Чешуя и камень

В пустоте родилось нечто. Точка. Она мигала, то исчезая, то вновь появляясь. В полнейшем отсутствии чего бы то ни было, она являла собой средоточие всего. Не звук, не свет и не оттенок, не плотность и не тепло – но их неразделимая, нераспознаваемая совокупность. Благодаря ей пустота наполнялась жизнью. Дышала, разбухая и сжимаясь, следуя некоему таинственному, непостижимому закону. Как долго он созерцал её? Должно быть, вечность. Он сам существовал лишь потому, что был способен её ощущать. Точка не висела на месте. Она беспрерывно, непредсказуемо двигалась. Описывала круги и петли, отлетала, возвращалась. Будто бы звала куда-то. Так он понял, что пустота имеет внутренний объём. В движении точка превращалась во что-то иное. След? Нить? Появилось новое качество: протяжённость. Пространство обретало очертания. Чем он воспринимал её? Осязанием? Слухом? Чем-то между? Все чувства спаялись в один неопределённый ком – не удавалось вычленить нужное и опознать. Тем не менее – и ещё спустя время это стало ему очевидно – нить обладала цветом. И… шелковистостью. Именно это слово могло всего точнее выразить её особость. Разве не чудо? подумал он. Живое шёлковое золото. Было приятно вернуть себе способность думать. Нанизывать одну за другой мысли, облекать вереницами слов. Угадывать верное, отсекать лишнее, шлифовать суть. Он умел это когда-то раньше. А потом… Что с ним произошло потом, пока не выходило вспомнить. Между тем нить всё вилась, рисуя в пустоте узор, дарила ей плоть и порядок. Прокладывала путь, вела по нему за собой. Не исчезай!.. Цепляясь за неё, он по пылинкам, по крупицам начинал воссоздавать себя. Узор был ему знаком. Он уже слушал – вдыхал – трогал – эту шёлковую рассыпчатую мягкость. Где? И когда? И кто такой он сам? Завитки румянились, словно заря. Сколько меди добавил бы он к золоту, чтобы вышел расплав столь необыкновенного отлива? Он задумался было и… …вспомнил. «Твои волосы как шёлк». В ответ – ласковый смех. Прикосновение ладони. Щека у него на плече. Вкусный запах еды. Испуг: «Про рагу-то совсем забыл!» Как на картине из мелких цветных камешков, из разрозненных кусочков наконец собрался целый образ. Ясный. Живой. Ближе и дороже всех на свете. Что же столь непредставимо страшное его постигло, что даже он канул в пустоту?!.. Он вдруг осознал: голос. Его путеводная нить – это голос. Негромкий, настойчивый, он не умолкал ни на миг. Сплетал друг с другом слова, ткал нескончаемое кружево. Большинство были пока лишь звуками без смысла, но одно повторялось вновь и вновь. Короткое. Совсем простое. Ввязанное в узор нерасторжимым узелком, оно казалось самым важным. «Торин. Вернись ко мне. Пожалуйста». Торин. Имя стало ключом. Повинуясь голосу, где-то впереди начал разгораться свет. Торин шёл к нему. В самом деле шёл, переставляя ноги. Он перестал быть бестелесным сгустком мысли, парящим в невесомости подобно облаку. Тяжесть, верх и низ – эти качества сотворённого мира вновь вступали в свои права. В ночной темноте одиноко светилось окошко. Небольшое, круглое, переплёт из орехового дерева. Торин провёл по нему ладонью в шероховатых бугорках мозолей. Ситцевая занавеска в меленький синий цветочек не давала рассмотреть, что внутри. Но даже так оттуда веяло уютом. А рядом была дверь. Тоже круглая, выкрашенная зелёным. С ребристым набалдашником бронзовой ручки точно посередине. «Я же всего неделю назад её покрасил!» – ворвался в память чем-то возмущённый голос. В груди дрогнуло. Торин протянул к двери руку. Сложил в кулак, подержал на весу. И… опустил, не постучав. В мутном колодце памяти, точно рыбина в омуте, плескало, извивалось холодным чешуистым телом воспоминание. Он что-то совершил. Что-то… настолько чудовищное, что ему не позволено было приходить сюда. Ржавая крошка на