Чешуя и камень

Плащ рдеет на солнце кровавым царским багрянцем. Ветер подхватывает его, полощет, словно знамя. Мифрильная пряжка у горла – звезда? жёлудь? цветок? – издали не понять – брызжет в зрачки отражениями лучей. Кольчуга под плащом сияет лунным жемчугом. Башня похожа на коготь похороненного обвалом великана, воздевшего руку в последнем усилии. Бильбо стоит на самом острие. Хрупкий, недостижимый. Серебряно-алое пятнышко в косых полосах солнца, на свинцовом исподе встающих из-за небоската бастионов туч. Ветер беснуется. Налетает порывами, хлещет и рвёт. Не слепое неистовство разъярённой стихии! Он обладает злобным разумом и волей. На зубчатой от сколов кромке один неуклюжий шажок – смерть отправит в короткий и страшный полёт. Неравный поединок! Острое крошево ранит ступни. Бильбо переступает, шатается. Назло ветру и боли держа равновесие, взмахивает руками. Выпрямляется, упрямо вскидывает голову. Он верит – Торин придёт за ним. У подножия башни клокочет битва. Плещут раздвоенные языки вымпелов, на них мифрильными пламенами горят руны. Трескуче щёлкают бичи, гремят колесницы, надрываются визгливым рёвом рога. Скрежет стали о сталь, хрипы, стоны. Рычание дорвавшихся до добычи зверей. Кто, с кем, за что? Торину наплевать. Ему нужно на башню. Бильбо ждёт. Скользя по буро-багровому месиву, он расчищает себе путь сквозь мясорубку. С каждым взмахом меча умирает по врагу. Времени всё меньше. У тех, кто нападает на него, нет лиц. На заржавленных пластинах шлемов намалёваны безглазые личины. Удар! С разворота, совокупной мощью разгона и рук. Очередная безликая тварь мычит и валится, переломившись в поясе. Торин прыгает через неё, вновь занося клинок. Ещё удар! В прыжке сверху вниз, в шею наискось. Меч едва не вырывается из рук, застряв в грудине. Бульканье, пузыри, крошится разрубленная кость. Упершись коленом, Торин выдирает меч. Ну?! Кто следующий? По лицу течёт, капает с подбородка. Он облизывает губы, сглатывает густой железный вкус. В угаре ярости упиться допьяна! Чужая кровь желанней братской чаши в праздничном застолье. «Торин! Вернись ко мне!» Они чуют его даже без глаз. Безошибочно стекаются наперерез, стремясь отсечь от лестницы на башню. Всё несметное воинство Тьмы исполчилось против него. Чья ненависть их подстрекает и ведёт? Безумное пиршество смерти! Торин крушит доспех и кости, вспарывает плоть. Забыв усталость, уходит от ударов как заговорённый. Сапоги чавкают в кроваво-снежной каше, тела громоздятся курганом. Руки намертво срослись с мечом. Где-то там, наверху, между башней и небом, непреклонно сражается с ветром маленькая фигурка. «Бильбо! Дождись. Я иду». Сколько это длится? Удар по нащёчнику сбивает шлем. Катится отрубленная голова. Вместо волос на ней – блестящие ромбы чешуй. Сплюснутый нос, вытянутая змеиная морда, разинутая в кривом оскале пасть. Торин отворачивается, утирает лицо. Этот – последний. Путь свободен. Ветер мечет отточенные морозом стрелы. Обледенелый камень крошится под сапогами. Он спотыкается, лязгает о ступеньку латным наколенником. Ладонь впечатывает в лёд багровые следы. Он поднимается. Бежит. Откуда ему уже знакома эта лестница? Напоровшись на коготь башни, солнце истекает огненной кровью. В ней купается кайма стелющихся навстречу туч. Это восход или закат? Встречая грудью ледяные стрелы, Торин врывается на площадку. Плащ за плечами у Бильбо хлопает, поймав ветер, как парус. Снежинки мифрильной крупой сверкают в волосах. На исхудалом, проточенном скорбью лице вспыхивает узнавание. Они глядят друг на друга. Снизу наплывает грохот никому не нужной битвы. Ни