Чешуя и камень

Готовое вырваться на волю пламя трепетало в глубине тела, там, где ему больше не чинило помехи месиво гномьих внутренностей. Перекатывалось, сворачивалось тугим, восхитительно жарким клубком. Зверь укрощал его, не спеша выпускать. Давал себе время насладиться дрожью предвкушения. О, этот ни с чем не сравнимый, неописуемый восторг могущества, когда порождённая его нутром огненная струя летит, не зная преград! Вздымается стеной, катится ревущим валом – слепяще-белым в сердцевине, а на излёте рыже-багряным, – обращает в ничто всё на своём пути. Знак его высшей природы, предвестье полного и славного преображения. Ради того, чтобы вновь испытать его, поистине стоило ждать! Зверь протяжно вдыхал, замирал, чувствуя, как бушующий внутри жар обнимает лёгкие, раскаляет обегающую их кровь, как она растекается по жилам и жилочкам током жидкого пламени. Воздух расширялся, нагреваясь, распирал грудь, сам устремлялся наружу. У ноздрей клубились маленькие облачка пара. Хлипкие разлохмаченные верёвки, которыми недомерок связал его, конечно, не заслуживали столь высокой чести. Но зверю не терпелось испытать возвращённый дар, удостовериться, что и в этом новом теле чудесная способность пребудет с ним, как должно. Он выдохнул. Пламя ринулось неудержимо и радостно. Объяло правый подлокотник трона вместе с рукой, беспрепятственно хлынуло дальше. В косматом вихре скрылась миска с огрызками, вспыхнуло брошенное у подножия лестницы одеяло. Последние багровые языки погасли далеко на мостике, дочиста облизав с мрамора пыль и крошку. Раскалённые огнём чешуи блестели, как облитые ртутью. От плеча к пальцам пробегала сладкая щекотка. Зверь снял с подлокотника руку, повращал, разминая, затёкшую кисть. Быстрыми взмахами резанул по левому плечу, запястью, по лодыжкам. Брызнули искры, куски верёвок упали дохлыми змеями. Их обожжённые хвосты ещё тлели. Вместе с ними свалилась какая-то тряпка, он мельком глянул на неё, тут же забыл. Оплавленная мисочка скособочилась, на дне присохли два запёкшихся уголька. На месте одеяла оседала рыхлая кучка золы. Чешуи на правой руке остыли, ртутный лоск потемнел. Но их цвет, чёрный, как прежде, сделался глубже, ясней, богаче внутренними переливами. Выпустить бы струю вдвое мощнее этой! Искупаться в ней, всем телом, от кончиков крыльев до когтей на лапах, окунуться в животворное пламя! Пока это были лишь мечты. Скривившись от отвращения, зверь посмотрел на бледное, мокрое, упорно не желавшее покоряться пятно. Чешуи подбирались со всех сторон, окружив его, но не могли справиться – мельчали, сходили на нет. Сердце за клочком мягкой плоти было от него закрыто. Уже ненадолго, поспешил он себе напомнить. Горделиво выгнул шею, обнажил зубы в усмешке. «Не обольщайся, королёк, будто в силах меня одолеть!» Отнюдь не праздно провёл он дни, пока гном с его курносым недомерком развлекались трескотнёй без умолку. План был готов. Сеть брошена, первый ход сделан. Теперь – довести игру до конца. В том, каким он будет, зверь не сомневался. Однако рассиживаться и в самом деле незачем. Дорог каждый миг. Что, если он не застанет коротышку одного? Если и было у его плана ненадёжное звено, то, пожалуй, только это. Зверь поднялся, немного постоял, пружинисто раскачиваясь, привыкая к изменившемуся за дни неподвижности телу. Начал спускаться по лестнице. Медленно, неуклюже, ставя обе ноги на каждую ступеньку. На второй сверху всё-таки не сдержался, наподдал с размаху. Миска, кувыркаясь, полетела в пропасть. Двигаться