воронёном изгибе клинка. Багрянец в лунном серебре, хрупком, как хрусталь. Бледный лоб в ледяном бисере испарины. Сказано: да не избегнет кары по доброй воле отдавший себя Тьме!.. Он почти повернулся, чтобы уйти – обратно, в ночь и ничто. Но тут дверь открылась сама. - Ну что же ты, - сказал Бильбо. – Заходи. Глаза смотрели с ожиданием и как-то… неуверенно. Удивительные, серые в карюю крапинку. Ни у кого больше Торин не встречал таких. Он перешагнул порог. Лицо озарилось светлой и хрупкой улыбкой. Очажное пламя и огоньки свечей купали Бильбо в мягком золоте. - Вот ненастье-то, а? Такой пурги, пожалуй, и старики не припомнят. Он захлопотал, снимая с Торина дорожный плащ. - Долго плутал? А Торин вспомнил – как, заблудившись, по пояс в сугробах продирался навстречу метели и уже не чаял выбрести к жилью. Похоронившей весь мир белизне не было края. Безумный ветер стегал и таранил, сёк осколками лезвий, вколачивал иглы в лицо. Оттаивая в тепле, нос и скулы нещадно саднили. Недаром в его родном языке такой буран зовётся Улкхади, Кусающий. - Дай сапоги обмету. Бильбо наклонился к тумбочке. Только тут Торин спохватился опустить глаза. На чистый пол, на красивый придверный коврик с сапожищ, с подола длинного плаща успела натечь лужа. Он глядел на неё, моргая виновато и растерянно. - Ничего, ничего. Ерунда. Потом затру, - мокрый веник небрежным швырком отправился в угол. – А коврик всё равно уже пыльный. Завтра, как распогодится, собирался нести на мороз выбивать. Подцепив за хлястик наруча, Бильбо потянул его: - Пойдём в гостиную. Торин перехватил его запястье. Поймал второе, сгорбился, с хриплым полувыдохом-полустоном уткнулся исхлёстанным вьюгой лицом в маленькие тёплые руки. Они пахли горячим маслом и муко́й, и, едва уловимо, какой-то сладкой пряностью. - Пойдём, - тихо повторил Бильбо. В гостиной топился очаг. Проворный огонь объедал кору с недавно подброшенных сосновых поленьев. Из кухни деловито посвистывал закипающий чайник. Торин ступал, понимая, что безобразно следит по ковру. Бильбо подвёл его к креслу. - Сядь пока. Отдохни. Сейчас на стол накрою. Слоёные витушки с кремом уже в печи подходят. Взглянул искоса, с лукавинкой: - По маминому рецепту. Нигде больше таких не попробуешь. Кресло было низким для его роста. Торин почти провалился в него. - Отпусти, - улыбнулся Бильбо. Но Торин за руку притянул его к себе, поставил между колен. Свет от очага падал на него сбоку. Превращал в золотистый сияющий пух незаметные волоски на щеке, окрашивал благородным старым мёдом расчёсанные кудри. Щека круглилась от улыбки, на подбородке белело пятнышко муки. Он был в одной тонкой льняной рубахе. Рукава завёрнуты к локтям, неброская каёмка вышивки по вороту, две верхние пуговки расстегнулись. Торин обнял его медвежьим обхватом и прижался головой к груди. Захлестнуло непостижимое разуму, мощное и необычайно правдивое чувство: он вернулся домой. Гудело разошедшееся пламя. Метель за окошком стенала и выла. Торин завозился, раздвигая носом и щекой полы рубахи, исхитрился поддеть и скинуть ещё петельку. - Ай! - Бильбо передёрнул лопатками, засмеялся. – У тебя борода щекочется!.. Матово-сливочная кожа была необыкновенно гладкой и почему-то слегка влажноватой. Наверно, упарился, когда суетился с готовкой в печном жару. Бильбо гладил его по голове, запускал пальцы в волосы. Нашёл косичку, выудил из гущины. На кончике сверкнул гранёный сапфировый шарик. - Ты носишь мои бусины. Торин хотел сказать: «Ни за что их не сниму». Слова не пошли наружу. Он шумно вздохнул, вжимаясь лицом в родное тепло. Почему сердце у Бильбо бьётся так слабо и часто, точно у вспугнутого зверька? Напоследок проведя сверху донизу, как гребёнкой, руки выпутались у него из волос. Легли на плечи, нажали, понуждая отстраниться. Торин запрокинул