Чешуя и камень

Торин, вроде бы, уснул. А может быть, впал в забытье. Его перестало колотить в ознобе. Зубы больше не стучали, дыхание выровнялось. В кромешной темноте оно было единственным звуком. Плечо под рукой Бильбо мерно поднималось и опадало. Что помогло? Ветхий дырявый кафтанчик? Его объятие, послужившее живым одеялом? Или просто тело изнемогло, вычерпав себя? Любой выносливости отмерен предел. Это последнее было как никогда справедливым. Бильбо стоял внаклонку, почти распластавшись по Торину, вывернув напряжённую шею – и чувствовал, что к своему пределу тоже подобрался вплотную. Разом накатило всё. Онемение в исколотых каменной крошкой коленях. Ломящая боль в пояснице. Разбитость, никуда не девшаяся жажда. Каждая мышца умоляла об отдыхе. Крепко закусив губы, чтобы не застонать, Бильбо разогнул спину. Осторожно попробовал передвинуться. Колени были двумя колодами, неподъёмными и чужими. Его качнуло, повело набок. Поясницу прострельнуло так, что темнота взорвалась искрами. Он вскрикнул и грузно сел на пол, толкнув Торина бедром. Торин не шелохнулся. Духота заставляла дышать приоткрыв рот. Мокрая чёлка прилипла ко лбу. Поразительно! Неужели в нём ещё сбереглось столько влаги, что тело могло расточать её на такую ненужную роскошь, как пот? Бильбо коснулся лица, собрал кончиками пальцев несколько капель. Жадно облизал, скривился от солёной горечи. Еле удержался, чтобы не плюнуть. Горло несколько раз вхолостую сжалось, глотая несуществующее питьё. Нет, так не пойдёт! Он отвесил себе мысленного пинка. Нашёл время кукситься и корчить неженку! Подумаешь – во рту пересохло. Смешной, ничтожный пустяк в сравнении с тем, что пришлось вытерпеть Торину! Рукавом и ладонью он выгреб из-под себя самые крупные отломки камня. Удобно уселся в стены, вытянул ноги. Размял шею, покрутив и понаклоняв в разные стороны, подсунул ладонь под кольчугу, принялся растирать поясницу. Пчелиной мази бы! Он помнил горький острый запах, разносившийся по дому, когда мама, собираясь лечить застуженную на огороде спину, раскупоривала круглобокий горшочек. Большой палец на левой ноге не сгибался и, похоже, распух. Отшиб обо что-то, когда суетился над бьющимся в приступе Торином? Не вспомнить. Мрак стоял такой густоты, что его можно было черпать половником, как наваристую похлёбку. Торин тихонько посапывал рядом. Так близко, и всё равно – недостаточно. Неразумная, нутряная потребность не просто слышать – осязать, чувствовать его – изводила мучительнее, чем жажда. Ёрзая по полу, Бильбо переползал, пока бедро не ощутило прикосновение. Бережно обхватив обеими руками, приподнял тяжёлую, клонящуюся на податливой, как вялый стебель, шее голову и уложил себе на колени. Нагнулся, прильнул к ней губами и сидел так, пока снова не начала пронзительно жаловаться спина. Тогда он выпрямился, откинулся к стене затылком и закрыл глаза. Сейчас нужно расслабиться. Отдохнуть, хотя бы немного. Поднакопить силы. А потом – сделать то последнее, что он ещё может попытаться, чтобы помочь Торину. И если у него получится… значит, и впрямь некто благой и могучий улыбался за плечом у Гэндальфа, когда тот вопреки разуму остановил на нём, Бильбо, свой выбор. Спустя время ему удалось приноровить своё дыхание к ровному, хрипловатому дыханию Торина. Их вдохи и выдохи слились, как если бы в тёплой темноте жило и дышало единое существо. Было некое особое, ни на что не похожее удовольствие в том, чтобы вот так держать Торина. Обнимать, теша себя коротким, но таким сладким обманом – что в его власти