единого слова не сказано, но Торин понимает: слишком поздно. Свою битву он проиграл. Бильбо видится ему… нечётким. Будто сквозь дымку или в пыльном зеркале, и с каждым мигом мутнеет всё больше. Их разделила незримая пропасть. Задыхаясь от бессильного отчаянья, давясь раздирающим лёгкие ветром, Торин ломится навстречу сквозь метель. Бильбо улыбается ему – уже оттуда, из-за черты. «Так суждено. Не вини себя». Прижимает обе ладони к сердцу. И – тает, развеивается, превращается в завиток солнечного тумана. Кольчуга с певучим серебряным звоном стекает на камни. Плащ взвивается алым полотнищем. Ветер мнёт его, швыряет в ноги Торину. В тени глубоких складок царский бархат отдаёт ржаво-бурым, как засохшая кровь. Пряжка у ворота – не звезда, не цветок и не жёлудь. Обнажив загнутые клыки, свернулась кольцами готовая к броску змея. Выронив меч, Торин падает на колени. Замирает, подняв иссечённое ветром лицо. Подлинное горе безгласно. Ни рыданием, ни криком его не избыть. Катящаяся в небе чёрно-сизая лавина догоняет солнце. Последний луч, угасая, в прощальной ласке скользит по щеке. С залитого кровью нагрудника отзывается синяя искра. Обожжённый внезапным предчувствием, Торин вскидывает руку… …Уже не узнать, да и незачем – цепочка надрублена чьим-то ударом? Перетёрлась об углы доспеха? Сжавшийся кулак хватает пустоту. Бусина отрывается. Хрусткая, словно полый изнутри стеклянный шарик – об острое каменное ребро. Осколки впиваются в лёд. Вот и всё. Ничего не осталось. Солнце гибнет за косматыми горбами туч. Мир прячет мельтешащая белая занавесь. Исчезают небо, лестница, обрыв, курган вражьих тел у подножия. По колено в волнах позёмки, Торин бредёт наугад. Где-то впереди – избавление. На этом шаге? На следующем? Шуршит позёмка. Почему так долго? Белые ленты обвивают ноги, белое небо сыплется на голову. Может быть, в этом – его кара? Вечно скитаться в бескрайнем заснеженном мире, где нет ничего, кроме клубящейся белизны? Когда нога встречает пустоту, он успевает этому обрадоваться. Ветер толкает в спину. Раскрыв руки, как для объятия, Торин отдаёт себя падению. Он летит и летит сквозь гудящие струи воздуха, крутясь, точно сорванный с ветки листок. Земля и небо меняются местами всё быстрее. Уже не разобрать, где верх, где низ? В лицо впиваются снежные иглы. Слезятся зажмуренные глаза. Смёрзлись ресницы, не разлепить. Он всё ещё падает? Или несётся, рассекая тучи, навстречу сгинувшему солнцу? Кружится голова, ветер воет в ушах. Почему даже снег пахнет кровью? *** Твердь не ринулась на него. Не разразилась внезапно, вышибив дух. Но и не приняла в объятия ласково, словно пуховое ложе – долгожданная отрада изнурённому трудами телу. Она как бы овеществилась из пустоты. Изредились тугие метельные вихри, умолк бешеный свист падения. Вдохи перестали рвать горло. Бок и плечо ощутили шероховатую неровность камня. Подножие Вороньей башни? Берег ледяного водопада? Торин прислушался. Ни стона, ни всхлипа, ни дуновения. Застоявшийся могильный воздух. Темнота. Он шевельнул плечом. Бряцнуло, проскребло, визгливый звук дрожью отдался в руку до кисти. Это не стальной доспех. По каменному полу, засыпанному обломками и стружкой, скрежетали чешуи. Камень окружал со всех сторон. Он чувствовал это и с закрытыми глазами. Неподвижный спёртый воздух, которым он дышал – крохотный пузырь, готовый схлопнуться и расплющить. Он по-прежнему в ловушке, в каменном мешке, куда их с Бильбо заманил дракон. Вот только запах никуда не делся. Вязкий, тошнотворно-приторный. Его было столько, что он не просто втекал в нос – всасывался сквозь