приходилось с осторожностью. Точка равновесия сместилась, тело ещё больше клонилось вперёд – а рукам-крыльям пока недоставало длины, чтобы на них опереться. Остановившись на мостике, он оглянулся на покинутый трон. Никчёмный кусок глухого камня! Седалище жалких князьков, возомнивших себя повелителями Горы. Что они могли знать о подлинном величии? Забвение – вот единственное, чего они достойны. Зверь прикрыл глаза, представил, как крошит когтями мрамор, могучим взмахом хвоста сметает осколки в бездну. Содрогнулся от удовольствия, почти такого же острого, как от купания в огне. След воришки был различим даже за свежей вонью палёной шерсти. Зверь по нему не пошёл. Как ни претило прятаться от крыс и падальщиков, зарящихся на его сокровище, они не должны обнаружить его – пока он сам этого не позволит. Он выбрал долгий, кружной путь, которым обычно не пользовались, выудив его из памяти гнома, словно древнюю, траченую плесенью карту из сундука с потайным замко́м. Пробрался чередой узких лестниц, путаницей крутых поворотов, и оказался на верхнем ярусе галереи над сокровищницей. Золото пело ему. Звало, услаждало, сулило покой и отраду. Стелилось жаркими перинами. Трепетания звука колыхались в воздухе, ткали узорное полотно, вместе с туманом восходили к своду. Голос каждой монеты был нитью, одной из бесчисленно многих, а мерцание драгоценных камней расшивало ткань цветными блёстками. Но замолкла в этом созвучии самая главная нота. Без неё песня утратила стройность, смысл и полноту. Сделалась оболочкой без сути. Золотая прелесть больше не откликалась ему. На долю мгновения примстился отзыв – издалека, на пределе чутья. Заполненная чем-то мягким темнота, шарканье сапог по камню, шершавое прикосновение бумаги… Натянулся тонюсенький волосок, зацепил что-то внутри. И… лопнул. Сгинул навсегда. Молчание прелести было прорезью в золотом полотне. Обрывки нитей шевелились, цеплялись одна за другую, стремились зарастить её собой. Неощутимый ветер раздувал края, не давал им сопрячься в узор. Зверь встряхнулся всем телом. Пыхнул паром, вздыбил, снова уложил перепонки. Пусть потустороннее и таинственное повременит. Пора позаботиться о насущном. Он посмотрел вниз. Вид с галереи открывался как на ладони. На площадке у тайного хода шипели угли в костре, шумела вода в забытом на крюке чайнике. Два одинаково тихих, очень похожих звука, тем не менее, не смешивались. Зверь немного помедлил, испытывая остроту слуха. Обоняние тоже не подвело. У костра стояла кружка с чем-то пахучим, уже остывшим, поодаль курилась едким дымком непогашенная трубка. Ни коротышки, ни волшебника. Но оба были здесь совсем недавно. Не только их запахи поднимались к нему в токах тепла. Нечто верней и отчётливей запаха висело над площадкой, расплывалось в стороны, впитывалось в монеты. Спустись, зачерпни в горсть, поднеси к уху – поймёшь, о чём говорили. Зверь спускаться не стал. Не было нужды подслушивать и вынюхивать след, чтобы догадаться, куда отправился воришка. Глупые смертные до зевоты предсказуемы и скучны, когда речь заходит о чувствах. Никуда он от него не денется. Зверь не ради этого возвращался сюда. «Ну как? Убедился? Легки на помине!» Слева за дряблым пятном стиснуло, уже знакомо прокололо болью. «Что, несладко? Сам виноват. За доверчивость и расплата». Внизу, точно поплавки на золотых волнах, покачивались две головы, белобрысая и тёмная, пока их обладатели карабкались на холмы и перебирались через лощины. Зверь наблюдал за ними, хоронясь за колонной. - Гэндальф