желанием уткнуться лицом в ладони. – И тогда, в горах, когда ты меня спас, я ведь не присматривалась особо раньше.       — А потом присмотрелась. И что ты во мне нашла, что посчитала достойным даже для «дружеского жеста»?       Амелта опешила, затем подняла глаза. На его лице играла самодовольная ухмылка, шириной лишь немного уступающая линии горизонта. Она ахнула:       — Вот же…       — Глупый человек. Но хитрый, — многозначительно развел он руками. – Я смотрел в детстве пару турианских драм. Не могу сказать, что многое запомнил, но это…       — Я волновалась за тебя. И, кажется, начала рассматривать не только как просто друга, — обреченно сказала турианка, теперь решительно спрятав лицо.       — Я тоже волновался, когда ты упала со скалы. Вернее, я уже потом понял, что волновался… так вот, черта с два я позволю тебе куда-то сбежать, — тихо сказал он и пальцами коснулся ее шеи. Затем она почувствовала его касание лбом – точно так же, как делала она, но намного нежнее.       — Так вы это делаете? – закрыв глаза, спросил художник. Амелта молча обвила его шею и дрожа от внутренних ощущений, застыла, пытаясь уловить каждую каплю этого мгновения. Затем, спустя долгие секунды, которые пролетели так быстро, она отстранилась и посмотрела Дженсену в глаза. Там были все ответы, хотя турианка еще не задала ни одного вопроса. Возможно, он прочитал их в ее глазах.       — Да… только обычно еще слышен громкий стук, — съязвила она. Человек провел пальцами вдоль ее руки и сжал ладонь. Его мягкие, теплые пальцы несли только покой и ощущение того, что все последовавшее дальше – слова, поступки, что угодно – будет правильным. Дженсен пожал плечами, по-прежнему держа ее руку:       — Здесь ничем не могу помочь. Хотя, если стук делает меня более турианцем, я могу заказать какой-нибудь шлем или что-то вроде того.       — Не надо. Ты и без того хорош.       — И вполовину не так, как ты.       — Можно вопрос?       — Стреляй.       — Когда ты заподозрил?       — Да почти сразу же, как ты меня поцеловала. Неожиданно приятно, надо признаться. Но, как только я сообразил, что это значит на самом деле, я ходил как одурманенный еще дня полтора. Моя очередь спрашивать?       — Попробуй, — опустила голову она, отлично зная, что он может быть довольно упрямым.       — Так почему ты светилась? Я понял что-то про ультрафиолетовое зрение и про отсутствие у меня аллергии непонятно на что. А причину так и не понял, — заинтересованно произнес Дженсен, поглаживая ее пальцы.       — Если ты продолжишь так делать, то сможешь сам установить… и причину, и следствие, — немного сжала его ладонь она. – С тех пор, как ты из-за меня чуть не остался без руки, и лежал в больнице… я тебя рассмотрела. И начали появляться очень странные мысли. Я думала о нас. И, когда кровь более… активно расходится по телу, вот здесь, — ее пальцы коснулись места чуть ниже шеи, — и вот здесь, — касание вверху живота, — близкие к коже сосуды начинают светиться. Но это может заметить только другой турианец.       — Или визор, — усмехнулся Дженсен.       — Или визор. Тебе сейчас придется искать воду, потому что я скоро сгорю от стыда.       Человек хитро посмотрел на нее:       — Точно от стыда?       — Да… потому что хочу спросить. Как вы это делаете?       Вместо ответа он придвинулся к ней и проведя пальцами по шее и основанию затылка, коснулся губ турианки. Она вздрогнула, положила пальцы на его грудь и, наклонив голову, слегка приоткрыла губы, позволяя языкам на долю секунды соприкоснуться. Оба медленно, пожалуй, слишком медленно отстранились. Дженсен смущенно почесал нос и облизнул губы.       — Как-то так. Речь ведь шла о поцелуе, правда? Я не хотел бы слишком забегать вперед, если ты не хочешь этого.       Она зарычала, хотя для человеческого уха звук больше походил на мурлыканье огромного кота.       — Я тебя сейчас укушу.       — Я все понял, — дразняще сказал он. – Ты питаешься людьми, а все это – только предлог!       Метнув в него рассерженный взгляд, словно копье, Амелта удивленно наклонила голову, когда Дженсен сдвинулся вбок, будто уклоняясь. Секундой позже она разгадала его намерение – человек сел сбоку, обвивая ее талию и притягивая к себе. Затем он немного подвинулся к дереву, так, чтобы опереться спиной. В его руках, пусть и не обладающих избытком силы, было хорошо и спокойно. Она подняла голову и кончиком языка лизнула его шею.       — Ничего себе язык, — оценил человек, смеясь. Амелта хотела что-то гневно возразить, но он снова закрыл ее губы поцелуем… и нельзя сказать, что человеческий способ понравился ей меньше. Впрочем, он держал ее, как хрупкую стеклянную статуэтку – словно боялся разбить. Турианка хотела намекнуть на его нерешительность, но почувствовала, как пальцы Дженсена гладят ее открытый живот.       Тихий стон вырвался у нее, головой Амелта прижалась к его плечу. Она и так купалась в приятных мыслях за пять минут до того, как человек… о-о-о, хитрый человек ее раскрыл, но любое его действие, даже малейшее прикосновение сейчас сжигало девушку дотла.       Он мягко отодвинул ногу – голенный шип турианки явно чересчур давил на нее – и прижал ладонь к низу ее живота, медленно поглаживая горячую кожу. Амелта запрокинула голову назад и подалась навстречу его руке, подрагивая и закрывая глаза от возбуждения. И едва не вскрикнула, когда он коснулся губами ее шеи.       Дженсен плавно исследовал ее тело, отзывчивое, разгоряченное. Гладкая, шелковистая кожа – совсем не то, что во время ее ночного кошмара. Сейчас она, медленно изгибаясь, потиралась о него, и человек ощутил нахлынувшее тепло внизу живота. Медленно спускаясь губами вдоль ее шеи, Дженсен понял, что дальше не пустит анатомия – турианский костяной воротник. Не желая менять позицию, он снова поцеловал ее в губы, ощущая медленное шевеление ее языка и необычный, но приятный привкус слюны.       Пальцы медленно опускались все ниже. Амелта бессознательно схватила его руку, затем тут же отпустила, пальцами проведя вверх до плеча, мягко, едва касаясь жесткими губами, куснула его за шею и учащенно задышала, как только он нащупал человеческий предмет ее одежды. Для работы турианка все же сшила себе что-то вроде форменных брюк из доступной для уничтожения одежды, но сейчас на ней были те самые легкие штаны для отдыха, которыми он поделился с гостьей в первый же день.       Она учащенно задышала, заставляя его кожу покрываться мурашками – ее дыхание попадало на шею и затылок, поскольку турианка снова уткнулась головой в его плечо и едва слышно поскуливала вибрирующим голосом. Дженсен провел рукой по бедру снаружи – черт, кость… неловко – затем мягко погладил с внутренней стороны. Ее жар можно было ощутить даже через ткань, Амелта всем телом отзывалась на каждую ласку, хваталась за него, иногда по-кошачьи терлась головой о грудь и плечо мужчины.       Почти забыв, где она, что происходит, турианка просто отдавалась сильнейшей волне ощущений. Возможно, он бы мог довести ее до пика одними лишь поцелуями и легкими поглаживаниями, но Дженсен опустил руку на середину ее живота и провел кончиками пальцев до самого низа, забираясь под одежду.       