Чешуя и камень

- Твои волосы как шёлк, - сказал Торин. Тыльной стороной ладони он поглаживал Бильбо по голове, пропускал отросшие прядки между согнутыми пальцами. Сжимал, слегка натягивая, пробуя наощупь, отпускал, ронял ему на лоб. Бильбо щурился, встряхивал головой, отбрасывая их назад. Похвала была приятна. Но ещё больше радовало, что Торин оставил шарахаться от него, замкнувшись в мрачном сознании собственного уродства, что наконец поверил – его прикосновения по-прежнему желанны Бильбо. А, может быть, – здесь, сейчас! – ещё нужнее, ещё желаннее. Сколько прошло времени? Нет! Без толку изводить себя. Это ничему не поможет. - Шёлк, - повторил Бильбо. – К нам в Шир такие редкости не часто попадают… У дедушки, Старого Тука, – а он славился первым на весь Шир богатеем! – был шёлковый жилет. Нарядный такой, с вышивкой, с дутыми золочёными пуговками. На каждой – цветок шиповника насечкой. Почему-то именно эта подробность сейчас ярче всего воскресла в памяти. Вспомнилось даже, как однажды он едва не поломал глаза, пытаясь пересчитать чёрточки на искусно выведенных лепестках. - Только по праздникам дедушка в нём щеголял. Родне и соседям на зависть. Я ещё пешком под стол ходил, а, помню, удивлялся: надо же, ткань – а блестит! Он задумался, вздохнул: - Где-то он теперь? Наверно, пылится в сундуке у кого-нибудь из дядьёв или двоюродных братьев… Матушка говорила: дюжину мотков лучшей крашеной шерсти на ярмарке давали за одну шёлковую катушку, и не пеняли на дороговизну. А уж она в рукоделии толк понимала!.. Торин тихонько хмыкнул, пошевелил пальцами, взлохматив лёгкие мягкие прядки. Не единожды промоченные по́том, не уберёгшиеся от вездесущей пыли, они уже не так рассыпчато пушились, как сразу после мытья. Но всё равно – с гномьими волосами, плотными, тяжёлыми, будто нарочно созданными, чтобы послушно лежать в косах и сложных причёсках, их было не сравнить. - А к нам, - сказал он, - шёлковые ковры и ткани каждый год привозили торговцы из полуденных земель. Кто посуху в караванах, кто – на гребных лодьях по рекам. И одноцветные были, и с узорами. Причудливыми… странными. Непохожими ни на что. Но красивыми. Иные мастера у нас, из молодых, пробовали повторить их в резьбе, в чеканке по металлу. Соединяли с нашими, исконными. Ведь там, на Юге, не только люди – где-то и наша дальняя родня живёт… А старики ворчали: праотцам Владыка Махал таких узоров не заповедал, стало быть, и нам негоже. Неугодно ему. Беду не накликать бы. Он замолчал. Но чувствовалось – хмурится. И вдруг добавил, как-то так, что Бильбо и без объяснений догадался – среди тех юных изобретчиков в ещё не встретившем беду счастливом Эреборе был и он сам: - А всё же, если навеки закоснеть в однажды достигнутом… если не стремиться к небывалому, не дерзать, раздвигая пределы – для чего тогда творить? Было тепло. Рука Торина обнимала за плечи, спину грело его тело. Торин сидел на полу, подняв колени, и снова, как тогда, у костра, тесно прижимал Бильбо к себе. Самое уютное место на свете. Ни на лебяжьи перины в Последнем Домашнем Приюте, ни даже на любимое кресло в гостиной Бильбо не променял бы его. А в остальном – словно вернулись те дни в тронном зале. Неторопливые разговоры, воспоминания. Две души, распахнутые друг другу. Низкий, ласковый, проникновенный голос. Много слов, а за ними, в молчании от сердца к сердцу – то главное, что словами не выразишь. Если бы ещё не так зверски хотелось пить! Что за вражья прихоть дёрнула сжевать столько солёного мяса?! С голодухи, да вприкуску с пресными лепёшками – еле поспевал слюнки глотать. Уписывал, аж за ушами трещало. Ног под собой не чуял, спешил к Торину… И даже яблока в кармане не припас! Самого плохонького, сморщенного – какая-никакая, а влага. Рот словно выскоблили наждачной бумагой и прополоскали сухим песком. Сколько прошло времени? Последний рассвет у трона, когда Торин разбудил его тихим «Пора!» – когда это было? Всё ещё сегодня? Или