сказал: «будь осторожен!» Ты слышал? Значит, там опасно, - рассуждал белобрысый, потирая грудь. Из ворота кольчуги выглядывала повязка. - Вот именно! – подхватил тёмный. Он припадал на ногу, левая рука висела в косынке. – Тоже мне, хорош спаситель. Опять смылся неизвестно куда. И неизвестно насколько. А дяде и Бильбо, может быть, прямо сейчас нужна помощь. Мы – сыны Дурина! Они остановились, кивнули друг другу, закончили в один голос: - Мы своих не бросаем! Зверь крался по галерее, придерживаясь за бортик и опираясь на пятки, чтобы не выдать себя цоканьем. Совсем бесшумно не выходило. Поджатые ступни то и дело вихлялись, и тогда когти задевали камень. Но гномьим юнцам было не до того, чтобы ловить случайное эхо. Светлый не унимался: - А всё-таки неспроста это. Гэндальф что-то скрывает. Ещё в лагере было ясно. Как он грозил, чтобы не смели сунуться! Аж искры из посоха сыпались! Чуть бороду себе не подпалил. Так-так. Зверь фыркнул, выпустив клубочек дыма. Похоже, даже до чугунных гномьих лбов начинает кое-что доходить. Всегда некстати, если у твоих врагов проклюнулись зачатки умственных способностей. Впрочем, неважно. Воспользоваться ими они вряд ли успеют. Темноволосый вдруг расхохотался – громко, непристойно. Золото вздрогнуло. Нескончаемо вьющийся голос песни поперхнулся, узор спутался некрасивым узлом. - Что, братишка, поджилки трясутся, как бы старый коршун не осерчал и не превратил в дырявый ночной горшок? Белобрысый замахнулся, стукнул тёмного по здоровому плечу. Смех грянул уже в две глотки. Зверь поморщился. А ведь хватит одного его выдоха. Огненного шара, упавшего на двух наглых юнцов, воображающих, будто идут по собственному дому. И те, кого его гном зовёт наследниками этих чертогов, превратятся в два скорченных обгорелых скелета, а воспоминание об их предсмертных воплях ещё долго будет тешить его слух. Зверь резко мотнул головой. Оборвал, вымарал несвоевременное видение. Рано! Ещё рано. Гном не усмирён. Любая попытка впрямую посягнуть на жизнь тех, кто ему дорог – даже просто яркая мысль об этом! – лишь подхлестнёт его. Заставит взбунтоваться и дать отпор. Чем такое чревато, он уже убедился на опыте. Нет, здесь нужно действовать тоньше. Прошлая стычка кое-чему его научила. Благодарение Владыке, умением приспосабливаться он не был обделён. С таким, как этот гном, бесполезно переть силой на силу. Коварством же легко обратить выгодой даже то, что поначалу выглядело поражением. Чешуя защищает тело, изворотливость и скрытность – заслон разуму. Зверь вдруг понял, что стосковался по этим играм. Плести замысловатую сеть слов, приправляя обман, словно пикантное блюдо, крупицами правды. Выведать тайные страхи врага, извратить самые чистые помыслы. Вынудить преступить клятву, заставить лучших друзей стать врагами, ядом подозрения отравить любовь… Это влекло и возбуждало не слабее, чем убийство. Слишком давно не выпадало случая. Тем желаннее нынешняя забава! Голоса внизу отдалились. Пятясь, зверь отступил, слился с тенями. Нырнул в сумрак ближайшего коридора. Теперь – перехватить коротышку, пока юнцы его не опередили. В отличие от них, он знал, где искать. И всё-таки… Почему прелесть молчит? Прореха в тканом узоре зияла щелью в пустоту. По спинному гребню из неё сквозило холодом. Идти было трудно. Тело, застигнутое посередине превращения, уже потеряло прямую осанку двуногого существа. А звериная гибкая ловкость взамен ещё не явилась. Выпяченную горбом спину сводило, мышцы болели от непрестанного напряжения. Нежные, едва