голову. Бильбо глядел сверху вниз. За улыбчивыми морщинками в глубине глаз исподволь тлело страдание. - Торин. Моё время уходит. Вьюжный шквал ударил в окно. В переплёт застучала ледяная крупа, пошатнулась вазочка на подоконнике. Пламя в очаге трепыхнулось и присело, заробев, из трубы вместе с порывом холода влетел в комнату клуб дыма. Приютивший их с Бильбо домашний мирок показался пузырьком медово-янтарного света в стеклянной скорлупке, готовой хрустнуть под безжалостной поступью великана. Что-то неназываемое и жуткое нависло и почти сомкнулось над ними. Торин тщился припомнить: когда Бильбо раздевал его в прихожей, снял он вместе с плащом пристёгнутый на ремне меч со спины? Самонадеянная, смешная глупость – притязать, будто воинским умением оборонит себя и Бильбо от того, что их настигало! Дым не рассеивался и не утекал назад в трубу. Вытягивался, подползал жирным серым червём. Выпускал из себя отростки – многошеее, многоголовое страшилище опутывало тугими кольцами. Комната пропадала в неумолимо густеющей пелене. Бильбо больше не улыбался. Усталые и горестные тени залегли в складочках у губ. Черты заострились, по лбу и щекам расплывалась восковая желтизна. - Вернись. – Выговорил он проникновенно и очень печально. – Пожалуйста. Наклонился, упёрся ладонями Торину в плечи – уже не отталкивая, а так, словно ноги его не держали. Покрытый липкой плёнкой испарины лоб коснулся лба. Быстрое, летучее дыхание овевало губы. - Вернись к нам. Плотные волокнистые струи обволокли его и скрыли. Не было ни гостиной, ни кресла, ни вьюги, ломящейся в стёкла. Тьма перекатывалась, клубилась, глухо воркоча, дрожала вспышками лилово-сизых молний. В нос шибало горячей свежей кровью, по́том, отчаянием. За пеленой что-то происходило. Сквозь рокот пробивались шорохи, неуверенный говор. Трещали факелы. Действительность нахально заявляла о себе. - Как долго… Кто-то кашлянул. - Живы они там?.. - Так, всё. Хватит. Иду к ним. Словно только этого и дожидались, клубы стали редеть. Проглянули утонувшие в безмолвных золотых волнах колонны, галерея, дальние выходы. Непроницаемая для обычного зрения, ночная темнота была почти прозрачной для драконьих глаз. Впрочем, её уже начинало разбавлять далёкое предчувствие рассвета. Он смотрел на всё с высоты, ощутимо превосходящей его привычный рост. Откуда-то издали, умноженные подгорным эхом, зазвучали стремительные шаги. - Ты куда меня завёл? – громыхнул рассерженный голос. Последнее пёрышко дыма истончилось и растаяло. Из соседнего коридора – не меньше, чем в тридцати шагах – на пустую площадку в облаке развевающихся одежд ворвался Гэндальф. Следом выскочил пунцовый как варёный рак, упыхавшийся Ори. - Ой!.. Так и знал, что свернул не туда! Гэндальф даже не сбавил скорости – взмахнул руками, и, презрев ступеньки, большой серой птицей слетел прямиком в золото. Пошёл, отталкиваясь посохом и загребая монеты. Ори хотел было двинуться за ним, но вдруг увидел что-то и застыл. С лица пятнами начала пропадать краска. Нет. Не «что-то». Торин понял – Ори увидел его. Чудовище без личины. Новорождённого дракона в чертогах под Горой. Поворачивая шею, он осматривал себя всего, как если бы голова, отделённая от тела, вращалась на гибком шесте. Он полусидел внаклонку, припав грузным туловом вперёд, на широко расставленные клешнястые кисти. Тулово продолжалось плавно сужающимся, усаженным зубьями хвостом. На взгляд нельзя было оценить длину – хвост свисал с края площадки, пропадая из виду. Но, шевельнув им, Торин почувствовал, как шип на кончике вбуравливается в золото. От локтей топорщились крылья. Ещё слабые, неспособные поднять в небо, в заметной на просвет ветвистой сетке подкожных сосудов. Сердце гнало по ним кровь, и с каждым гулким толчком стенки крепли, кожистое полотно напитывалось