Разговоры по душам: о вере и верности
15 октября 2020 г., 16:41
10 февраля
— Твой отец меня ненавидит, — едва за папой закрылась дверь, уныло констатировала Сабрина, тяжело откидываясь на застеленную бледно-голубым покрывалом кровать. В ярко-жёлтом вязаном свитере и бежевых штанах она походила на морскую звезду, всплывшую на поверхность, чтобы погреться на солнышке. То, что преподобный Уокер не одобрял их дружбу, было понятно едва ли не с первой встречи. Шестилетняя Роз, уже тогда носившая очки с толстыми стёклами и имевшая репутацию изгоя среди сверстников из-за любви к чтению, представила ему Сабрину — единственную девочку в классе, разделявшую её увлечение. Отец, без труда признав в ней отпрыска Спеллманов — семьи по меньшей мере странной, не посещавшей церковь, жившей в похоронном бюро и придерживающейся затворнического образа жизни, — внимательно её оглядел и покровительственно предложил посетить свою проповедь. Сабрина, которой для полноты образа не хватало лишь нимба и крыльев, была убийственно вежлива: — Благодарю за приглашение, мистер Уокер, но моя религия не позволяет мне входить в храм Ложного Бога и воспевать ему молитвы. В ту самую секунду, сдавленно хихикая над оторопевшим отцом и улыбающимся псевдо-ангелом, Роз поняла, что Сабрина Спеллман станет её лучшей подругой. После того случая Сабрина больше не получала подобных приглашений, зато с завидной регулярностью удостаивалась недовольных взглядов и безмолвной критики, стоило попасться ему на глаза. — Не правда, — заверила её Роз, дописывая заданное на дом сочинение. — Во всяком случае, не больше, чем обычно. Услышав страдальческий вздох со стороны кровати, Роз едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. Сабрина любила людей — и ещё больше любила, когда это взаимно. Этакий круговорот любви в Гриндейле, центром, началом и концом которого всегда должна быть Сабрина. А Сабрина, не получившая того, чего хотела, могла быть поистине невыносимой. — Сначала тётя Зи, теперь твой отец — все взрослые решили разом ополчиться против меня! И главное — из-за чего? Из-за какого-то дурацкого Люка, который меня ненавидит… Роз слушала её причитания вполуха — что-то о гнусной подставе, сорвавшей ей экзамен, и восторжествовавшей справедливости, — с особой тщательностью выводя последние строки, стараясь растянуть время. Целых две новости юркими кузнечиками прыгали у неё на языке, отчаянно желая быть озвученными, но Роз всё никак не могла предсказать реакцию лучшей подруги и потому медлила. Она могла отложить разговор — на день, неделю или даже месяц, — и Сабрина бы ничего не заметила. Видит бог, у неё множество прекрасных качеств, но при этом Сабрина могла быть до ужаса слепа к тому, что происходило у неё под носом. Особенно, когда этот нос так редко покидал пределы волшебной Академии. Так что да, Роз легко могла промолчать, но она не станет поступать так — ни с Сабриной, ни с самой собой. Глубоко вдохнув, она прострекотала: — Я принимаю участие в подготовке будущего театрального представления. — Захлопнув тетрадь с дописанным домашним заданием, Роз обернулась и многозначительно добавила: — И это не «Ромео и Джульетта». Сабрина мгновенно села, поджав под себя ноги, готовая тотчас переключиться на новую тему. Она могла часами говорить о себе, своих проблемах и своей жизни, ни разу не повторившись, но стоило ей задать новую траекторию разговора — с тем же пылом кидалась в него. — Если наша учительница литературы прочла что-то ещё — я всерьёз начну опасаться приближения Апокалипсиса. Что дальше: Доктор Це украсит витрину единорогами, а Билли Марлин получит пятёрку по математике? Встав из-за стола, Роз забралась к ней на кровать, копируя позу. Льющийся из широкого окна солнечный свет был непривычно ярким, почти палящим — пожалуй, сегодня самый тёплый день за всю зиму. — Надеюсь, что нет, хотя последнее определённо станет предвестником чего-то ужасного. Это не школьная постановка, а церковная. Густые брови Сабрины удивлённо поднялись. — Твой отец ведь против подобного, считает, что смешивать веру и лицедейство — богохульство. Он даже сцену рождения Христа не позволяет разыгрывать, хотя её ставят по всей округе. — Ага, вот только у Джерри другое мнение на этот счёт: он считает, что самый простой способ напомнить горожанам о вере — устроить театральное представление. Уж не знаю, каким чудом он уговорил отца, но тот согласился и даже