начавшие костенеть хрящи между зубьями гребня хрустели и шевелились. Казалось, любое усилие может порвать неокрепшие связки, как лениво смётанный шов. Руки безуспешно тянулись достать до пола, болтались, искали опору. Зверь хватался ими за углы и выступы камня, давая короткий отдых спине. Свет его глаз чертил по стенам и полу размытую полосу. Даже приглушённые пылью, золотые вкрапления и жилы отражали луч, вплетались звонкими витиеватыми подголосками в отдалившуюся песню сокровища. Он был на полпути между сокровищницей и тронным залом, когда навстречу прилетело – пока невнятное, ослабленное расстоянием: - …о-о-о-рин!.. Зверь подобрался. Мгновенно забыл жалобы нескладного тела. Змеи прожилок на стенах заизвивались проворнее. Сейчас начнётся потеха! Недоразвитые перепонки встопорщились, пальцы нетерпеливо поджались, изготовив когти для удара. Он вмиг спохватился, разогнул их, снова расслабленно свесил кисти. Гном начеку. И такое безотчётное маленькое движение он почувствует. Ударит, рванётся на свободу. Нельзя дать ему выбраться раньше времени! - …То-о-рин!.. Где ты-ы?.. – На этот раз ближе, явственнее, с надрывным отчаянием. Превосходно. Зверь облизнулся, причмокнул губами. Значит, недомерок уже обнаружил пустой трон и обожжённые клочья верёвок. И теперь бредёт, высматривая в пыли отпечатки следов и отметины от когтей. Это если хватило соображения зажечь фонарь. А нет – вслепую шарахается впотьмах, бестолково тычется в стены проходов от одного зала к другому. Язык высунулся, крошечные устьица на раздвоенном кончике вобрали воздух, попробовали на вкус. Подтвердили то, что чуял нос и слышали уши. Недомерок обмирал от страха. И всё равно упрямо шёл вперёд. Не звал на помощь юнцов с их острыми железками на поясе, не улепётывал прятаться под юбку колдуну. - То-о-ри-и-н!.. – Совсем рядом, протяжно, с подвывом. Зверь усмехнулся. Ну надо же, какой прыткий. Торопится – пятки дымятся. «Поцелуем встретишь, королёк?» Чужой комок в груди вздрогнул от боли. Губы оттянулись в весёлом оскале. Та́к его! Распалённая охотничьим задором кровь бежала стремительно, словно уже согретая нутряным огнём. Что-то попало под ногу, сплющилось. Громкий хруст метнул эхо. Шлепки босых ступней остановились. - Торин?.. В ноздри шибанул пот и свежая волна липкого обморочного страха. Зверь длинно, с нажимом скребанул когтями по стене. Эхо проскрежетало в ответ. Посыпалась крошка, мрамор вскроили три глубоких рубца. - Т..торин? Это т..ты? – Тряским шёпотом сквозь отбивающие дробь зубы. Сузив глаза до щёлок, чтобы притушить сияние, зверь притих за углом. Частое натужное дыхание. Кружок дрожащего света. Шлёп. Шлёп-шлёп… Прыжок! Мышцы выстрелили отпущенной пружиной. Одна рука – стальной петлёй поперёк тела, притиснув к нему руки. Вторая захлопнула начавший открываться рот. Нерождённый крик булькнул и захлебнулся. Фонарь брякнулся об пол. Стеклянный колпачок разбился, вспыхнула растёкшаяся лужица масла. Зверь наступил на неё, снова погружая коридор в разбавленную призрачной синевой темноту. В голове толкнулось. В лоб и виски вбуравились иглы, уши заложило от давления крови. «Припекает? Терпи! Скоро пущу к твоему ненаглядному». Воришка брыкался, мычал, пускал слюни, пытался укусить за ладонь. Босые пятки молотили по лодыжкам. Зверь волок его, не замечая смехотворных потуг вырваться. Скосившись, он видел прилипшие к щеке волосы, безумный от ужаса глаз. Живчик трепыхался на тонкой шее. Коготь среднего пальца упирался в горло под подбородком. Приподнять, чиркнуть