чешую, распространялся по телу, пропитывал мышцы и кости. Превращал лёгкие в сочащуюся багровой жижей губку. Что-то в нём ещё отпихивалось, не желало сдаться очевидному. Виски ломило, веки были отлиты из чугуна. Когда он сумел приподнять их, нестерпимый свет чуть не выжег зрачки. Он лежал у стены, почти уткнувшись в неё носом. С ничтожного расстояния каждое зёрнышко в породе вспыхивало льдисто-голубым огнём. А источников запаха было два. Один – близкий, где-то на нём самом, но уже остывший, подсушенный воздухом. Зато второй, чуть в отдалении – свежий, горячий и резкий – всё время обновлялся, не истощаясь. Торин перевернулся, принуждая мышцы к движению. Опёрся коленями. Тряские руки подгибались, не хотели держать вес. Он расставил их устойчивее, подвернул кисти, дав растопыриться локтям. Пополз через комнату. Разум вопил, подхлёстывая. Измордованное тело не подчинялось. Было неестественно тихо. Посередине комнаты, скомканный, пыльный и жалкий, валялся бильбин кафтанчик. Он ничем не напоминал бархатный плащ из его сна. Всё равно, до нутра пробрало жутким чувством похожести. Бильбо лежал у противоположной стены, раскоряченный, как сломанная кукла. Безвольные руки раскинуты, спина и поясница подняты дугой, согнутые ноги широко, непристойно разведены. Подбородок задран в потолок, на открытом горле суматошно трепещется живчик. Тело, даже раненое, корчащееся от боли, не ляжет так случайно, само по себе. Не требовалось долгих усилий, чтобы догадаться: это потрудились глумливые и жестокие руки. Нарочно для него, для Торина. Взгляд блуждал, возвращался, выцеплял подробности. Обе куцые штанины засучены к бёдрам. Круглые коленки белеют и блестят, притягивая свет. На правой – царапина. Любуйся, хе-хе. Ни в чём себя не стесняй. Из-под поясницы расплывалась глянцевая лужа. В луче его глаз она отливала чёрно-лиловым. Поскользнувшись в ней, Торин склонился над Бильбо. Мягко нажал на плечи, опуская спину, выпрямил и соединил ноги. Завернул такой же чёрный, потускневший низ кольчуги. В безукоризненном тугом плетении зиял надрез. Половинки перерубленных колечек кое-где висели, зацепившись за соседние. Дракон оставил свою метку. Пришёл, взял, что хотел. И как хотел. Да ещё и изгалился напоследок. Загадать тебе загадку, гном? Что на свете прочнее мифрила? Синий луч соскользнул, поднялся, высветил его собственную правую кисть. Почти весь указательный палец, от острия длинного когтя до второй костяшки, покрывала засохшая ржавая плёнка. Сколько увечий и ран повидал он за свою жизнь воина? Он не затрясся, не заплакал, не зарычал. Всё это осталось там, в смешной нелепости напрасного испуга, над которым, стараясь успокоить и растормошить, подшучивал Бильбо. Безобидная, тут же иссякшая струйка из проколотого пальца, аханье не в меру заботливой бабушки. Теперь же, когда наяву сбылся самый главный страх… Торин смотрел, и ему казалось, что он не чувствует ничего. От слишком лютой боли омертветь может не только плоть, но и душа. Из рубахи спереди был вырезан целый кусок. Он валялся рядом, наполовину вымоченный в луже. Кожа вокруг раны посинела, набухнув изнутри кровью, волоски отвердели и склеились. Осторожно зацепив на кончик когтя, Торин подтянул штаны – совсем немного, закрывая наготу, но не касаясь раны. Тыльной стороной ладони расправил на выпирающих бедренных косточках уже начавшую лубенеть ткань. Рана в живот могла означать смерть от потери крови в считанные минуты. А могла – несколько дней угасания и мучений, которые всё искусство лекарей было бессильно облегчить. Бильбо тихо простонал. Руки ожили, беспокойно