следующий день уже настал? Гномы, дети подземелий, конечно же умели замечать смену дня и ночи внутренним чутьём. Но спросить у Торина он не решался. Наверно, это называлось малодушием. Так обречённый страшится услышать от лекаря, сколько ему ещё осталось. «Мы выберемся», твёрдо, как о несомненном, объявил Торин тотчас же, как только они поняли, что дракон заманил их в ловушку. «Да», так же бодро и деловито кивнул ему Бильбо. Но оба знали, что лишь стараются утешить – друг друга, не себя. Единственное, что выяснилось сразу, по следам в пыли – где должна открываться дверь, через которую дракон затащил Бильбо. Саму дверь в ровной, без единой выемки стене было не найти. Это не удивляло. Бильбо помнил меченую непогодой, одетую мхом, будто отродясь не ведавшую касаний кирки и зубила скалу, за которой прятался вход в Гору. Потайной механизм, приводящий в действие рычаги и отмыкающий запоры, мог располагаться где угодно. Торин осмотрел, ощупал, едва ли не вынюхал пядь за пядью пол и стены, насколько хватило его роста. Выстукивал костяшкой согнутого пальца замысловатую дробь, чутко приникал ухом, слушая неуловимый отклик. После этого Бильбо забрался к нему на плечи, столь же тщательно обследовал потолок, швы между ним и стенами. Ничего. Как и внизу – сплошной, гладкий, цельнорубленый камень. Обнаружились только две узкие, длинные прорези, уводящие куда-то наверх. Через них-то и проникал в каморку воздух. Иначе они с Торином уже давно бы задохнулись. Захлопывая западню, их враг с изощрённым коварством предусмотрел всё. Дышать необходимо и ему. А вот еда и питьё – не нужны. В отличие от Бильбо. Торин бушевал, кидаясь на невидимую дверь. Обрушивался плечом с такой яростной силой, что казалось – не только она вот-вот брызнет обломками, сама Гора пошатнётся на своих незыблемых корнях! Молча, снова и снова, со страшным упорством. Снедаемый исступлённым желанием сделать хоть что-то. Удар! Разбег от другой стены – удар! Чешуи лязгали по камню, от них снопами отлетали искры. Бильбо не выдержал. Бросился к нему, обхватил сзади за пояс. «Хватит! Перестань!» Вжался лицом в спину, чуть снова не поранился о гребень. Торина колотила дрожь. «Не мучай себя так. Давай лучше просто… посидим». И шёпотом добавил: «Пожалуйста». Совсем как в тот первый, такой далёкий день у трона. И опять, как тогда, Торин уступил его мольбе. Это было вчера? Или всё ещё сегодня? «Расскажи мне что-нибудь…» Бильбо набрал полную грудь воздуха, медленно выдохнул, округлив губы – как сделал бы, затянувшись трубкой, чтобы выпустить колечко дыма. Дыхание уже не собиралось паром, как вначале. Неугасающий жар в теле Торина нагревал не хуже печки. Здесь, в этом маленьком, закупоренном со всех сторон пространстве, теплу некуда было развеяться. Откинув голову Торину на плечо, он поглядел вверх. Низкого потолка достигало синеватое сияние, расплывалось по нему колеблющимся маревом. В тёмном камне перемигивались, играя, серебристые блёстки. Должно быть, какие-то вкрапления, частички, лучше других умеющие отражать свет. Или неверное освещение шутило шутки с глазами? - Это просто кристаллики горного хрусталя, - сказал Торин, заметив, куда он смотрит. – Ничего особенного. Их много почти в любой породе… Ты лучше послушай про настоящее диво. Плавно, с неспешным спокойствием – словно и не маялись они, запертые в каменном мешке, а коротали вечер у камелька за чаем с плюшками – он повёл новый рассказ. - У корней Горы, близ её юго-западного отрога, откуда рождается наша река, есть пещеры. Махал прорубил их в незапамятные времена, задолго до того, как Семеро Праотцов пробудились в Средиземье. Говорят, после он не раз возвращался, чтобы полюбоваться делом своих рук. С тех пор сам камень освящён его присутствием. Прежде чем вытечь из Горы, река разливается там подземным озером. Своды пещер высоки, неприступны. По ним гроздьями висят капельники. Знаешь, что это? Бильбо помотал головой. - Если вода течёт