остриём, и… Изнутри черепа ломилось всё свирепее. Зверь чувствовал, как что-то сотрясается и трещит, словно дверь, готовая разлететься в щепы. В глазах густела кровавая пелена. Он испугался, что может не успеть. Ещё чуть-чуть! Последний поворот, приметная статуя в углублении. Кто бы ждал, что у гнома такая хорошая память! Теперь – ощупью, ладонью по стене. Уступили нажатию, утапливаясь внутрь, обманные выпуклости резной картины. Освобождённые руки воришки взлетели, согнутые крючьями пальцы нацелились зверю в лицо. Поздно! Зажурчала вода, переливаясь из сосуда в сосуд, без единого скрипа повернулись спрятанные в камень петли. Вор влепился спиной в стену. Вот и всё. Дело сделано. - Выметайся! Я сам с ним разберусь! Торин даже не сразу понял, что выкрикнул это вслух. Дверь, которую он, как в прошлый раз, собрался вышибать, разбивая в кровь кулаки… стояла распахнутой. Губы двигались его собственной волей. Тело снова принадлежало ему. Дракон просто… сам его выпустил? Подозрительно. Было бы подозрительно – если бы он был в состоянии предаваться умственным сопоставлениям. «Добро пожаловать! И приятной беседы…», прошуршало звуком трущихся друг о друга сухих чешуек. Торин не услышал. Его корёжило. Кровь кипела от лютого унижения, гнева, яростной боли пополам с бессилием. Бильбо распластался по стене. Глаза зажмурены, рука судорожно ощупывает камень – как будто ждёт, что тот расступится и спрячет его. Торин навис над ним, пришпилил всем своим весом, упёршись руками по бокам от головы. Прорычал с клокочущим бешенством: - Ты хоть полчаса повременил? Или сразу помчался за ними? Рассчитывал, я снова двое суток просплю, как тогда? Камень жалобно стенал под терзающими его когтями, сыпалась уже не стружка – целые откромсанные куски. Торин горько расхохотался: - Всё как есть выложил, да? Расстарался, ни одной подробности не упустил! Ну и как – имел успех твой рассказ? Ещё бы! Не всякий сказочник таким попотчует. У Бильбо встали напряжённым домиком брови, губы приоткрылись. Он больше не пытался просочиться сквозь стену, наоборот – подался вперёд. - Торин?.. Торин, это ты… Тихий, пресекающийся голос канул мимо рассудка. Торина несло, он уже не мог остановиться, прервать поток несуразных, горячечных обвинений. Оставалось только всё безжалостнее загонять себя. - Что в глаза не смотришь?! Дурак, слепой, легковерный дурак! Второй раз – в ту же ловчую яму, на рогатины и колья, на му́ку и позор. Дыхание спёрло, глаза затуманила жгучая влага. - А эльфы что – тоже пришли послушать? Позлорадствовать? Может, ты и их бы сюда привёл? Чего мелочиться! Пусть все… Он собрался сказать – «налюбуются всласть». Не успел. Мелькнули вскинутые руки. В следующий миг ему на грудь обрушилось тёплое, растрёпанное, всхлипывающее. - Ты вернулся… вернулся… прогнал его… Так обнимают после долгой, как сама вечность, разлуки – обнимают того, кого уже не чаяли увидеть живым. Бильбо прижимался к нему, вздрагивал, шептал что-то бессвязное. Мокрая щека елозила по груди. Ладони гладили спину, бестрепетно трогали острые зубья, обводили их, возвращались. Неожиданно крепко нажимали, требовательно притягивали ближе. Ни боязни, ни стыда разоблачённого предательства. Только облегчение и радость. Сердце рванулось навстречу. Заколотилось так, словно хотело пробить преграду между их телами. Чёрно-багровые клубы страдания, гнева, растоптанной гордости расползались, редели, бессильные совладать с ответной радостью, с откликом на объятие. Грудь давила, мешая вздохнуть, набухшая