Чешуя и камень

В Горе владычествовали холод и тишина. Дрожала в сиянии его глаз поднятая шагами пыль. Чернели шрамы изувеченных статуй. Скорчившиеся в закоулках мертвецы провожали его выжженными глазницами. Сокровище молчало. Драконье чутьё тянулось к нему, взывало, пыталось пробудить отклик… и проваливалось в ничто. Это было как пробовать кричать без воздуха. Звук гибнул в пустоте, не возвращалось ни отголоска. Нити золотой песни вплелись в каждое волокно нового естества. Часть их общего с драконом тела, столь же неотторжимая, как нутряное пламя, чешуя и когти. Песня жила внутри. Когда волшебник заклинанием убил её, Торин всё равно, что внезапно оглох. Мир потерял вещественность. Он брёл по бесцветному, беззвучному царству теней. Только Бильбо у него на руках был настоящим. Его прикосновение согревало даже сквозь кольчугу. Сердце выстукивало в висках: «Скорее! Скорее!» Хуже всего – каким трудным, едва одолимым делом стала для него обычная ходьба. Да ещё с грузом на руках, лишившим опоры и ещё больше сместившим точку равновесия. Взаперти в тесной конуре, где почти не приходилось двигаться, он не мог полностью оценить, насколько дракон уже перекроил его тело. Четвероногую тварь, созданную пресмыкаться брюхом по земле, насильно поставили на задние лапы! Он ковылял маленькими шажками, почти не отрывая стоп. Когти чертили борозды. То и дело кренило вперёд, и тогда он приседал, низко осаживаясь на согнутые ноги. Свисающие ступни Бильбо задевали пол. Только страх уронить его не позволял упасть. Шея тоже вела себя как-то иначе, не так, как он привык. Как будто не просто удлинилась, а прибавила себе позвонков. Казалось, вздумай он заглянуть за спину – и она послушно изогнётся, не потребуется и поворачиваться. Он не стал пробовать. Бильбо почти беспрерывно постанывал, стискивая искусанные губы. А когда, споткнувшись, он заваливался и рывком возвращал равновесие – остро, мучительно вскрикивал. Худые грязные пальцы прижимали тряпку к животу. Кровь на тёмном полотне была незаметна, но Торин знал – она всё так же неумолимо точится из раны. Развернув перед мысленным взором начертание ярусов Эребора, он закладывал петли, тщательно выбирая путь. В обход лестниц, только там, где были пробиты наклонные переходы. По ступеням с Бильбо на руках ему не спуститься. Коридоры извивались, нескончаемые, безликие, погружённые в стылую тишину. Сколько из отпущенного ему получаса он уже истратил? А если они не застанут Гэндальфа в сокровищнице – что тогда? Бусина на цепочке качалась у Бильбо перед запрокинутым лицом, почти стукала по носу. Он следил за ней глазами. Туда-сюда, туда-сюда. Наверно, это помогало отвлечься от боли. Искорка в глубине подмигивала, то зажигаясь, то пропадая. - Светлячки, - выговорил он между стонами. – Кружатся… пляшут. Озеро… Торин неловко шагнул, оступился, тряханул его. Бильбо с криком выгнулся. - Осторожно!.. Нельзя их… пугать… Он снова начинал впадать в забытье. Что делать, если в сокровищнице никого нет? - Отнеси меня… туда. Гора… благословит… Вместе с обволакивающими токами мёрзлого воздуха прилетели обрывки звуков. Топот сапог, побрякивание брони, голоса. Много голосов, все до единого – знакомые. Торин не остановился, не сбился с шага. Не дал себе даже вздрогнуть. Продолжал сосредоточенно, упорно переставлять ноги, сражаясь с земной тягой, не уступал ей свою ношу. Голоса волшебника в наплывающих отзвуках не было. Бильбо уронил голову на плечо, одна рука свисла. Край тряпки размотался, потащился, мешаясь в коленях. Торин шепнул: - Потерпи. Скоро придём. И вспомнил, что теми же словами ободрял Бильбо во время их восхождения в солнечный чертог библиотеки. Сколько дней назад это было? Бильбо, здоровый и невредимый, отпыхивался украдкой, не