задвигались, заскребли по камню. Торин впился взглядом ему в лицо. Ресницы трепыхнулись, сухие, в белёсой коросте губы прошелестели: - Штаны… испорчены. Не отстирать… Жалко… Едва приоткрытые щёлки глаз снова сомкнулись, голова перекатилась на другое плечо. Неуклюже действуя подогнутыми к ладони пальцами, Торину всё-таки удалось завернуть кольчугу до подмышек. Рубаха под ней была распахнута. Уцелела одна единственная пуговка под грудью, на месте остальных топорщились оборванные нитки. Бледные кружочки сосков съёжились от воздуха. Гладкую, в голубых отсветах казавшуюся атласной кожу не марало ни отметины. Но в том, чья бесстыжая жадная лапа похозяйничала здесь в своё удовольствие, сомневаться не приходилось. Надо выкроить повязку. Торин раздумывал, прикидывая. Полы по-отдельности слишком коротки. Срезать поперёк весь подол? Но как исхитриться сделать это под спиной? А после вытащить его из штанов, не потревожив рану и не причинив лишней боли? Капли голубого света почти осязаемо сползали по кривым ножам когтей. Не светился только один, с которого ещё не осыпался матово-бурый налёт. Торин опустил занесённую руку. Нет. Раздевать Бильбо сейчас, окровавленного, беспомощного… поруганного… отдавало кощунством. Он соединил разбросанные на стороны полы рубахи. Целомудренно запахнул их одну на другую, стянул пониже кольчугу. Она застревала, царапала по полу, цепляясь за осколки камня. Торин поглядел на свои ноги, на которых до сих пор зачем-то болтались лохмотья штанин. Вот и пригодились. Он примерился, вскользь полоснул по бедру. Когти с визгом прокарябали по чешуям. Получившийся отрез вышло вскроить по шву сразу весь, сверху донизу. Он отряхнул оба куска, один разгладил вдоль, перекинул через плечо, чтобы больше не пачкать в пыли. Второй скатал в плотный валик, положил Бильбо на живот. Потянулся за первым. И вот тут пришёл голос. Сразу, без борьбы и усилий. Спокойный, исподволь насмешливый. Самодовольный. «А сейчас мне самое время объявить свои условия. Лучше не подгадаешь! Согласен?» Голос раздавался в голове. Очень неприятное, почти болезненное чувство – звук давил на ушные перепонки не снаружи, а изнутри. Торин невольно поморщился. «Что молчишь? Ждёшь, опять примусь упражняться в красноречии без умолку? Зря. Я с твоим дружком уже натешился. И разговорами, и не только. Так что, к делу. Коротко и прямо. По-мужски». На последнем слове булькнул сальный смешок. - Чего ты хочешь? – спросил Торин. «Ты впускаешь меня в сердце. Я показываю, как выйти отсюда. Или соглашаешься – или смотришь, как подыхает твой недомерок. Торга не будет. И советую размышлять не слишком долго». Просто и ясно. Без всяких словесных заигрываний. Тряпка под рукой пропитывалась кровью. Нажимая Бильбо на живот осторожно и крепко, Торин неотрывно глядел в его серое, заострившееся лицо. Внутри не рождалось ни ярости, ни проклятий, ни злости на свою глупость за то, что вовремя не распознал ловушки. Он был пуст, как досуха вычерпанный колодец в засуху. А дракон всё-таки не упустил случай повыпендриваться. Хмыкнул со снисходительным превосходством: «Я люблю покрасоваться. Что есть, то есть, не отнимешь. Таким уж меня создали. А ты, заметив это, решил, что я не блещу умом. Так ведь? Ха! И кто, сам мне ответь, от этого остался в выигрыше?» Бильбо снова тонко, жалобно застонал, по животу прошла судорога. Под ладонью у Торина хлюпнуло. Нитевидная жилка на шее билась всё слабей и отчаянней. - Одно условие, - сказал Торин. Голос ничего не выражал. – Ты дашь мне отсрочку. Чтобы я мог отнести его к волшебнику. Уши едва не лопнули от торжествующего хохота. «Грех