укрыть, оградить его от любой беды. Близость Торина дарила покой. Зло не всесильно, пока они вместе. Кончики пальцев привычно, почти бессознательно трогали, обводили чешуйки. Тесно пригнанные одна к другой, чуть выпуклые, бесскверно гладкие. Если не знать о чудовищной крепости брони дракона – о которую тупится, не нанеся отметины, лучшая закалённая сталь! – наощупь их можно было принять за стекло. Столь же недолговечные, хрупкие. Способные расколоться не только, что от удара – от грубого касания, от звонкого крика… И они были прохладными. Тело Торина больше не источало неестественного печного жара. Вместо раскалённой топки, питаемой чарами золота, едва теплилась искорка. Она спряталась где-то глубоко внутри, готовая погаснуть, как догоревшая свечка. Тело свернулось вокруг неё в бессознательном позыве защитить. «Вдруг это первый признак исцеления?», несмело шепнул голосок. Но ведь всё остальное не изменилось. Да и как оно может вернуться? Проклятие не щадит ни естества, ни гордости. Каким невозможным чудом это исковерканное тело, в котором почти не осталось подобия гнома, станет прежним Торином? И сам Торин – захочет жить дальше таким? «Гэндальф. Волшебство», убеждал рассудок. Сердцу хотелось ему верить. И – не верилось. Одинокая маленькая слезинка – ещё одна непозволительная трата! – набухла в уголке левого глаза. Отяжелела, поползла было по щеке, но на полпути высохла, испарилась. Кожу пощипывал горячий след. Бильбо зажмурился до рыжих разводов под веками, тряхнул головой, отгоняя злые, гнетущие мысли. Горе падко на приманку, как порой говаривали в Шире. Услышит – и привяжется, не отвадишь. Он зашарил рукой, провёл по укрытому кафтанчиком плечу Торина. Пробрался под покрывало, задел поднятое к груди колено. Разбудить Торина он не боялся. Откуда-то твёрдо знал – сейчас он не проснётся. Слишком жестоко измотал его поединок Гэндальфа с зачарованным золотом. Наконец вместо стеклянной прохлады чешуек пальцы ткнулись сперва в сухое, шелушащееся, потом – в мягкое, щекочущее волосками. Единственное не тронутое драконом пятно плоти. В прижатую ладонь изнутри ударяли размеренные, упорные толчки. Пока за этим пятном бьётся сердце – жива надежда. А значит, он, Бильбо, не имеет права сдаться. Он вытащил руку, поднёс к лицу. Коснулся щекой, носом, губами, подержал так, вбирая тающий призрак запаха. Ну а теперь в самом деле пора. Пока он снова не накрутил себя до полного умопомрачения. Бильбо расправил плечи, несколько раз вдохнул всем животом, словно пловец перед тем, как надолго нырнуть. Подавил языком о нёбо, силясь выжать хоть толику влаги. Неудачная затея. Слюна, густая и вязкая, склеила рот. Чтобы положить раскрытую ладонь плашмя на стену, у которой он сидел, нужно было или извернуться, неудобно задрав локоть, или пересесть и отодвинуться от Торина. Вместо этого он опустил руку на пол, у бедра. И правда, какая разница? Разве и сверху, и по бокам, и под ногами – не одна заглонувшая их утроба Горы? - Ты меня слышишь? Руку покалывали мелкие кусочки камня. Самый острый как нарочно закатился в ложбинку у основания пальцев, впился в мякоть сквозь тонкую кожу. Бильбо не стал его выковыривать. Наоборот – нажал крепче. Пусть боль будет платой. Скупой, несоразмерной, но всё же… Как в старину, когда строили дом, и землю на месте первого тычка лопатой окропляли кровью. - Кольца больше нет. Гэндальф унёс его. Ты чувствуешь? Тепло втекало в камень из его ладони. А мрак вроде бы чуть-чуть рассеялся. На аспидной черноте пола тускло-серым, лишённым