по камню и год за годом собирается в одном и том же месте, оттуда начинает расти капельник. Как сосульки весной. Вода капает с них, а ночами намерзает слой за слоем. Только та вода застыла так давно и крепко, что поменяла естество. Её не растопить ни оттепели, ни даже солнцу. Бильбо попробовал представить. Давящий плоский потолок растаял, отдалился. Воображение распахнуло над головой увешанный каменными сосульками пещерный свод. - Здешние капельники – прозрачно-белые, похожи цветом на разбавленное молоко. Некоторые – маленькие и тонкие. Это те, что едва народились. Другие – огромные, у основания толстые, как колонны, и почти достают до воды. Если плывёшь по озеру на лодке, приходится их огибать… Торин примолк, уносясь памятью вдаль. - Но подлинное диво наших пещер не в этом. На их сводах, на стенах – повсюду! – горят светляки. Что они такое? Мы не знаем. Кое-кто верит, что Владычица Йаванна по просьбе мужа оживила освобождённые им из скалы алмазные россыпи… Есть крошечные, как вот эти блёстки. Есть большие. Они образуют дорожки, узоры… целые скопления. Те, кто бывал там часто, утверждали – каждый раз разные. И они в самом деле живые. Если громко крикнуть – испугаются, погаснут. Потом опять загораются. Постепенно, по одному… Вереницы, спирали, соцветия огоньков, усеявшие свод, двигались, вспыхивали, мерцали под хрустальный перезвон капели. Бильбо притих, едва дыша, чтобы не спугнуть. - Наши сказители и поэты искали там вдохновения. Влюблённые приходили, чтобы обменяться клятвами, как в святилище… Дед привёл меня туда однажды. Сколько мне тогда было?.. Помню, что долго шли, помню – устал, просился к нему на руки. А дед посмотрел, сурово так, из-под бровей, и говорит: «Ты – будущий Король! Терпи». Он отпустил стражу. Сам посадил меня в лодку, сам грёб в ней. Я ещё ни разу не плавал на лодке. Она покачивается на воде, страшно – я в борт вцепился так, что больно пальцам! Но креплюсь, вида не подаю. А потом сделалось не до страха. Мы приплыли в самую громадную пещеру. Свод так высоко, что в полутьме не различить. Только огоньки на нём… Я глядел и думал – это и есть звёзды. Отражения живых подгорных светочей качались в потревоженной лодкой глуби озера, в больших изумлённых глазах гномьего малыша. Замирая от ощущения близкого чуда, Бильбо всем существом вбирал бесценные мгновения. Душа трепетала от нежности. - Ты мне покажешь? Торин уткнулся ему в макушку, выдохом взъерошил волосы. Пообещал: - Покажу. Как будто не было ничего проще. Снова окутала тишина. Они сидели, прижавшись друг к другу, и уже не считали убегающих минут. Где-то там, в недостижимом для них вольном мире, Гэндальф передавал кольцо чудаку Радагасту. Или – как знать? – уже возвращался обратно. Как скоро он заподозрит неладное? Когда соберётся на поиски? Бильбо прильнул щекой Торину на плечо, потёрся носом о чешуйки. Такие красивые, гладкие и… чужие. Ненастоящие. Как он тосковал по его запаху! По этой густой, волнующей, дразнящей крепости, от которой внутри у него что-то ёкало и сладко напрягалось. И делалось жарко без всякого волшебства, а мысли являлись… такие, какими в благопристойной беседе не делятся… Запах исчез вместе с кожей. - Знаешь, - заговорил Торин. – Я вот всё думаю. Из головы не идёт с тех пор, как прочитал таблички Мима. Те гномы, телами которых завладел дракон… Что с ними случается – потом, когда он меняет обличье? Колдовство Врага держит их в плену и после смерти? Голос надломился. Рука, обнимавшая Бильбо, дёрнулась в судороге. - А если им ещё не поздно помочь? Освободить от его власти, чтобы Махал позволил им войти в Чертоги Праотцов? Тесный горячий комок поднялся к горлу. Так великодушно, так… по-ториновски – заботиться в первую очередь о других! Захотелось повернуться и обнять его. Бильбо сдержался, сморгнул с ресниц непрошеную влагу. - Ты хотел бы спасти их. - А ты разве нет? – Резко, с какой-то бессильной болью спросил Торин. – Кем бы они ни были при