хотел выглядеть слабаком. Разгорячённые щёки налились румянцем, а глаза улыбались даже сквозь усталость… А в волосах у него самого, на кончиках неумело, но старательно заплетённых косиц, каплями живой синевы светились бусины. Даже не глядя, он знал их там, чувствовал крошечную тяжесть, как самую дорогую награду. Когда Бильбо пришёл к нему в Гору, время перестало быть неизменной величиной. Эти несколько дней, короткие, незначительные для остального мира, вместили для них двоих больше, чем вся предыдущая жизнь. - Держись. Не засыпай. Нельзя засыпать, - твердил Торин. Бильбо больше не отзывался ему, только стонал. За аркой проёма метались тени и рыжий огонь факелов. Неслись окрики, обрывистые приказы. Едко чадила смола. Там гомонило и суетилось сборище призраков. Торин уже не имел отношения к миру, где они жили. Двалин распоряжался. - …Нори – со мной, через оружейню, на первый подземный уровень. Прочёсываем всё до кузниц. Глоин, Дори – дальше к востоку, склады угля и всё, что за ними. Фили, Кили, Бофур и Бифур – вверх на жилые ярусы. Расхо́дитесь по двое в разные стороны. - Как будем держать связь? Это Нори. Спокойно, по-деловому. - Возьмите хлопушки. Что-то нашли – взрываете одну. Две подряд – нужна помощь, срочно все сюда! Ори, встанешь на страже на восточной лестнице. Услышишь два хлопка – зажигай свои, созывай всех. Осмотрим эту часть Горы. Потом переместимся. Ещё шаги, стук чего-то тяжёлого. Шорох разворачиваемой поклажи. Сердитый шёпот: - Да не копошись ты! Руки не тем концом растут? Дай сюда! - Оин, остаёшься здесь, - опять Двалин. С той же невозмутимой предусмотрительностью, с какой, бывало, снаряжал спасательный отряд в задетую обвалом шахту в Синих Горах. – Держи всё наготове. Воду, бинты, что там ещё. Бомбур, помогаешь ему. - Тсссс…… прекратите шуршать! Что это, слышите? Цокает? - Там, коридоре… - Шаги?.. Торин выступил на свет. Дюжина лиц обернулись к нему. Застыли округлившиеся глаза, раскрытые рты онемели. У Оина из рук выпала жестяная бадья для воды, покатилась, загромыхала по ступеням в золото. Кили безотчётно схватил брата за локоть. Торин помнил – так же он делал в детстве, если думал, что рядом нет взрослых, готовых укорить будущего воина за испуг. Окаменев, его прежние соратники и родичи смотрели, как к ним приближается неописуемая тварь, явившаяся прямиком из Первородной Бездны. Она таращилась змеиными щелястыми зрачками с мёртво-синих светящихся глаз и держала в когтистых лапах их Взломщика. Напоследок внушительно подскочив, бадья наконец упокоилась. Вновь обрушилась тишина. У Двалина взгляд сделался хищным, желваки напряглись буграми. Рука ползла к широкому ножу за поясом. Торин не стал дожидаться, пока опомнятся остальные. - Бильбо ранен. Он истекает кровью. Оин! Скорее! Повелительный рык ударился о своды, эхо полетело вглубь чертога. На обращённые к нему лица, одно за другим, нисходило продёрнутое ужасом озарение. - Д..дядя? – ломко выговорил Фили. Выпустив его рукав, Кили захлопнул себе рот трясущимися ладонями. Балин, белее своей бороды, вытягивал руку, словно защищаясь от того, что показывали ему глаза. Его узнали по голосу? Или его лицо – морда? – ещё сохраняла подобие черт того гнома, которым он был когда-то? Впустую об этом гадать. Только Оин не поддался всеобщему столбняку. Волшебные слова «ранен» и «кровь» вернули лекаря в себя не хуже пощёчины. Ему хватило одного взгляда на беспамятного Бильбо, на кровавую тряпку у него на животе. - Ори! Принеси бадью. За водой, живо! Бомбур! Разводи костёр. Бофур, за углём в кузни! Да не спать на ходу, чушки безногие! – прикрикнул он, заметив, что Ори так и стоит изваянием, не сводя зачарованных глаз с Торина. Тотчас же закипела лихорадочная деятельность. Захлопотали даже