очертаний пятном проступила рука. Или ему мерещится? Откуда здесь взяться свету? - Торин говорил, ты была в забытьи. Очнись! Если ты и правда понимаешь. Торин рассказывал ему про расходящиеся повсюду волны, которыми драконье чутьё осязало самомалейшее движение в громадном теле сокровища. Бильбо напряг волю, представил, как такая же волна рождается от его руки. Уходит сквозь потолки и стены ярусов, сквозь резьбу и позолоту, сквозь пыль и запустение – вниз, вниз, вниз, к покоящему всё основанию, откуда когда-то был извлечён сияющий Аркенстон. Разбивает оковы, пробуждает Гору от наведённого чарами мо́рока. - Он много лет грезил тобой. Он столько ради тебя выстрадал. Теперь твоя очередь. Помоги ему! Бильбо облизнул губы. Язык цеплялся за шершавинки и трещинки. Пересохшее горло саднило. - Я не знаю, как ты это сделаешь. Что здесь можно сделать. Но попытайся! Пожалуйста. Пустота. Ни ответного толчка, ни эха, ни отклика. Просто душная тесная тьма, просто пыльный исцарапанный пол под ладонью. Лишившись кольца, он снова стал глух к тонкой стороне мира – так выразился бы Гэндальф. Как смертному и назначено природой. «Ну всё, дожили. Я окончательно тронулся и разговариваю с камнем». Но ведь было же оно – то необычайное, незабываемое мгновение, когда Гора отозвалась ему и подсказала, где искать Торина! Не мог же он это выдумать? Или мог? Невесть отчего вспомнился садовник, много лет назад помогавший его родителям в Бэг-Энде. Худенький сутулый старичок не от мира сего, с венчиком белых, похожих на пух одуванчика волос вокруг загорелой лысины, вечной растерянной улыбкой и младенчески прозрачным взглядом. Сколько раз Бильбо наблюдал за тем, как он умильно воркует над взошедшей из семян рассадой или, стоя на коленях у грядки, грозит пальцем лягушке, повадившейся обкусывать самые крупные и спелые клубничины. «Запомни накрепко, малыш – ни одно живое создание в этом Мире не важнее другого». А ведь Гора, вдруг подумалось, умеет выращивать свои цветы. Торин рассказывал в их долгие, так скоро пролетевшие часы бдений у трона. Друзы драгоценных кристаллов в укромных гнёздах породы – словно бутоны, что набираются соков в густой влажной тени, пока солнце не поцелует их и не пробудит… Наверху что-то сверкнуло. Бильбо вскинул голову. Так и есть. Это не напряжение и усталость шутили со зрением. На стыке потолка и стены из-за узкого продуха сочился свет. Реденький, бессильный осветить каморку, он, тем не менее, был явственным для освоившихся с темнотой глаз. Размытая полоска дотягивалась до самого пола. Вот оно как. Он уже свыкся с мыслью, что они с Торином заживо погребены под неисчислимыми слоями и нагромождениями камня. А получается, от вожделенной свободы отделяло всего несколько пядей. Торин, с его чутьём и гномьей способностью слушать камень, конечно, знал об этом. Почему не сказал? Не хотел обнадёживать зря? Случайно поймавшая луч блёстка горного хрусталя поигрывала гранями. Ниже взгляд улавливал шевеление. Наполовину не веря, Бильбо присмотрелся. Паучок спускался с потолка на ниточке, она посверкивала, вращаясь. Он ничем не напоминал жутких исчадий Лихолесья, в чьих желудках едва не окончился путь Отряда Торина. Этот был совсем не страшным, а скорее даже милым – маленький, зеленовато-белый, с круглым как горошина брюшком. Он забавно перебирал ножками, высучивая из себя паутинку, и висел уже почти на уровне его лица. Бильбо улыбнулся. Его всегда изумляло, как в них столько помещается. Протянув палец, он подцепил ниточку и опустил паучка на пол. Тот