жизни, они не заслужили такой участи. Он тяжело сглотнул, справился с чувством. Пробормотал еле слышно, себе самому: - Гном, что превратился в Смауга… Каким он был? Синеватый сумрак расступился, озарённый далёким пламенем. Гном, представший воображению Бильбо, как будто бы нёс это пламя с собой. Огненно-рыжая голова, глаза яркого медового расплава. Бородища непокорным веником, могучие смуглые руки в рисунках наколок. Вот он раздувает горн, бьёт молотом по наковальне, радуясь вдохновенной лёгкости, с которой облекается плотью его замысел. Вот он с друзьями в таверне, хохочет, подхватывает громогласную песню, отбивая меру донцем кружки, утирает шипучую пену с усов… Он жил, мечтал, веселился, страдал – как и все, кто рождается в этом мире. Любил кого-то. И его любили. А потом… Проклятие нашло его. Кто воевал с судьбой, не считая ударов и ран, тщился отспорить у Тьмы её добычу? Кто звал его назад? Чьё сердце истекало кровью? - Я хочу спасти тебя, - прошептал Бильбо. «Что мне до других», повисло несказанным. Бильбо устыдился мелочной, себялюбивой мысли, постарался затолкать её подальше – точно засморканный заскорузлый платок, на виду у гостей выпавший из корзины с грязным бельём. А ещё я хочу быть тебя достойным. Душноватое тепло размаривало, глаза слипались. Как давно в последний раз ему удавалось выспаться по-настоящему? В голове путалось, то и дело начинало казаться, что он не у Торина в объятиях, а дома на диванчике под пледом. Сейчас откроется дверь, впустив сдобный запах печенья из кухни, и мама – раскрасневшаяся, руки в муке́ – позовёт ужинать. Если бы ещё хоть глоток воды!.. Как бывает во сне, мысль мгновенно заставила картинку перемениться. Бильбо представилось, что он с головой ныряет в озеро – то самое, подземное из рассказа Торина. Неподвижное, тёмное, будто обсидиан, почему-то горячее. Он плыл в нём, свободно, без малейшего усилия, дыша не лёгкими – всей кожей. Огни светлячков взирали на него со стен, их настырный мельтешащий свет проникал даже в глубину. Бильбо нахмурился. Выплыл из почти затянувшего сна, понял, что синие отсветы за закрытыми веками ему не мерещатся. Это Торин, перегнувшись над ним, заглядывал в лицо. - Ты устал. Поспи. Осторожно взяв за плечи, Торин отодвинул его от себя. Выпрямился, скрестил ноги, разгладил на колене порванную штанину. - Иди сюда. Бильбо свернулся калачиком, лёг ему на сгиб колена, как на подушку, спрятав одну ладонь под щёку. Его тотчас закачала незримая колыбель. Утро вечера мудренее. Вот бы проснуться – а Гэндальф нас нашёл. Уже на самой грани, в зыбкой мгле полуяви-полусна, возникла неясная, размытая фигура. Волосы рыжим факелом, развеваемые ветром длинные одежды? Крылья? Она недосягаемо парила, то совсем скрываясь за пеленой дыма, то вновь выступая, и вроде бы взмахивала рукой. Подзывала, манила? Или, наоборот – гнала прочь? Пыталась о чём-то предостеречь? Было неимоверно важным разгадать – о чём. Бильбо бежал, заходясь от тоскливой тревоги… быстрее, быстрее… и уже понимал, что не догонит. Дым стелился гуще, заволакивал всё вокруг. В серых клубах последний раз вспыхнуло что-то – глаза? Бусина в волосах? И померкло. Сон проглотил его, как чёрная вода. *** Ледяное дуновение прилетело из ниоткуда. Здесь, в вечном царстве томной безветренной духоты, оно было предвестием грозной и необратимой перемены. Одна монетка непрочно держалась на склоне. Она лежала так уже некоторое время, с тех пор как её господин, учуяв вора, полез из логова наружу. Сотни её соседок тогда ручьями текли на дно лощины, чтобы упокоиться на новом ложе. Ни один из ручьёв не увлёк её с собой. Замерев, она обрела шаткое равновесие. Но теперь порыв нездешнего, странного холода стронул и её. Врезанные в колонны изваяния стражей прислушивались, зловеще хмуря брови. Треугольная каменная скала, похожая на запрокинутый нос корабля, до половины утопала в невидимом тумане испарений. Что-то надвигалось. Монетка накренилась, покачнулась. Медленно