болью тяжесть. Так нельзя притворяться. Или всё-таки можно? Что ему известно о лицемерии? Бильбо чуть повернул голову, вместо щеки мазнул по груди губами. - Торин… ох… Торин перестал думать. Перестал сомневаться, сопоставлять, страшиться подвоха. Всё это растаяло, исчезло. Он закрыл глаза, отрешился от всего, что раздирало и мучило. Просто чувствовал. Слушал прерывистые вздохи, затихающий невнятный шёпот. Наслаждался поглаживанием мягких ладоней, ласковыми прикосновениями губ. Впервые с тех пор, как чешуи покрыли всё его тело, они с Бильбо держали друг друга в объятиях. Осязание было… иным, совершенно непохожим на прежнее. Торин не сумел бы описать его словами. Но вместе с тем – изумительно тонким, восприимчивым самому малейшему касанию. Или это только оттого, что не кто-то другой, а Бильбо обнимал его? В сердце, неподвластная ни метаниям разума, ни обманчивому счастью короткой близости, плакала пронзительная горько-светлая тоска. Бильбо постепенно расслабился, пригрелся у него на груди. Дрожь унялась, успокоилось суматошное дыхание. Торин отнял от стены одну руку. Вторую не осмелился – утратившему равновесие телу не было доверия. Едва задевая костяшками пальцев, провёл по волосам, по впадинке виска. Тёмные от пота прядки прилипли к влажной коже. Бильбо поцеловал его в тугую подушку мышцы под ключицей. Фыркнул, овеяв чешуи щекотным теплом: - Не осторожничай так. Я не хрустальный. Торин посмотрел на свою корявую, безобразную лапу-клешню, на когти, только что крошившие камень. На впалую, исхудавшую щёку в невесомом пуху крошечных волосков, доверчиво приоткрытые губы, на то, как трепыхалась жилка под прозрачной кожей на виске. Так и не дотронувшись больше, рука обречённо свисла вдоль тела. - Ну ты чего? Ладони упёрлись ему в грудь, легонько толкнули. Торин повиновался, отстранившись. В затхлом, давно лишённом свежего тока воздухе предчувствием угрозы висел запах. На самом деле, нюх уловил его уже давно, но только сейчас допустил до сознания. - Я не знаю, что он тебе наплёл про меня. И не хочу знать. Это всё не… - Кровь, - оборвал Торин. – Я чую кровь. Ты ранен. В голубоватом свете его глаз осунувшееся лицо Бильбо было почти пугающе бледным. Тени от опущенных ресниц бахромой лежали на щеках. Драконье обоняние сбивало с толку ещё не освоившийся с его чуткостью разум. Насколько велика рана? - Куда?! Скажи! Если он посмел тебя тронуть… Нет, невозможно! Он всё время был настороже, он бы не позволил! Или… Мысль была слишком страшной. Виски стиснуло обручем, недоумённо нахмуренное лицо Бильбо закачалось перед глазами. Это не дракон. Он сам ранил Бильбо, когда в помрачении боли и ярости схватил его. И даже не заметил этого. Он… Оскаленный рот свело, из груди рванулось рычание. А Бильбо… засмеялся: - Что ты..? Это же всего-навсего… Вот, гляди. Он поднял руку, повернул ладонью к Торину. На подушечке безымянного пальца темнело пятнышко, от него вниз тянулась размазанная полоска. - Я палец уколол. Случайно, когда обнимал тебя. Эти штуковины у тебя на спине острющие, как окунево перо. Бильбо сунул палец в рот, слизнул почти свернувшуюся каплю. - Вот и всё. Уже остановилась. Он посмеивался, недоверчиво качая головой: - Вылитая бабушка Изадора! Тоже мастерица была комаришку в медвежью шкуру нарядить. О разбитой коленке причитала, как над покойником. Торин улыбнулся шутливому попрёку, неловко растянув ороговевшие непослушные губы. - Драконий нюх. Трудно привыкнуть. Голос прервался. Шальное облегчение кружило голову. Стену повело