упругой мощью. За толстое основание шеи, разбросав руки, его обнимал Бильбо. Остальные, не сводя с них глаз, полумесяцем рассыпались по площадке. Ни одна рука не тянулась выхватить оружие. - Что вы стоите?! Убейте меня! – взревел Торин. Найдётся хоть один, у кого хватит смелости выполнить приказ своего Короля? Никто не шелохнулся. У Бильбо стало такое лицо, словно он то ли вот-вот расплачется, то ли накинется на него с кулаками. Торина ожгло стыдом и болью. Даже сейчас Бильбо не прекращал бороться за него! - Кто позволил ему встать? Оин! Забери его. - Нет, Торин Дубощит! В этом ни я, ни они тебе не помощники. С драконом можешь покончить только ты сам. Голос волшебника перекрыл его собственный, играючи заполнил сокровищницу и впитался в свод и стены, не родив ни отголоска. Зазвенела тишина. В ней было слышно, как, выписывая медленные круги, с шорохом скользят по чешуям ладони Бильбо. Будто успокаивает норовистого верхового козла – пришло Торину не слишком лестное для его благоразумия и покладистости сравнение. - Глазам не верю, - на этот раз негромко, с чем-то смахивающим на восхищённую оторопь заговорил Гэндальф. – Бильбо, друг мой. Тебе удалось. Ты вернул его. - Не я один, - сказал Бильбо. Торин не понял, что он имел в виду. Бильбо потёрся щекой о его выпуклую бочкоподобную грудь. Гномы захмыкали, запереглядывались. Промокая рукавом, Дори вычищал из глаза всё никак не желающую смахиваться соринку. Балин улыбался мудро и понимающе. - Ну, довольно нежностей. К делу. Если, конечно, ты намерен меня выслушать. Гэндальф взобрался на золотой холм и для весомости пристукнул посохом. Вылощенная временем узловатая палка глубоко воткнулась в монеты. Торин повернул голову, чтобы смотреть на него одним глазом. Вторым он видел держащихся за руки Фили и Кили точно напротив, рядом с ними – насупленного Двалина. Всю середину обзора перекрывал бугристый вырост змеиной морды. До того необычно и странно, что отвлекало. Торин прищурил глаза, собирая внимание. - Итак, Торин, - сказал Гэндальф. – Главное ты уже сделал. Впустил дракона… Кстати, что могло тебя побудить? Хм. Впрочем, об этом потом… Ты впустил дракона, но сумел сохранить себя. Бильбо помог тебе в этом. Остаётся сущая мелочь. Торин рассмеялся бы, не прозвучи оно столь несусветно жестокой издёвкой. - Мелочь?! Он развернул крылья и ударил ими воздух. Оказавшихся ближе всех Нори и Бофура сбило с ног. Рыжую шапку пламени сорвало с костра и ринуло в лицо Глоину. Он едва успел отшатнуться, спасая бороду. Вместе с тучей золы полыхающие угли раскатились по площадке. С Гэндальфа сдуло шляпу и закувыркало по склону. - Ты это называешь мелочью?! - Остынь и слушай. – С железом в голосе оборвал Гэндальф. – Драконы – древние, наделённые тёмной силой создания. За тысячелетия владычества и страха их могущество ещё больше возросло в умах тех, кто их боялся и ненавидел. Но, если отнестись к вопросу непредвзято, – что есть драконье обличье? Не что иное, как непомерно раздувшаяся змея с крыльями. А змеи сбрасывают кожу. - Опять загадки, волшебник, - прорычал Торин. – Не испытывай моё терпение. Говори прямо. - Да куда уж прямее. Гэндальф самым недвусмысленным образом усмехался в лохматые усы. - Это… - он витиевато махнул рукой, как бы обводя Торина, - …всего лишь чешуя. Ничего больше. Ты по-прежнему там, внутри. Пойми это. И сбрось её! Проще некуда. Проще некуда? Торин был на волосок от того, чтобы снова взорваться. Да соображает ли самодовольный старый болтун, что он несёт?! Разве это его разум ломала и выкручивала извращённая прихоть чудовища? Разве над его телом совершались вещи, противные естеству и природе? Бильбо незаметно пихнул его кулаком. Торин скосил на него глаз. Бильбо смотрел умоляюще и одновременно сердито. И как только у него это получалось? Крепко