Ее тело выгнулось дугой, Амелта тихо, но протяжно застонала, поворачивая бедра так, чтобы податься ему навстречу. Мягкие человеческие пальцы уже были там… почти там, еще немного и… что же он творит с ней. Турианка сжала зубы, тяжело дыша, открыла глаза и исподлобья посмотрела на Дженсена. Его губы приоткрылись, дыхание сбито, человек явно разделял с ней толику блаженства и наслаждался реакцией ее тела.       Он ощутил, как, не в силах больше ждать, изнеможенная бестия обвила ладонью его запястье, и сама провела чужими пальцами вдоль входа в лоно. Обнажив зубы в улыбке, Дженсен приподнял плечом ее голову, прижимаясь ко лбу турианки своим, и в то же мгновение вошел пальцами внутрь, сорвав с ее губ еще один стон.       Амелта и без того почти теряла сознание от блаженства, но его страсть раскаленной иглой вонзилась в мозг, возвращая ее в море более осознанного удовольствия. Она широко раздвинула колени, переступив одной ногой через его бедро и дернула пальцами, вытянув их, когда человек стал ласкать ее внутри.       Тело девушки содрогнулось, затем сильнее, Дженсен почувствовал нарастающую пульсацию внизу ее живота и губами мягко укусил ее шею. Амелта резко выдохнула и едва различимо прошептала:       — Зубами…       О, не то чтоб его нужно было просить дважды. Хищный оскал обнажил человеческие зубы, и он впился в горячую кожу, чувствуя, как уши зазвенели от ее крика. Турианка вильнула бедрами, глубоко насадив себя на его пальцы и выгибаясь, ее сознание багровой волной застилали сперва мощные, и спустя одну вечность понемногу затихающие импульсы оргазма.       Мгновение за мгновением утекали плавно, никуда не спеша. Постепенно ее тело полностью расслабилось, хотя дыхание оставалось тяжелым и прерывистым. Художник нежно поглаживал ее живот и бока, свободные от жестких пластинок. На бледно-голубой шее Амелты оставалась чуть более темная, медленно исчезающая отметина от его зубов.       — Я… думала, что все будет более… неловко, — шепнула она, прижимаясь к нему.       Дженсен улыбнулся:       — Если мы не ограничимся сегодняшним чудесным вечером, у нас будет еще полно времени для неловкостей и недопониманий. А пока что – жизнь прекрасна. Но она и в долю не падает рядом с тобой.       — Гад. Хитрый, подлый, ласковый человеческий гад.       — Обманом завлек тебя подальше от дома и оставил без сил, — в тон ей произнес художник, дразняще боднув ее в лоб.       Вместо ответа она обняла его за шею двумя руками и прижалась к губам, осторожно разведя жвалы в стороны. Возможно, турианские губы и не способны на мягкий поцелуй, но ее язык был восхитителен в своей гибкости и подвижности. Дженсен почувствовал, что теряет голову… особенно, когда ощутил пытливые пальцы, поглаживающие его пах.       Он, снова ломая ритм дыхания, хотел было обнять ее за бедра и перевернуть на себя, но она со смехом вывернулась из его рук и вскочила, дразнясь. Затем остановилась и посмотрела вниз с деланным ужасом:       — Духи, у меня из-за тебя полностью промокли штаны!       — Так! – возмутился Дженсен. – У тебя промокли штаны из-за тебя… и вообще, это мои штаны. Были. Когда-то.       Амелта драматично заломила руки на груди, восклицая:       — О-о-о… но это были мои единственные приличные штаны! Быть может, человек приютит бедную девушку на одну ночь?       Человек рассмеялся, медленно поднимаясь с земли:       — Всего на одну? Плохо ты обо мне думаешь.       Он подошел к ней и, несмотря на небольшую разницу в росте в пользу турианки, она почувствовала желание снова уткнуться в его плечо. Некоторое время они стояли так, обвив руками друг друга, затем Амелта почувствовала внизу какое-то беспокойство. Она отстранилась немного и, взъерошив его белесые волосы пальцами (всегда хотела это сделать!), с хитрой усмешкой спросила:       — Потерпишь до дома?       — Только ради тебя, — хрипло произнес Дженсен.