позволил мне принять участие в подготовке. — А Джерри — это?.. — Мистер Смит, — Роз чуть смутилась и, найдя торчащую из покрывала бледно-голубую нитку, принялась наматывать её на палец. — Вообще-то, его зовут Джеремиэль, но это жутко длинно и старомодно, и он просит, чтобы его называли просто Джерри. Сабрина улыбнулась — почти хищно, карие глаза хитро сверкнули. — Симпатичный учитель, а? — Она легонько толкнула её. — Который просит, чтобы ты называла его просто Джер-р-ри. — Не только я, — возразила Роз, чувствуя, как щёки заливались румянцем. — И вообще он просто… добрый. И отзывчивый. И да, немного странный, но кто в Гриндейле не странный? Улыбка Сабрины стала мягче и куда теплее, под стать солнечному свету, игравшему в её платиновых волосах, опоясанных фирменным чёрным ободком. Игривые блики скакали по коротким завиткам, то ли возвращая недостающий нимб, то ли увенчивая её голову венком. Или короной. Роз быстро моргнула — и диковинная игра света рассеялась. — Брина, скажи, что ты придёшь. Ты просто обязана меня поддержать! — Прости, Роз. — Тонкие губы Сабрины дрогнули, а дурашливость сменилась искренним сожалением, когда она сжала её ладонь. Их руки — тёмная, как горячий шоколад, и светлая, как взбитые сливки, — контрастировали подобно инь-ян. — Я не могу ступать на освящённую землю. Роз нахмурилась, не уверенная, о чём она говорит, пока… — О. — В её голове вспыхнули все безумства последних месяцев. — О! — Ага. — Верно, я совсем забыла. — Слова «что ты продала душу дьяволу» прозвучали бы слишком бестактно и потому просто повисли в воздухе. — Это какой-то закон или… Сабрина качнула головой, от чего солнечные зайчики заметались, точно стая бабочек, потревоженная порывом ветра. Или глупые мухи, трепыхавшиеся в блестящей паутине. — Это… скорее, предосторожность. Если ведьма приблизится к освящённой земле — ангелы Ложного Бога пронзят её своими копьями. Ну, или спалят в слепящем свете — зависит от трактовки, — она дёрнула острыми плечами. — Да уж, — Роз неловко рассмеялась, поправляя сползшие очки. — Тогда и впрямь лучше не рисковать. — Мне жаль… — Всё в порядке, — оборвала она, обнадёживающе сжимая бледную ладонь и игнорируя холодок, пробежавший по спине. — В конце концов, я тоже не смогла увидеть твой дебют на сцене, и ничего страшного из-за этого не случилось. Главное — чтобы мы не позволили нашей вере встать между нами, а всё остальное ерунда, правда? — Правда, — улыбка Сабрины стала почти такой же яркой, как солнце за окном, прогоняя холод и вселяя уверенность. Золотая подвеска на её шее поблёскивала в немом упрёке. — Мы всегда будем лучшими подругами, несмотря ни на что. Роз отчаянно хотела, чтобы это было правдой. Она всегда легко находила общий язык с людьми, независимо от того, почитали ли они Христа, Аллаха или бесконечный разум, — её лучшая подруга верила в пентаграмму, и она не собиралась её осуждать, поддаваясь глупым суевериям и предрассудкам пережившего себя прошлого. Что по-настоящему пугало Роз, так это наличие того, что могло бы запросто встать между ними без всяких религиозных догм. Солнце уже почти зашло, а Сабрина всё ещё увлечённо перебирала её коллекцию DVD, придирчиво откладывая диск за диском. — Что у тебя с тем горячим чернокнижником Ником Скрэтчем? — с искренним любопытством спросила Роз, раскинувшись на постели и лениво поглядывая на подругу. К чему-чему, а к выбору фильмов та подходила даже слишком серьёзно. — Ты о нём совсем ничего не рассказываешь. — С Ником? Не о чем рассказывать, — слишком поспешно ответила Сабрина, откладывая очередную коробку в глянцевой обложке. Стопка таких же, доходившая ей до колен, опасно покачнулась. — Мы просто друзья. Роз перевернулась на живот, подперев руками подбородок. — Разве? Тогда, в кафе, он так на тебя смотрел… — Как — так? — Как будто ты самый вкусный молочный коктейль в округе и он хочет тебя выпить. — На белоснежных щеках Сабрины проступил яркий румянец. — Друзья так друг на друга не смотрят. — Или он просто никогда не пробовал молочных коктейлей, — слабо отшутилась Сабрина. Поймав пристальный взгляд, она преувеличенно тяжело вздохнула и плюхнулась на пол, едва не сбив неустойчивую башню. — Ник… классный и горячий — даже слишком, — и, думаю, я ему действительно нравлюсь, просто… Он не то чтобы мой тип — сплошной флирт и никаких… Но он всегда меня поддерживает… С каждым словом брови Роз поднимались всё выше. Сабрина