те, кому не перепало оиновой ругани. Глоин устанавливал и завинчивал раздвижную треногу, пока Бомбур подносил факел к растопке. Фили и Кили подтаскивали к краю площадки сброшенные как попало тюки, освобождая место. Швырнув в ножны резак, Двалин принялся им помогать. Прижимая Бильбо к груди, Торин молча ждал. Вот он и наступил, этот миг позора, одна мысль о котором раньше жгла его гордость, как неразбавленной кислотой. Наступил и… минул, не задев. Его увидели и узнали те, кто когда-то был ему ближе всех. Что с того? Гордость, гнев, самолюбие – чувства живых. Он дошёл. Донёс к ним Бильбо. Только это имело значение. Почти все зёрнышки лежали в нижнем сосуде. Каждое новое могло оказаться последним. С быстротой, которую мало кто заподозрил бы в обременённых почтенными годами ногах, Оин кинулся к одному из мешков с поклажей. Одним рывком распустил узел, извлёк свёрнутое одеяло. Расправил, встряхнув за углы: - Сюда! Сюда, клади его! Торин и не уследил, когда он успел цапнуть за длинный ремень и подтянуть к себе сумку. Склянки и колбочки звякнули внутри. Сумка доводилась родной сестрой той, снадобьем из которой в их первый день Бильбо мазал его изъеденную язвами, горящую от зуда спину. Оин уже расстегнул её и выкладывал на подстеленную тряпицу орудия своего ремесла. В свете факелов и едва занявшегося костра сталь отблёскивала рыже-багровым, как будто уже отведала крови. Торин приблизился, крепче поставил ноги, осторожно нагнулся верхней половиной тела, опуская Бильбо на одеяло. Сесть вместе с ним на корточки или встать на колени не отважился, боялся не удержать равновесия. Бильбо тихо охнул, брови изломились. Когда вес перестал давить на руки, Торин качнулся и припал к полу, опёрся на подвёрнутую кисть. Спина освобождённо выгнулась горбом, измученные мышцы отдыхали. В загривке и плечах кололось. За спиной кто-то – снова Двалин? голоса уже путались – зычно приказывал неизвестно кому: - Беги в тронный зал! Волшебник где-то там, поблизости. Разыщи его. Взгляд скользнул по груди… и не нашёл привычного. Вместо продолговатого пятна над сердцем, края которого лишь немного шелушились, еле серел сухой сморщенный лепесток. Из-под него просвечивали чешуи. Ничего не стоило сколупнуть его, поддев пальцем, как коросту со старой ссадины. Одержавшее победу чудовище спешило сожрать ненавистный ему клочок плоти. Нельзя дольше медлить. Бильбо открыл глаза. Его лицо – единственное живое пятно в выхолощенном, обесцвеченном мире. - Где… Гэндальф? Он… тебя… Торин исступлённо пил взглядом каждую чёрточку, каждую мелочь. В последний раз. - За ним уже побежали. Сейчас Оин займётся тобой. Не тревожься. Лежи. Нежданное прикосновение заставило вздрогнуть. Мягкой ладонью Бильбо обхватил его уродливую трёхпалую клешню, потянул к лицу. Приник к ней губами. Торин до скрипа стиснул зубы, не пуская наружу стон. Оин решительно оттеснил его плечом. С лекарской бесцеремонностью завернул на Бильбо кольчугу, взялся за ножницы. - Ну-ка, ну-ка, поглядим, что тут у нас… Бильбо вскрикнул. - Знаю, знаю, больно, - ворчливо утешал Оин. – Но что поделаешь, без этого никак. Маковый отвар тебе сейчас нельзя. Терпи. Бомбур! У меня в сумке, плоская тёмная склянка. Да, эта самая. Дай ему нюхнуть. Спина лекаря загородила Торина от Бильбо. Пора. Все, кто остались на площадке, не занятые помощью, сгрудились полукругом около лежанки. Никто не ожидает его бегства. Если они не спохватятся и не бросятся догонять… Торин напружинил ноги и, отталкиваясь рукой, наполовину пошёл, наполовину пополз к выходу в коридор. Нужно забраться на высокое открытое место. Теперь, когда руки у него освободились, это будет нетрудно. Восточная лестница, куда Двалин посылал Ори сторожить? Она пронизывала все верхние уровни в