закушенные губы дрожали. Размыкать объятие он и не думал. Серая, в разводах засохшей крови щека вновь приникла к его груди. Уговаривать бесполезно, разве что оттаскивать силой. Торин ужаснулся сам себе. Что он делает? Чем дольше они препираются, тем слабее надежда, что Оин сумеет вовремя помочь! Он до отказа наполнил лёгкие воздухом, выдохнул, пыхнув из ноздрей струями пара. Опустил веки, чтобы не сбивать себя с толку разбитой надвое картинкой. Задумался, так и эдак вертя в голове слова волшебника. Что за ними крылось? «Сбрось её». Что, если это не высокопарные разглагольствования, а руководство к действию? В самом прямом смысле – как он и сказал? Торин перенёс тяжесть на одно крыло, оторвал от пола клешню второго. Повернул, разглядывая когти. Они ещё удлинились, воронёные крючья обтекали кровавым огнём факелов. Совершеннейшее оружие на свете! Крепче всего, созданного Махалом и добытого из подгорных недр его детьми. Оно рассекло мифрильный доспех, как нож режет масло. И он, имея его в своём распоряжении, хотел броситься с высоты и заколоться кинжалом? Почему столь блестящая в своей простоте мысль ни разу не посетила его? Обратить его против себя… Торин поднёс клешню к предплечью другой руки. Вернее, к тому, что раньше было предплечьем, а теперь служило основой для натянутых перепонок крыла. Нацелился когтем в стык между чешуйками – туда, где нижний кончик одной углом спускался между скруглёнными боками двух соседних. Бороздка была едва различима глазом, но острие, узкое, как игла, всунулось в неё без труда. Торин стиснул зубы, готовясь превозмогать боль, и поддел чешуйку. Раздался тихий трескучий звук, с каким мнутся под сапогом высушенные солнцем палые листья. Чешуйка сколупнулась и упала. Без малейшей боли. Торин не был уверен, что он ожидал увидеть. Клочок кровоточащего мяса? Ещё один, растущий на смену, пока не ороговевший слой чешуи? Изнутри сверкнул свет. Чистый луч синевы, почти такой же, как тот, что огни его глаз заставляли вспыхивать в сапфировой бусине. Или как… Где ещё он его видел? Одно растянувшееся в бесконечность мгновение тишины Торин смотрел на сияющий ромбик. Окошко в глянцевой чёрной броне, открывшееся – куда? Свет не ранил глаза, но как бы захватывал, заставлял погрузиться в себя. Тревожил нечто, дремавшее в памяти. Оно ожидало лишь зова, чтобы проснуться… Торин моргнул, отмёл наваждение. Снова приблизил коготь. Зацепил за край, больше не примериваясь и не осторожничая. Отделилась целая полоса, длинная, точно лента для женской косы. Почему-то не прямо вдоль, а спиралью, закручиваясь вверх по предплечью. Боли по-прежнему не было. Отслоение чешуек вызывало нечто вроде… глубокой приятной дрожи, щекотки облегчения в каком-то трудноопределимом месте его тела. Из прорехи стрельнул синий луч. Разрубил факельный сумрак, вонзился в свод. Бильбо ахнул, отшагнул назад, споткнулся. Подскочив, Фили и Кили схватили его под руки. Лента достигла крыла, прошла по нему наискось. Перепонка вдоль разрыва завилась и съёжилась. Гэндальф кивнул ему. Что ж. Вот он и разгадал его загадку. Умереть, превратившись в свет – в этом есть даже некая… поэзия. Спасибо тебе, всезнающий волшебник, за то, что подсказал мне способ, и прощай. Я был к тебе несправедлив… Теперь, когда Бильбо не прижимался к нему, это вернуло свободу движений. Торин поднял руку и всеми тремя когтями – сплеча, размашисто – полоснул по груди. Захрустели срываемые чешуи. Вырвался целый веер лучей. По ушным перепонкам изнутри головы ударил крик: «Ты что творишь?!» Торин ощерился – как в поединке, нажимая на скрещенные клинки, вражине в гнусную морду. В нём кипел, распирал, выплёскивался наружу целительный, воскрешающий гнев. «Мы заключили уговор!» Бессильный визгливый вой твари, зачуявшей близкую гибель. - Да. И я его выполнил. Впустил