Чешуя и камень

Пахло свежевыстиранным бельём. Довольно долго Бильбо просто лежал, ни о чём не думая. Вдыхал, впитывал этот запах – воплощение мирного домашнего уюта. Потом шевельнул рукой, погладил жестковатую, хрустящую от крахмала простыню. Наткнулся на опрятное пятнышко штопки, поскрёб его ногтем. Голова утопала в пуховой подушке. Сквозь веки просачивался свет. Неяркий и ненавязчивый, но совершенно определённо дневной. Почему он в кровати в такое время? Было смутное чувство, будто с ним что-то стряслось. Что-то плохое. Если он поднатужится и заставит соображать одурманенную спросонья голову, то непременно вспомнит – что. Неужели расшибся, соревнуясь с ребятами, кто выше всех залезет на старую берёзу возле мельницы? Провалиться кузену Форчи с его придумками! Как чуял, не доведут они до добра! Бильбо прислушался. Вот сейчас щёлкнет дверная ручка, тронет волосы сквознячок, и в спальню к нему зайдёт мама. Или бабушка. По обыкновению разохается, запричитает, вытирая наплаканные глаза платочком. Или отец усядется в изголовье и, степенно пыхая трубкой, примется объяснять ему, насколько непозволительно такое поведение для отпрыска почтенного семейства Бэггинсов… Мгновения убегали. Ничего не происходило. Окружала неправдоподобная тишина. Ни голосов в доме, ни скрипа половицы, ни щебета пичуги за окном. Куда всё делось? При попытке подвинуться внизу проснулась боль. Бильбо просунул руку под одеяло – рассеянно отметив, что оно валяное из шерсти, хотя и тонкое, и, похоже, тоже недавно побывало в стирке. Нащупал повязку. Тугие слои бинтов обматывали его по низу живота и пояснице, почему-то перехлёстывая через обе ноги у самого основания бёдер. Кроме повязки, под недлинной рубахой на нём ничего не было. Боль и смущение растеребили память. Он начал догадываться – мальчишеские подвиги вроде карабканья на деревья и прыганья на спор с речного яра давным-давно канули в прошлое. С той поры он не только вырос, с ним успело произойти много всего другого. Разного. Очень-очень важного. Один за другим недостающие кусочки встраивались, куда им положено, приспосабливались край-в-край. Как на диковинной картине из крошечных, всевозможной формы осколочков камня, какие он видел на стенах в залах Горы. Горы? Последний, самый главный кусочек занял своё место, завершив картину. По телу прыснули мурашки. Под повязкой кольнуло. Бильбо открыл глаза. Над ним был выгнутый куполом потолок. Рёбра свода украшала резьба и золотые прожилки. На цепочках висели погашенные сейчас светильники в виде продолговатых, крупной огранки кристаллов. Чистые, без единой пылинки, они играли на свету, а цепочки блестели, как только что из мастерской. По углам кровати торчали столбики, тоже сплошь в затейливой резьбе. К ним должен был крепиться полог. Но пока что свисали только обвязанные вокруг наверший толстые перевитые шнуры с кистями на концах. Загадочным образом, это маленькое бытовое неустройство помогало поверить, что сияющая чистотой комната ему не грезится. Рядом, по правую руку, стояло кресло. Небрежно отодвинутое – так, словно тот, кто в нём сидел, вскочил и вышел в спешке. По другую сторону на прикроватном столике стоял серебряный кувшин с узким горлышком. Рядом – кружка. Пузатая, красивая, в серо-голубой глазури с каёмкой узора. Опираясь на локти и ёрзая ягодицами по постели, Бильбо попробовал переползти так, чтобы подушка оказалась под спиной. От движения рану дёргало болью, внутри напрягалось что-то смётанное на живую нитку. Усевшись, пришлось отдыхать от усилия. Как на сотню ступенек единым духом взбежал! Когда сердце перестало выпрыгивать, а голова – кружиться, Бильбо поднял кружку. Она была до краёв полной. Он замешкался. «Не глотай!», отдался в ушах суровый голос. Может, подождать, пока кто-нибудь придёт, и спросить? Но ведь если бы пить ему было до сих пор нельзя – не поставили бы? Разве нет? Жажда вступила в схватку с осторожностью и, призвав на подмогу здравый смысл, победила. Бильбо