этой части Эребора и продолжалась на подземных. Вскарабкаться по ней на самый верх… да можно и не на верх, глубины колодца хватит! А после – посмотрим, как дракон собирается царствовать под Горой с переломанными костями и расколотым как яйцо черепом! В прошлый раз, выбрав по руке кинжал и стоя с ним перед священным троном предков, он надеялся, что хотя бы в смерти сохранит воинское достоинство. В этом ему было отказано. Роптать ли на судьбу? Она лишь справедливо воздавала ему. Недостоин честной смерти от клинка добровольно впустивший в себя дракона. Только бы успеть. Ядовитым гадючьим зубом уязвила мысль: а ведь он уже не узнает, выздоровел ли Бильбо… Стараясь не произвести ни шороха, Торин обогнул площадку. От распластанного на одеяле Бильбо его теперь отделяло полукольцо плотно сдвинутых спин. Из-за них время от времени показывалась заплетённая торчком косица – знак лекаря – у Оина на макушке. У костра сидел только Бомбур, с углублённым видом перетирал в плошке какое-то снадобье. Но и он не поднимал головы в его сторону. Ещё несколько шагов – и ночной мрак примет его и укроет. Он уже выпростал через проём одну руку, когда Фили обернулся. Резко, как будто его хлопнули по плечу. Глаза встретились. Торин замер, нелепо растопырившись в полушаге, с выпяченным в сторону локтем. Фили начал открывать рот… …и вот тогда оно его настигло. Полчаса истекли. Или дракон, почуяв намерение, торопился обрубить ему путь? Бурлящая тьма опрокинулась на него. Для неё не существовало заслонов. Она вторглась в глубину его существа, в сокровенную суть, уничтожая, замещая её собой. Он стал островком в половодье, со всех сторон подгрызаемым жгучими водами. Фили бежал к нему с того края площадки. Распахнутый ворот сбился набок, бусины на косицах хлестали по щекам. Взгляд и губы кричали что-то, но всё поглотил торжествующий яростный – рёв? – вопль? – хохот? Не было имени этому исполинскому звуку, который гремел снаружи, одновременно раздирая его изнутри. Перед глазами возник пол. Охряная прожилка в зелени, грязный след сапога. И сразу же – свод наверху, истаивающий в сумраке огарок колонны. С телом что-то происходило. Его ломало и корчило. Ни чувств, ни разума это не достигало. Частички его «я» исчезали одна за другой. Тьма подтачивала, растворяла их. Схлопывающееся внутрь себя сознание выхватывало обрывки. Фили, почему-то – необыкновенно ясно. Лицо без кровинки, приставшая наискось прядка волос, в глазах – ужас и мольба. «Ты будешь хорошим Королём», сказал бы он ему, если бы язык подчинялся. Рядом толпились, обступали его ещё чьи-то фигуры, их уже не удавалось различить и узнать. Только надеяться, что у них достанет твёрдости совершить то, что до́лжно. Не позволить, чтобы Одинокая Гора вновь превратилась в логово чудовища. - Торин!.. Отчаянный крик рассёк катящиеся клубы, как молния тучи. Бильбо?! Как же так? Почему? Как вышло, что он может его слышать? Ведь Бильбо – далеко, в родном зелёном Шире, в милом уюте дома под холмом. Просыпается на румяной заре, отворяет круглое окошко, радуясь новому дню. Улыбается солнцу сквозь листву юного дерева. Прижимается щекой к гладкой коре, чтобы шёпотом поведать о былом. Бережёт в сердце драгоценную память… Картинка дрожала и смазывалась, сон и быль уже не отделялись одно от другого. Откуда-то поплыли клочья дыма. Пожар? Где? Заря наливалась кровью. Корчились в огне протянутые ветви, под сугробами пепла умирали цветы. Зияла трещина в проломленном куполе. За ней чёрное солнце пылало мифрильной короной. И снова звучал крик – тонкий, долгий, пронзительный. От него самого оставалось так мало, что этот крик вобрал в себя весь мир. Он и был его миром. А потом чужая беспощадная тьма затопила его целиком, и больше он ничего не сознавал.