тебя. Он добавил, с наслаждением, чеканя каждый слог: - А того, что позволю насовсем остаться – я не обещал. Визг отдалился и затих. А Торин наконец вспомнил – столь же неистовой, безбрежной синевой во сне расточился из его объятий превращённый в камень Бильбо. Перевёрнутое пророчество. Свет стремился на волю уже не лучами – сплошным неиссякаемым потоком. Отовсюду, даже из спины, куда его рука, вспарывающая чешуи, не могла достать. В слепящем разливе пятнами проступали лица гномов. Довольный прищур колдуна. Изнеможённая улыбка Бильбо. Пятна кружились, сливались. Всё поглощал ликующий, победоносный свет. В самом его сердце возникла фигура. Синева расступилась, позолоченная жаром костра. Огненно-медная борода, глаза – озарённый солнцем мёд, обнажённые до плеч загорелые руки в обручах наколок. Этого гнома Торин видел ясно. За ним едва различимыми островками тонули в световом море ещё чьи-то тени. Сколько их было? Не удавалось сосчитать. Души тех, чьи тела исковеркал и поработил дракон. Сегодня Торин сразился ещё и за них. «Спасибо», прошелестел потусторонний шёпот. Из бесплотного далека прилетел певучий удар молота. Огненный гном взмахнул рыже-алым крылом плаща. «Брат, чьего имени я не знаю», метнул ему Торин мысленный призыв. «Подожди меня!» Вот теперь Махал не погнушается и не закроет перед ним двери. Он был скверным сыном. Но последний поступок – искупление всему. Он вступает в Чертоги Отца торжествуя, плечом к плечу с теми, кого он освободил. А Бильбо будет помнить – он ушёл с победой. Слёзы потекли сами. Торин чувствовал, как жгучая влага взбухает под веками, как тяжёлые капли повисают на ресницах, ползут вниз. Разве драконы плачут? Щёки почему-то щипало. Он потянулся вытереть лицо. Пальцы тронули мокрое, мягкое. Нос, щёки, усы над губой. Незаметные пупырышки на коже. Слёзы катились одна за другой, впитывались в бороду. Как на чудо, он глядел на свою руку. Морщинистые широкие костяшки, ладонь в знакомых корочках мозолей. Выпуклые жилы на запястье. Закруглённые кончики пальцев без признаков когтей. Разбавленный румянец факелов смуглил обветренную кожу. Крупная капля сорвалась с ресниц, шлёпнулась на голый живот. Задохнувшись, Торин опустил глаза. Он в чём мать родила сидел на полу. Кругом россыпью блестело что-то чёрное. Рыхлые холмики оседали, сочась тонкими струйками пара. Нечто отслужившее, ненужное. Ничтожное, как старая ветошь. Он подобрал одну чешуйку. Видимость жизни быстро покидала её. Края истончались, тускнел глянцевый блеск. Густые сине-зелёные переливы подёргивались матовой серостью. Хрусткий выцветший лоскуток в паутине разбегающихся трещинок… Торин смотрел, как он рассыпается в пыль у него на ладони. Протяжно вздохнул ветер. Откуда он взялся здесь, в подземелье? Поднял в воздух хлопья серого праха, запорошил Торину ещё не просохшие от слёз глаза. Когда он проморгался, пол вокруг был чистым. Последнее, что напоминало о драконе, ушло в небытие. Торин поднял голову. Из прорезей в сводах, из зеркал в навершиях колонн косыми пересекающимися струнами спускался свет. Не сверхъестественный синий, а самый обыкновенный, сизоватый предутренний. В большом мире занималась новая заря. В это утро он сам родился заново. Торин озирался, искал и не находил кого-то, с кем разделить тихую восторженную благость этого мгновения. Едва слышно ропотал почти погасший огонь. Позвякивала, перекатываясь с боку на бок, задетая порывом крышка от оиновой курильницы. Повернувшись к нему спинами, гномы стояли тесным кружком. Напоследок промокнув глаза и обтерев щёки, Торин оттолкнулся ладонями и вскочил. Громко сказано! Стопы и голени были чужими, шаткими как деревянные ходули, колени дрожали. Только воинскую выучку следовало благодарить за то, что он тут же кулем не повалился обратно. Изогнувшись