шустро ушмыгнул куда-то в темноту, отнюдь не обрадованный непрошеной подмогой. В Гору возвращалась жизнь. - Пожалуйста, - пылким шёпотом неизвестно у кого попросил Бильбо. – Пусть это будет добрый знак. Как в ответ, рядом зашипело. Тихий зловещий звук мгновенно заморозил кровь в жилах. За ворот посыпались ледяные иголки. Бильбо застыл, приклеившись к полу. Какое-то время не происходило ничего. Только шипение всё длилось и длилось, не ослабевая. Казалось немыслимым, что живое существо могло набрать в лёгкие столько воздуха. Потом зажглось сияние. Мертвенная синева залила комнатушку мгновенно, сразу в полную силу. Бильбо ещё не видел её настолько яркой. Вспыхнули крапинки хрусталя в углу под потолком. Расчерченная ромбами чешуй голова у него на коленях приподнялась, покачиваясь на гибкой вытянутой шее. Шипение смолкло, как отрезали. Бильбо смотрел, разучившись моргать. Нутро надрывалось криком от ужаса, но изо рта не выходило ни звука. Морда твари была повёрнута к нему боком – он увидел, как высунулся длинный, раздвоенный на кончике змеиный язык, затрепетал, нюхая воздух. Следом шевельнулась рука, выпросталась из-под кафтанчика. Кисть с поджатыми к ладони когтями кру́гом обвела выступающую коленку, скользнула на бедро. Живот скрутило в узел от омерзения. - Так-так… Кое-кто свил себе любовное гнёздышко, - тварь причмокнула, изобразив поцелуй. – Вы, голубки, даром времени не теряете. И порадоваться бы за вас… да царапает что-то. С чего бы? Вминаясь в мягкое тело, рука подбиралась к промежности. - Неужто ревную?.. Отчаяние одаряет проворством. Бильбо подтянул колени к подбородку, рванулся – и вывернулся, изловчившись пнуть пяткой в грудь. Застигнутый врасплох дракон упал, лязгнув чешуями. Синее сияние вздрогнуло, моргнуло. Снова загорелось ровно. - Как – по нраву вам эти хоромы? Не очень? Ну-ну, стоит ли так уж привередничать? С милым рай и в шалаше, - голос мурлыкал вкрадчивой ленцой. – Мммм… Разве не так? Бильбо отползал, перебирая ладонями и вытирая штанами пыль. Кровь тукала и гудела в ушах, загнанное дыхание рвалось. Лопатки облепила насквозь потная под кольчугой рубаха, от этого по хребту тянуло ледяной стылью. Опустошённый страхом ум уцепился за праздное: почему? Ведь недавно не продохнуть было от духоты в натопленной драконьим жаром комнатёнке. Порожний вопрос не дождался ответа. Локти стукнулись в стену. Бильбо замер. Твёрдая надёжность камня отрезвляла. Явилась мысль: это Гора хочет его подбодрить. Он сжал зубы. Вдохнул через нос. Выдохнул. «А на́-ка, выкуси!» Не будет он давиться соплями и ползать, точно раздавленная мокрица! «Не на того напал». Он согнул колени, оттолкнулся. Выпрямился. Стиснул кулаки. Смешное оружьишко против закованной в чешую огнедышащей твари! - Где Торин? Что ты с ним сделал? У другой стены послышался скребучий хохоток: - Я? Ничего. Это твой приятель, серый колдун поработал. Впору хоть благодарить. Так добротно измотал его своей волшбой, что мне не пришлось и стараться. Знаешь поговорку? Не было бы счастья, да несчастье помогло. В поле зрения возникла рука. За ней другая. Тварь пласталась по-змеиному, припадая туловищем к полу и растопырив локти с торчащими из них шипами. Повисший на остриях гребня кафтанчик волокся в пыли наполовину оторванным рукавом. Бильбо судорожно сглатывал. Второй отсрочки не будет. - Спит твой Торин беспечальным сном младенца. До поры, до времени. А я – вот он, бодр и свеж. На каждой клешневидной кисти было всего по три широко расставленных когтистых пальца. Безымянный и