перевалилась с ребра на ребро, как бы в раздумье, не улечься ли заново. Всё-таки заскользила вниз. В этом месте склон был пологим, но длинным. Монетка катилась, набирая скорость, всё выше прыгала на взгорках и неровностях. Волны соударений пронизывали толщу до самого пола. Сталкивались, множились, распространялись вширь. Дремлющая громада пробуждалась, подавала беспокойный голос. Звала господина. Неизбежное близилось. Вот попался особенно крутой обрывчик. Подскочив с разгона, монетка взвилась в воздух – и стукнула в выпуклый бок тонконогого кубка, торчащего из утрамбованных слоёв на самом дне. - Дзынннь!… Торин вздрогнул от тычка в солнечное сплетение. Никогда ещё чувство единения с сокровищем не было настолько всеобъемлющим. Трепещущий протяжный звон отдался во всём его существе, от глубинного средоточия до краешка самой мелкой чешуйки – как если бы в нефритовую пластину ударили колотушкой. Следом пришёл ещё один звук, донесённый уже не сверхъестественным чутьём дракона, а обычным слухом. Скрипучий скрежет, шорох осыпающейся каменной крошки. Дёрнувшись, он воткнулся остриями гребня в стену. Морозный сквознячок снова дохнул по загривку. Что-то происходило в сокровищнице. Вернее, нет, не так. Что-то вот-вот начнёт происходить. Бильбо пошевелился, разбуженный резким движением. Сонно заморгал, сощурился от яркого света, встретившись глазами с Торином. Тут же спохватился, быстро перекатил голову, отворачиваясь к стене. Торин знал, почему он так делает. Бильбо объяснил про змеевы чары и про то, что случилось с ним вчерашним утром в тронном зале. Чистейшей воды безрассудство – продолжать попусту заигрывать с огнём. То, что у самого Торина вышло невольно, одной неосознанной силой желания, зверь может проделать намеренно. Околдовать Бильбо, и… нет, ни Бильбо, ни ему не вообразить, на что способна драконья извращённая хитрость! Оно и к лучшему. Всё так, но при виде того, как Бильбо пугливо вскидывается, едва заглянув ему в глаза, Торина коробило от стыда и отвращения к себе. - Мне река снилась, - сказал Бильбо. – Как мы купались после ночёвки у Беорна. Много, много воды… Облизнул губы, вздохнул, пожаловался: - Пить хочется… Щёки совсем провалились, скулы выпирали углами. На сухих губах запеклись белые корочки. Торин до хруста стиснул челюсти. Изнутри поднималась утробная тёмная ярость. Та самая, что заставляла его биться в несокрушимую дверь – на чудовище, на проклятие, на собственную никчёмную немощь. Сомкнув волю в железный кулак, он загнал её вглубь. Не позволил прорваться ни в прикосновении, ни в голосе. - Я не нарочно тебя разбудил. Прости. Извиняясь, он ласково погладил Бильбо по щеке. - Поспи ещё… «…если хочешь», договорить не пришлось. То, что исподволь назревало в сокровищнице, наконец разразилось. - ВУУУУУУУУУУХ!! Могучий шквал пронёсся по оврагам и холмам, разметал ленивые завитки испарений. Грянул в стены, отскочил, понёсся назад. От этой стихии не было обороны. Из Торина вышибло воздух, смело́, раскатало, сплющило. Бильбо скатился на пол, ударился, ошалело затряс головой. Тут же вскочил, бросился к нему. Рот открывался беззвучно. Ветер хохотал и ревел. Сотканное песней золотое полотно зияло дырами. Сбивались и смолкали подголоски, теряло петли кружево, искажались разладом дивные переборы созвучий. Несравненный узор погибал. Нити-звуки скручивались, рвались, одна за другой уносились в потоках бури. Торин завалился на бок, его согнуло пополам. Мимолётная передышка. Несколько судорожных сипящих вдохов, глухие толчки крови в висках. Стало слышно, как Бильбо мечется над ним, ополоумев от страха: - Торин!.. Что с тобой? Что?!.. Тебе больно?.. Что мне сделать?! Новый шквал! Отражаясь от колонн и сводов, громыхали полные древней мощи слова заклинания. Тонкий, отчаянный вопль каждой монетки, каждой крупицы золота был песчинкой в тысячеголосой лавине крика. Подбородок стукнулся в колени, ещё раз, ещё – так, что острые драконьи зубы прокусили язык. Рот наполнился слюной пополам с кровью, на губах запузырилась пена. - Гэндальф… - прохрипел Торин. - Что?!.. Что Гэндальф? Царапая когтями пол, он пробовал приподняться. Руки подламывались в локтях, норовили разъехаться. - Сокро..