поднёс кружку к губам. В сухой как пустыня рот полилась живительная влага. О, наслаждение! Ни одно самое изысканное пиршество с ним не сравнится. Обхватив обеими руками глянцевые прохладные бока, Бильбо глотал с жадностью, мало подобающей хорошим манерам. Струйки стекали по подбородку, капали на грудь. Тихо открылась дверь, раздались шаги. Поглощённый неземным блаженством – возможностью напиться вволю, – Бильбо не сразу впустил в сознание эти звуки. Он вскинул голову, когда на него легла чья-то внушительная тень. Кружка выпала из ослабевших пальцев. У кровати стоял Торин. Торин, в подпоясанной ремнём простой синей рубахе и тёмных штанах. С расчёсанными, но не заплетёнными волосами. Прижимая локтем к боку, он держал большой свёрток чего-то зелёного, затканного золотой ниткой. - Вот. Полог принёс, - сказал Торин. – Дори и Ори его постирали. Он положил свёрток на кресло. Онемевший Бильбо мог только смотреть. Даже моргнуть не отваживался, чтобы не спугнуть видение. Торин нагнулся и подобрал кружку. Она не разбилась. Пол был застелен ворсистым цветным ковром. Пролившийся остаток воды впитался в него. - Оин сказал, тебе пока лучше поголодать. А воды уже можно. Оттуда, где он стоял, до столика было не достать. Торин обернулся, поставил кружку на широкий подлокотник кресла. - Ты… мне снишься, - прошептал Бильбо. - Нет, - Торин спрятал в усах улыбку, лёгкую и чуточку лукавую. – Это в самом деле я. Он присел на краешек. Кровать вздохнула под тяжестью. Всё казалось таким настоящим. Бильбо потянулся к нему дрожащими руками. Если глазам верить боязно – поверить теплу, осязанию, запаху. Взял за запястье, спеша и путаясь, раздёрнул шнуровку на рукаве. Закатал, обнажая предплечье. Обвёл выступающую косточку локтя, нырнул под рукав, к плечу. Ладонь скользила по здоровой мягкой коже. - Ни единой чешуйки? Изо рта отказывалось выходить что-то ещё, кроме хриплого шёпота. Больная память подсовывала обожжённые язвины и шелушащиеся омертвелые струпья. - Ни единой, - отозвался Торин. Бильбо поднял к лицу его руку, потёрся щекой о костяшки. Перевернул, ткнулся носом в загрубелую от мозолей ладонь. - Хочешь ещё попить? Я налью. Торин сделал движение к столику с кувшином. Бильбо молча замотал головой. В горле что-то застряло. Он сглатывал и всё никак не мог это проглотить. Сидящий перед ним Торин был чудом. Живым, всамделишным сбывшимся чудом. Чем он его заслужил? Пробравшись под ворот рубахи, Бильбо на мгновение замер. Внутри всё сжалось. Что, если… Спина была ровной. Зубья хребта исчезли так же бесследно, как и чешуя. Растягивая ворот, он проводил ладонями по спине, по плечам. Спускался на грудь, ерошил курчавые волоски. Нашёл гладкую, чуть выпуклую полоску старого шрама под левой ключицей. Этот шрам он помнил ещё по их первому вечеру у костра. В глазах щипало и туманилось. Мокрые ресницы норовили склеиться. Торин тихонько посмеивался, позволяя себя тормошить. А волосы! Есть ли на свете что-либо прекраснее этой восхитительно тяжёлой гущины? Его руки утонули в ней по самые запястья. С восторгом ворошили, гладили, прослеживали тонкие извивы седых нитей. Забывшись, Бильбо в нетерпении подался вперёд. Охнул от боли. Торин мягко нажал на плечи, заставил откинуться на подушку. Нагнулся сам, чтобы ему было удобней, почти коснулся головой груди. Словно бы из движений пальцев, из ощущения скользящих между ними длинных прядок соткалось видение. Торин в кресле в гостиной Бэг-Энда, в дорожной одежде, прильнул к его груди ещё не оттаявшей от мороза щекой. Бильбо так же, как сейчас, перебирает его волосы. В очаге горят сосновые поленья. Из кухни наплывает запах почти готовой сладкой сдобы, а в окна стучится метель… Откуда оно явилось? Если он ещё не выжил из ума, такого совершенно точно никогда не происходило наяву. Торин вдруг отстранился. Сунул руку за пазуху, достал что-то. Раскрыл ладонь. - Она уцелела! – ахнул Бильбо. Бусина сияла чисто умытой звёздочкой. – Лежала