мизинец, засохнув и скрючившись, скрылись в наросших от запястий перепонках. - А нам с тобой и незачем его тревожить. Третий – лишний. Потаимничаем без помех. Ты да я. Правая клешня упёрлась в стену, ноги пружиной подбросили тело. Дракон навис над Бильбо, пригвоздил каменным весом, отрезав все пути к бегству. - Торин. Проснись. Ты очень-очень нужен. Прогони его, - беззвучно двигая губами и жалея, что не может сделаться прозрачным, твердил Бильбо. - Что ты там лопочешь? – Дракон фыркнул ему в лицо. Чёлка на лбу подскочила. – Прекращай маяться чепухой. Где твои хорошие манеры, Ездок-на-бочках? Верх неприличия – так нарочито пренебрегать собеседником. По закрытым векам гуляли синеватые отсветы, спускались, теряя яркость, пропадали совсем, возвращались. Дракон жадно ощупывал его взглядом. - Всё-таки что же он в тебе нашёл, а?.. Ни кожи, ни рожи, как по мне. Ну да ладно. О вкусах не спорят. Что-то твёрдое, угловатое коснулось скулы. Бильбо дёрнулся. Принудил себя замереть. Не нужно было открывать глаза, чтобы увериться – это дракон трогает его костяшками согнутых пальцев, как много раз делал Торин. Вместе с шипящим смешком прикосновение двинулось по щеке вниз. Приблизилось к губам, подразнило плотно сомкнутую щелку между ними. Нырнуло под подбородок. Повело по горлу, придавило колотящуюся жилку. Сухое, прохладное, оно рождало жуткое ощущение проползающей змеи. Бильбо вжался лопатками в камень. Хотелось закрыться, съёжиться, свернуться внутрь себя, выползти из собственной кожи, лишь бы это прекратилось. Чешуйчатая костяшка погладила впадинку между ключиц, проникла под ворот. Верхняя пуговка оторвалась и отскочила, дзинькнув о стену. Бильбо почти решил сопротивляться. Не отпихнуть, нет – он не обольщался, что совладает с могучей силищей. Но если с размаху боднуть головой – как поступают завзятые драчуны в кабаках? Огорошить внезапностью, улучить мгновение и выскользнуть из мерзких лап? Он уже подобрался для броска… и всё-таки одолел искушение, не дал воли изготовившемуся телу. Какой смысл? Он представлял, во что это выльется. Он будет шарахаться по каморке, уворачиваясь и натыкаясь на стены, а дракон – гонять его. Кормлёный, балованный кот, играющий с пойманным у норы кротом… Наскучит дармовой потехой – сцапает. И содеет всё, что заблагорассудится. А крепко спящий, измученный Торин не сможет ему помешать. В памяти сорванным заусенцем свербела мысль о кольце. Это тоже впустую. Здесь даже оно не выручило бы. Напротив – очень быстро переменило бы хозяина. У чудовища не просят пощады. Забираясь всё ниже, твёрдый палец выводил по коже петли и загогулины. - Ну же! Тебе ведь это нравилось. Правда же? Нравилось… Я наблюдал за тобой, когда твой гном тебя трогал. Ещё одна пуговка тренькнула, сдавшись напору. Палец колупнул бугорок соска. - А сейчас? Где же счастливый трепет, где румянец что маков цвет? – Голос сделался ниже, бархатистее, почти совсем ториновским. Лишь едва различимый шипящий призвук разоблачал обман. – Откуда вдруг такая робость? Ведь я – это он. Вдобавок к шарящей под одеждой руке нечто мягкое тронуло ухо. Пощекотало в ложбинке за мочкой, не спеша поднялось, оставив влажный след… обвело завитки хрящиков… полезло прямо в дырочку. Драконий язык. Тут не спасла бы и гранитная выдержка. Бильбо трепыхнулся, отдёрнул голову, подавился воздухом на половине вскрика. Вышло тявканье, жалкое и нелепое. Он закашлялся, под веками поплыли разводы. Дракон удовлетворённо заурчал и с хлюпаньем втянул язык, напоследок лизнув мочку. - С тех пор, как я