под ладонью, он поспешил подставить вторую руку. Обошлось. Миновало. На этот раз, до поры – миновало. Змея уползла в логово, не ужалив. «Комаришка в медвежьей шкуре, надо же!», повторил он про себя со смешком. Хоббичье присловье было чудны́м и милым. - Торин, - Бильбо больше не смеялся. Заговорил настойчиво, с пылкой убеждённостью. – Я не приводил сюда Фили и Кили. Не рассказывал никому из твоих. Уголки рта горестно опустились, глубже обозначились морщинки у закрытых глаз: - Ты спросишь – какая мне может быть вера? После того, что я уже однажды сделал? Торин глядел на его губы, умеющие так неотразимо и складно играть словами. Ложь и правда с равной охотой их слушались. Сокрытый изъян, проточина в благородном кристалле… Не достанет у него ни хитроумия, ни мастерства, чтобы её распознать. Молчание длилось, делалось невыносимым. С каждым толчком крови незалеченная рана в сердце нарывала всё мучительнее. Бильбо вдруг зашарил рукой по его груди, нащупал бусину на цепочке. Поднял, держа на раскрытой ладони. Выдохнул почти без голоса, одними губами, но с упрямой силой ростка, пробившего снег: - Не веришь словам – поверь вот этому! Сапфировая искра лучилась у него в ладони, окружённая облачком туманного сияния. Маленькое драгоценное чудо, чистая капля бессмертного света. Ядовитая злоба дракона не сумела её погасить. Тихо простонав, Торин сгорбился, нагнул голову, прижался горящим лбом к её твёрдой прохладе. Прошептал, задыхаясь от больной щемящей нежности: - Я верю. Нарыв в сердце прорвался, исторг из себя отраву, омытый целебной росой. Бильбо отпустил бусину, напоследок бережно погладив кончиками пальцев. Словно живое, отзывчивое ласке существо, хрупкое и бесконечно дорогое. Снова приник к Торину, обнял за шею. Время перестало что-либо значить… Но самому хорошему всегда слишком быстро приходит конец. - А теперь пойдём? Бильбо потёрся щекой о его грудь, ткнулся носом в ямку между ключиц. - Гэндальф обещал скоро вернуться. Он сохранит всё в тайне. Никто, кроме него, тебя не увидит. Рука пробралась вниз, взяла за запястье. - Где ты хочешь его дождаться? Отведи меня. А вдруг, и правда, ещё не поздно надеяться? – робко шевельнулось внутри. Могущество волшебников велико. Внешность умудрённых годами старцев – лишь кажимость, а в действительности – кто знает, какие силы Мира им подвластны? Как ни против здравого смысла мысль о том, чтобы обратить вспять превращение, изломавшее его тело – если это всё же возможно? Торин повернулся, впервые понуждая себя заметить что-то ещё, кроме Бильбо. Взгляд наткнулся на стену. Точно такую же, как та, у которой они стояли. Закуток в боковом отнорке коридора? Он не помнил этого места. Дракон тащил Бильбо недолго – неужели успел добраться до хуже знакомой ему части Горы? Или его подвело чувство времени? Взгляд отскочил, ослеплённый собственным светом, метнулся туда, где должен был обнаружиться выход – уводящая во тьму узкая каменная кишка. Снова стена. Прямо напротив. И ещё одна – слева. Они с Бильбо находились в каморке от силы четырёх шагов в поперечнике. Потолок – высотой меньше, чем в два его роста, плоский и ровный, – давил на голову. По стенам – ни зазубринки в сплошном камне, ни рубчика, ни выступа. Ничего, хотя бы отдалённо напоминающего дверь. Тесная каменная ловушка, наглухо зашитый карман в теле Горы. Бильбо что-то почувствовал. Беспокойно переступил, пальцы на запястье дрогнули, сжали сильнее. - Что с тобой? Хриплый, испуганный шёпот обжёг Торину губы: - Бильбо. Я не знаю, где мы.