отказать в такой великодушной просьбе! Тем более, я ведь ещё не поблагодарил тебя за так любезно предоставленное мне тело. Как невежливо с моей стороны. Что ж. Быть по сему. Уговор?» Торин отнял от живота одну руку, погладил Бильбо по проваленной, холодной от липкого пота щеке. Бильбо чуть повернул голову, прижался к руке, даже в забытьи отзываясь его ласке. - Что я должен сделать? Болел прокушенный язык. Торин почти что позавидовал дракону – тому не нужен был рот, чтобы разговаривать с ним. «Сделать? Ничего. Просто пожелай этого. Опусти щит, которым от меня отгородился. И я приду». Это было легко. Даже легче, чем нажимать на рукоять кинжала, приставив гранёное острие себе между рёбер. Незачем колебаться уже мёртвому. Торин глубоко вдохнул… и распахнул себя. Повлияла на него картинка, нарисованная в воображении словами дракона? Или на некоем потустороннем, таинственном уровне бытия всё именно так и произошло? Он в самом деле почувствовал, как в нём ломается какая-то перегородка. За ней бурлило, клубилось вихрями необозримое море тьмы. Оно ненадолго замерло – как если бы прислушивалось, удостоверялось, что путь свободен. Взялось тяжеловесно, неторопливо раскачиваться, набирая разгон. И вдруг – ринулось вперёд, вздыбилось исполинским гребнем, подхлынуло, окружило… и, не поглотив его, остановилось. «У тебя есть полчаса. Успеешь, нет – твоя забота. Время пошло!» От нависшей со всех сторон черноты отделилось всего одно щупальце, спустилось, проникло внутрь. Торин ощутил вкрадчивое, гадостно-склизкое касание чужой воли. Понуждаемые ею, губы и язык задвигались сами. Громко, отчётливо произнесли заветное слово. Отстав лишь на мгновение, в толще камня зажурчала вода, приводя в действие потайной запор. Начали поворачиваться умело спрятанные, ничуть не заржавевшие петли. В стене возник и стал медленно расширяться проём. Когда дверь встала поперёк, журчание прекратилось. Они с Бильбо были свободны. «А знаешь, что самое забавное? – мурлыкнул дракон у него в голове. – Ты сам дал мне средство обыграть тебя. Ты ведь знал и эту дверь, и это слово. Так давно, что они погрузли на самое дно твоей памяти. Я сумел нырнуть туда и достать их. А ты – нет. Не повезло». Бильбо завозился, пытаясь сбросить с живота его руку, забормотал что-то невнятное. Лицо страдальчески сморщилось. Торин наклонился к нему, тронул за плечо, настойчиво потряс: - Бильбо! Ты меня слышишь? Это я. Очнись! Мутные, в кровяных прожилках глаза раскрылись. Уставились на него, ещё не узнавая. «Ну, не буду мешать. До скорой встречи!» - напоследок чиркнуло по ушам. И умолкло. А готовая обрушиться на него стена тьмы осталась. Торину не было до неё дела. Песчинки времени неостановимо убегали. - Торин… Ты… сильный. Я… знал… Улыбка Бильбо была блёклой, как проблеск осеннего солнца сквозь истончившееся покрывало облаков. - Бильбо. Смотри на меня! Не засыпай. Нельзя засыпать! Торин взял одну вялую руку, потом другую. Положил их на низ живота, поверх свёртка ткани. Прижал своей ладонью. Бильбо моргал, закусив губы. - Ты должен держать повязку. Вот здесь. Надавливай так крепко, как только сможешь. Ни в коем случае не отпускай! Руки мелко задрожали, напряглись, собирая остатки силы. - Вот так. Молодец. Торин высвободил свои руки, подсунул правую Бильбо под спину, левую – под бёдра. Предупредил: - Сейчас я тебя подниму. Будет больно. Терпи! Бильбо скосил глаза ему за плечо, на боковую стену. Увидел дверь и тонущий в сумраке проход за ней. - Ты всё-таки… понял, как… её открыть. Торин улыбнулся ему непослушным лицом: - Да. Всё хорошо. Мы идём к Гэндальфу.