поселился в нём, его ум и тело были мне открыты. Я читал их, как письмена на табличках. Не осталось ни одного неизведанного мной уголка, ни одной мыслишки. Клешня вынырнула из ворота и… подевалась куда-то. Бильбо напрягся в ожидании. - Сказать тебе, о чём он мечтал, пока ты ублажал его в сокровищнице? Прикосновение вернулось внизу. Уже не согнутый палец, вся ладонь облапила внутреннюю сторону бедра. Сжала, слегка уколов кончиками когтей, настойчиво толкнулась, разводя ноги. Бильбо стиснул колени, сознавая свою полнейшую, гадкую беспомощность. Мысль о том, что холодная тварь, глумясь, подсматривала за ними, когда в тот единственный раз он ласкал Торина, вызывала не стыд, или гнев, или чувство совершённого надругательства – какое-то глубинное отторжение тела. Он часто дышал через рот, борясь с накатывающими волнами тошноты. - Ах, вот как. Вздумалось поломать из себя недотрогу? Ладонь сменила направление, полукругом обогнула бедро, подкралась сзади. - Не смущайся, мой сладкий. – Пальцы вновь подвернулись, спрятали когти. Широкие костяшки всунулись в обтянутую штанами щель между ягодиц, повели по ней, раздвигая. – Ведь именно этого ему и хотелось. И тебе самому хотелось того же. Не трудись отрицать. Вниз, вверх. Опять вниз. От руки не закрыться, не избавиться. Мышцы непроизвольно сокращались, пытаясь её вытолкнуть. - О, с каким бесстыдством ты бы извивался под ним, подставляясь! Стонал, вертел задом и умолял, чтобы он отымел тебя! Пока ещё было чем, хе-хе. Гнусный смешок втёк в ухо, точно капля слизи. Дыхание обдавало лицо. Оно ничем не пахло, но источаемый не просто голосом или касанием – всей сущностью дракона удушливый смрад злобы был во сто крат хуже телесной вони. - Я убью тебя, гадина! – Тихо, со страстной ненавистью выговорил Бильбо. В ответ – новый припадок липкого клекочущего смеха. - Полно бахвалиться. Пусть, даже представим, у тебя есть для этого возможность – ты ничего не сделаешь. Не причинишь вреда своему драгоценному Торину. Мы с ним – одно. Ярость дотла выжгла беспомощное унижение и страх. Исчезло даже отвращение. Бильбо оттолкнулся от стены и прянул навстречу – волчьим оскалом в морду сгорбившейся над ним твари. - Ты – трусливый скользкий червяк. Торин растопчет тебя. И мокрого места не оставит. Зубы клацнули, откусив последнее слово. - Шшшш, полегче. Чуть за нос меня не тяпнул! Мне-то что, а вот ты мог и зубы сломать. Что же до остального, то… Как ни прискорбно мне тебя разочаровывать, но по-твоему не бывать. Мммм… Лапа, непотребно гладившая между ног, остановилась. Дракон шумно обнюхал горло, причмокнул возле самых губ. - Я скоро сожру его, - сообщил доверительным шёпотом, горячо дунув в ухо. – А ты сейчас мне в этом поможешь. «Что??!» Мысли замельтешили обезумевшим роем. Ни одна не давала себя поймать. А дракон всё молчал. Наслаждался смятением. Рука не двигалась. Бильбо отважился приоткрыть один глаз. Дракон глядел ему не в лицо, куда-то ниже. Сияние струилось по мелким звеньицам кольчуги, превращая их в голубоватый жемчуг, и скапливалось ярким, как луна, пятном на животе. - Какая прелестная сверкающая шкурка!.. Жалко, что не золотая. А впрочем, нет. Как справедливо возразят мне воины, кто же делает боевой доспех из золота? Гнусное щупающее прикосновение убралось из промежности. Кратковременное, ложное облегчение от этого было не мыслью – ощущением тела. В голове гудела сумятица. «Что он задумал? Что он задумал?!» Рука возвратилась наперёд, поддела на острие когтя украшенный узорчатой каймой низ кольчуги. - Мифрил… Урсу