там, на полу. Невредимая. Чешуи развеялись, а она осталась. Торин покаянно вздохнул: - Цепочка только порвалась… Поднялся, обошёл кровать, положил бусину на столик. Глянул вопросительно: - Вплетёшь мне потом? В горле снова встал комок. Бильбо кивнул. Вспомнился их первый день в Горе. Скворчащая на углях сковородка, пальцы, вымазанные пахнущим мятой снадобьем. То, каким естественным и… неизбежным, словно приход весны, было для них открыться друг другу. И всё, что случилось потом. «Он ведь больше не вернётся?» Вслух это не прозвучало. Но бывает, мысли тоже слышишь. По лицу Торина краешком воронова крыла мазнула тень, притушила озарявшую его ласковую задумчивую радость. Бильбо протянул к нему обе руки. Они крепко – не разнимешь! – сплели пальцы. Как и рану, память можно залечить. Не сразу. На это уйдёт время. Но в конце концов наступит день, когда призрак пережитого отпустит. И даже во снах прекратит являться вкрадчивый шипящий голос и перестанет чудиться, что кожа опять проросла чешуёй. Они с Торином дождутся этого дня вместе. Откуда-то – наверно, из спрятанного в загогулинах стенной резьбы воздуховода – дохнуло сквозняком. Бильбо поёжился под лёгкой рубашкой. - Зябко? – спросил Торин. – Печи в Главной Кузне ещё не успели разжечь. Тепло от них пойдёт по всей Горе. Раньше даже в самые лютые зимы никто в Эреборе не страдал от холода… А главный вход уже открыли. Сейчас убираем обломки. Там почти все наши. Торин кивнул куда-то вниз. Бильбо понял – спальня располагалась на одном из верхних жилых ярусов, вдали от толкотни и шума. - Даин привёл из лагеря три десятка своих ребят. Только теперь Бильбо заметил, что весь перёд рубахи и штанов у него в пыли и каменной крошке. - И ты с ними? Торин улыбнулся: - Как выдавалась минутка передохнуть – сразу сюда. Ты долго спал. Он с заметной неохотой расцепил их руки. Ухватил одеяло, подтянул повыше, чтобы доставало Бильбо до подмышек. - Я распоряжусь, чтобы принесли ещё жаровен. И грелку. - Ты теплее грелки. Совесть пискнула было о том, что не годится лишать гномов вдохновляющего и руководящего присутствия их Короля. Бильбо без малейшего стеснения заткнул ей рот. Должны же быть у его положения раненого спасителя-героя какие-то преимущества? Он шмыгнул носом и поставил брови жалостным домиком: - Побудешь со мной? Немножечко? Глядя в заискрившиеся смехом глаза, он уже знал, каким будет ответ. Торин наклонился снять сапоги. Надо же! Сапоги были прежние. Те самые, в которых он, ведя за собой дюжину верных соратников и одного Взломщика поневоле, прошагал пол-Средиземья. Выходит, отыскались в сокровищнице, в ложбине драконьей лёжки, где он когда-то их сбросил. Порванный ремешок на одном вместо пряжки был связан узелком. Стараясь не кривиться от болезненного натяжения в ране, Бильбо немного подвинулся. Наскоро отряхнув штаны, Торин забрался поверх одеяла. Устроился впритирку к нему, обнял за плечи, окружил своим теплом. Прядь волос скользнула Бильбо в вырез рубахи. Под ухом размеренно и сильно билось его сердце. Звук убаюкивал, веки стали слипаться. - Слоёные витушки с кремом, - вдруг сказал Торин. Бильбо приоткрыл один глаз: - Ммм…? - По рецепту твоей матушки. Испечёшь мне? Бильбо вспомнил нежный вечерний полумрак Бэг-Энда. Истомлённого дальней дорогой путника, наконец-то вернувшегося домой. Сдобное благоухание из кухни, по-медвежьи облапившие его ручищи, щекотное покалывание бороды в расстёгнутом вороте… И уже не задумался, что это – выдумка? Причуда шального воображения? Дуновение из-за таинственной грани миров? Просто опёрся подбородком о плечо Торину, чтобы посмотреть в лицо. Сказал: - Испеку. Непременно. И снова улёгся щекой к сердцу. Благостное тепло окутывало, кровать покачивалась, точно лодка на спокойной воде. - Они правда такие вкусные? – шевельнув выдохом чёлку, спросил Торин. За миг до того, как нырнуть в сон, Бильбо пробормотал ему в подмышку: - Пальчики оближешь… И ещё успел услышать ласковый смешок.