назад, он достал рукой пол, подбросил себя и с горем пополам утвердил на ногах. С губ всё же сорвался возглас. Его услышали. Кое-кто из гномов обернулся, другие подались в стороны. Кружок распался. Бильбо лежал на полу у их ног. Позже Торин не мог вспомнить, как шёл – бежал? – к нему со своего края площадки. Эти несколько мгновений выпали из времени. Он словно бы вовсе не жил. Вот он смотрит, заледенев в страшном предчувствии. А вот уже – на коленях подле Бильбо. Острое восковое лицо, задранный подбородок, открытый рот. Торин прикипел глазами к неподвижному белому горлу, силясь уловить трепетание жизни. Кажется, его окликнули. Он не отозвался. В ушах стоял рёв. Рушилась серая башня под огненным небом. Исчезало, растворённое светом, серое изваяние. Руки обнимали пустоту. Пророческий сон сбывался. Гора забирала у него Бильбо. Он приподнял в ладонях его голову, прижал к груди. Стал баюкать, раскачиваясь. Кто-то что-то говорил. Утешал, а, может быть, увещевал. Мягкий, полный сочувствия голос. Балин? Ещё кто-то всхлипнул. На голое плечо опустилась рука. Зачем всё? Рука не отставала. Тормошила, тянула. К ней добавилась вторая, потом ещё. Торин зарычал, хотел сопротивляться. - Да уберите вы его! Воздуха, воздуха! Он его задушит. Задушит?! Оглушённый, Торин позволил себя отодвинуть. Мимо тотчас сунулись руки. Перекатили Бильбо голову, достали что-то из маленького мешочка. - Кили! Не пыхти ты! Чуть перо мне не сдул. Отойдите все! Наклонившись над распростёртым Бильбо, Оин держал у него под носом пушистое пёрышко. Оно едва заметно колыхалось. - Так он живой? – неверящим шёпотом спросили сзади. - Живой! - Живой! - Парни, слышите – живой! – Обвалилась радостная лавина. Раздалось притопывание сапог, хлопки ладоней по спинам. Оин спрятал пёрышко в чехол, убрал за пазуху. Мотнул сивой бородой: - Ну и чего рассиропились, скажите на милость? Вы кто, воины или безбородые сосунки, не нюхавшие крови? Ори хихикнул сквозь слёзы, высморкался в платочек. - Живой, - разлепил губы Торин. Это было его первое слово. В гортани скребло. Он заново учился говорить. Заново учился дышать. - И очень рассчитываю, что с моей помощью останется таковым ещё долго. А теперь, - ухватив за край, Оин подволок к себе подстилку с разложенными орудиями, - …если никто больше не намерен мне мешать, я продолжу то, на чём меня прервали. Бомбур! Расшевеливай костёр. Кипяти воду. Дёрнув плечом, Торин стряхнул поддерживающие руки. Выпрямился, волей одолел дрожь в коленях. Пустил в ход властный рык: - Нори, Бифур, Бофур! Сколачивайте носилки. Троих как метлой с площадки вымело. Торин развернулся так, что по плечам и шее хлестнули волосы. - Балин! Ты помнишь расположение спален. Выберешь такую, где удобная кровать и потолок не обвалится. Возьми двоих. Выскоблить всё, чтобы сверкало. Я сам к вам присоединюсь. Замолчал, оглянулся на Бильбо: - Позже. Сейчас… - он проглотил комок, - останусь с ним. Оин давал бесчувственному Бильбо вдохнуть из разожжённой курильницы. Бомбур светил факелом. Непослушные ноги вроде бы окрепли. Камень холодил босые ступни. - Глоин! – Торин прошагал на середину. – И ещё трое. На рыночные склады. Ищите перины, постели, чистое бельё. Одежду. Всё, что ему понадобится. Самое лучшее. Воцарилась целеустремлённая, деловитая суета. Праздных рук и ног не осталось. - Ну вот. Сразу бы так! С возвращением, Торин. – Перекрыв гвалт, зычно донеслось снизу. Гэндальф. Подумать только, он умудрился о нём забыть! Торин коротко, отрывисто кивнул. Указал на Оина, протирающего смоченной вином тряпочкой длинный штырь с чем-то вроде ложечки на конце. - Сможешь ему помочь? Гэндальф выдернул из золота посох, сошёл с холма и направился к лестнице. А Дори взмолился, воздев руки: - Во имя наковальни Дурина! Да найдите уже кто-нибудь ему штаны!