Нимриздин, Льдистый Пламень. Кое-кто считает его застывшей кровью огненных духов. Во дни творения Мира они якобы добровольно отдали себя в жертву, дабы оделить жизнью земную твердь. Очередная басенка о благородстве, из тех, на которые так падки гномы. Штаны, когда-то сшитые почти в обжимку, теперь болтались. В походе недосуг нагуливать сытый жирок! Кривовато заправленная рубаха топорщилась неряшливыми складками. Указательный палец держал приподнятым подол кольчуги. Большой пробрался под него. Два режущих движения – столь молниеносных, что слились в одно – и откромсанный треугольный клок ткани повис наружу. Тупой выгнутой стороной коготь нежно потёр голый живот – ниже пупка, там, где тонкая дорожка волос бежала к поясу штанов. Бильбо ощутил, как волоски ерошатся и скользят по нему. Беззащитная кожа покрылась пупырышками. А коготь, как ни в чём не бывало, опустил кольчугу на место. Убористое жемчужное плетение невозмутимо засияло. - Они так любят похваляться его непревзойдённой крепостью. Рука мастера, говорят они, ещё не создала клинок, способный совладать с мифрилом. Что ж… А ещё говорят: «На всяк замочек сыщется отмычка». Вот мы с тобой сейчас и рассудим, кто прав. Тело обо всём догадалось прежде рассудка. Обильно прошибло потом – оно будто решило враз избавиться от чудом задержавшейся в нём влаги. Мышцы на животе поджались, окаменели в ожидании неизбежного. Дракон приблизил губы к его уху: - Знаешь… Открою тебе без утайки – мне и самому не по себе, - взволнованный шёпот прозвучал почти непритворно. – Никогда ещё не пробовал. У нас обоих первый раз. Вдруг не выйдет? Удивительно, но боли не было. В низ живота вдвинулось нечто твёрдое, узкое, показавшееся неправдоподобно длинным. Оно лезло и лезло вглубь, и всё никак не заканчивалось. Бильбо слышал, как с печальным звоном сыплются на пол разрезанные мифриловые колечки. По складкам паха, по ногам щедро текло горячее. - Зря боялись, - игриво прикусив краешек уха, шепнул дракон. – Всё получилось. Воздух сгорел в груди. Бильбо разинул рот, как умирающая на суше рыба – и вот тут прошила боль. Воздух стал жидким огнём, льющимся мимо лёгких прямиком в рану. Он заскулил, забился, наклонившись вперёд и стукаясь поясницей о камень. Дракон нажал на него всем весом, не дал скорчиться. - Тише, тише! Замри, не дёргайся. Я всё ещё в тебе. Ты же не хочешь, чтобы я там всё разворотил? Палец с когтем у него внутри снова двинулся, медленно поворачиваясь, зацепляя за что-то. Оно сперва натянулось, а потом лопнуло, как рвётся упругая плёнка. Какая-то оставшаяся незатронутой часть сознания недоумевала, почему он до сих пор не рехнулся от боли или не валяется замертво, и может всё это чувствовать. - Вот так. Совсем не страшно. Да, моя радость? Сиплый подвывающий стон захлёбывался на каждом судорожном вдохе, студенистые коленки тряслись и подламывались. Набрякнув от впитавшейся крови, штаны спереди сползли к самому паху. - А теперь приляг. Отдохни. – Его мучитель в совершенстве изобразил ласковый голос Торина, его собственные слова, произнесённые недавно. Быстрым рывком он выдернул коготь. Той же рукой ловко подхватил Бильбо, не позволив упасть. Они вместе плавно опустились на пол. Последнее, что увидел Бильбо – на груди у склонившегося над ним дракона сапфировым светляком сверкнула бусина. Чёрная чешуистая ладонь мягко закрыла ему глаза. - Баю-бай!.. На самом пороге манящего, свободного от раздирающей боли небытия в уши просочилось тягучее: - А нашему лежебоке, наоборот, самая пора проснуться.