ви..ще… Бильбо смотрел на него, забыв прятаться от драконьего взгляда. Лицо озарила догадка: - Гэндальф обезвреживает золото?! Сквозь смятение и испуг зазвенело ликование: - Держись! Торин, держись! Скоро всё кончится. Он спасёт тебя! В солнечное сплетение ударило копьё. Торина ослепило, скрючило, превратив в комок объятой звериной му́кой плоти. Жезл колдуна вонзился в золото. Камень в навершии вспыхнул, принялся исторгать выплески света – бело-голубого, резкого, враждебного. Каждый был ярче предыдущего, словно питался своей собственной силой. Сполохи учащались, сливались в беспрерывный нарастающий вал. Вот напряглись руки, вздымая жезл – и полыхнула яростная, окончательная белизна, поглотив и стерев всё. Твёрдый сияющий холод – вот что это было. Холод настолько безжалостный, что воспринимался как боль. Алмазный купол треснул, пронизанный вспышкой чужого свирепого солнца. Полосуя воздух лезвиями граней, осколки дробились в падении. Тело проткнули сотни ледяных ножей. Наверно, это и есть смерть. В дальнем закутке сознания выл и визжал дракон, извиваясь, как перерубленный лопатой червяк. С него содрали шкуру. Иглы ледяного света впивались прямиком в нутро. Где-то в другом мире голос кричал: - Сопротивляйся! Гони его! Ты сильнее!.. Горло запер жгучий клубок. Клокоча хрипом и надрываясь, он выхаркивал его из себя целую вечность. Вместо летящего огненного ковра на пол шмякнулся чёрный сгусток. Он жирно чадил, сердцевина тлела багровым жаром. Едва зародившись, хилые язычки огня опали и умерли. Едко завоняло дымом и кислотой. Холод добивал его. Льдом прорастали сами кости. Нутряное пламя слабело и чахло, лишившись своего источника. Он был гол и беспомощен, как младенец. Вдруг сверху укрыло что-то мягкое. Мех? Одеяло? Оно хранило ускользающее подобие тепла, и запах… …запах… Терпковатый травяной дымок. Цвет шиповника, душистые ягоды земляники. Крошки пресного хлеба. Пот, высохший на разгорячённой коже, на тонком полотне рубахи… Откуда он знаком ему? С ним связано что-то очень хорошее. Что-то… родное. Маленькая, не знавшая мозолей и оружия рука в его руке. Величавая шапка Горы отражением в озёрных волнах. Солнце рябит и резвится на пенистых гребешках, ветер ерошит пушистые кудри, русые с золотистой рыжинкой. У виска – косичка с мифриловой бусиной. Восхищение и гордость в устремлённых на него глазах… К запаху добавились прикосновения. Настойчивые, лёгкие. Не унимались, оглаживали, скользили. Бередили память. «Ты пронёс его весь этот путь?» Жёлудь на раскрытой ладони. «Мы посадим его вместе. Это – наш дом». Мечта и явь прихотливо сплетались, перемешивались, подменяли друг друга. В насквозь промороженной темнице льда дрогнула, откликнулась зову живая частичка. «Вон там, на холме. Идём!» Торин шевельнулся, заново обретая владение телом и чувствами. Понял, что лежит, скорчившись и трясясь от озноба, а Бильбо кутает его снятым с себя кафтанчиком. Кольчуга таинственно переливалась в полутьме. Бильбо, как мог, пытался растянуть кафтанчик, чтобы подпихнуть под него снизу. Послышался треск разрываемой ткани – самое крупное острие гребня вспороло его, высунулось наружу. - Вот так. Теплее? Встав на колени, прямо в изгваздавшую пол сажу и брызги кровавой слюны, Бильбо припал к нему всем телом, почти лёг поверх. Ладони беспорядочно водили по плечам, по поджатым к груди коленям, по лодыжкам, растирали, гладили по согнутой дугой спине. Всё начала засасывать желанная, милосердная темнота. Последнее, что он почувствовал, прежде чем погрузиться в неё – Бильбо баюкает его, что-то приговаривая, дышит в лицо, и, кажется, целует его лысую голову. Не было сил воспротивиться. - Потерпи. Потерпи. Всё будет хорошо.