редко запиналась, ещё реже — не находила нужных слов, чтобы громко и чётко озвучить желания и потребовать их немедленного исполнения. Это могло означать лишь две вещи: либо Николас Скрэтч очень ей нравился, либо не нравился совсем. Роз надеялась на первый вариант. — И когда что-то идёт не так, я знаю, что могу на него положиться. Вот, смотри, что он мне дал. — Неожиданно вскочив, Сабрина бросилась к своей сумке, ловко выудила из неё чёрный маркер и помахала им перед Роз. — Если я напишу им на своей коже — Ник тут же получит сообщение. Типа колдовской СМС-ки. — Тогда почему ты считаешь, что он не твой тип? Ты ему явно нравишься,— Роз кивнула на маркер, садясь на кровати, и лукаво подмигнула, — и он тебе явно тоже. Щёки Сабрины покраснели ещё гуще. — Там всё не так, как здесь, и Ник… Он встречался со всей Академией и с Вещими Сёстрами, — она брезгливо скривилась. — И я боюсь, что он окажется таким же, как они все, а не таким, каким кажется сейчас. — Почему бы тебе просто не поговорить с ним? — недолго думая, предложила Роз. — Рациональный разговор, честный и открытый, расставит всё по своим местам и станет прекрасной основой для отношений. — Не выговоренный кузнечик юрко подпрыгнул на языке, напоминая о своём существовании. Сабрина задумчиво кивнула. — Да, наверное, ты права. Ну, хватит уже о парнях — настала пора главного вопроса вечера: девчачья комедия или кровавый хоррор? — Она показала два диска, отобранных после тщательных поисков: один — с нежно-розовой обложкой и улыбающейся парочкой в летних нарядах, другой — с мрачным домом, залитым густой кровью. Роз отогнала сравнение с Сабриной прошлой и нынешней, поправила очки, сделала глубокий вдох и прострекотала: — Брина, мне нужно тебе кое-что рассказать.* * *
— Ты сегодня не в форме, Никки, — констатировала Пруденс, убирая шпагу после занятий по фехтованию. Ещё в далёком детстве они пришли к негласному соглашению, что оставлять её сестёр наедине с мужчиной и острыми предметами крайне опрометчивое решение, и потому всегда спарринговались вместе. Сменив тренировочный костюм на повседневное платье, Пруденс привычно двинулась к отцовскому кабинету, следуя плотно расписанному графику. Отец Блэквуд часто повторял, что главное их отличие от жалких смертных — умение планировать и мудро распоряжаться дарованными Тёмным Повелителем ресурсами, и она была более чем с ним согласна. Николас неспешно плёлся следом. Пруденс была первой, кто протянул ему руку помощи, когда он впервые переступил порог Академии — заросший, наполовину одичавший, с диким нравом и ещё более диким запахом, — и теперь с удовольствием пожинала плоды. Николас оказался наполовину приличным созданием (даром что мужчина) — расчётливым, не чуравшимся испачкаться в чужой крови и не боящимся пролить свою. Но, что важнее, у него было то, чем не обладал ни один мужчина в стенах Академии, — он не считал себя выше от того, что родился с лишним куском мяса между ног. Будь он женщиной, Пруденс бы даже назвала его сестрой, но Никки всё же мужчина, а они, как известно, существа ненадёжные и недалёкие, даже если производят противоположное впечатление. Особенно, если производят противоположное впечатление. Другими словами, Николас Скрэтч — прекрасный пример достойного Церкви Ночи чернокнижника и надёжный партнёр в нечестивых замыслах — до тех пор, пока порог Академии не переступила Сабрина Спеллман. Если его первоначальный интерес к полукровке был легко объясним — в Академии редко появлялась свежая кровь, — то последовавшая за ним одержимость с каждым разом принимала всё более странные формы. По мнению Пруденс, здравый смысл, отчаянно цеплявшийся за жизнь в его стремительно плавящемся мозгу, начал иссякать, когда он бросился защищать её смертного парня (охотника, Сатаны ради!) от Тринадцати. Впрочем, сомнения в наличии здравого смысла не мешали Пруденс сохранять с ним деловые отношения. — Пруденс! — гневный возглас отца настиг её у самых дверей, заставив невольно вздрогнуть. Расправив плечи, она распахнула тяжёлые створки, выпуская пронзительный плач — почти такой же надменный, как отцовский голос. — Время кормления Иуды подошло семь минут назад, где тебя носит? — У меня были занятия по фехтованию, — тоном, позаимствованным у Зельды Спеллман, ощетинилась Пруденс. Блэквуд оторвал тяжёлый взгляд от бумаг. — Я сейчас же займусь этим, отец. Подобного больше не повторится. — Уж постарайся, ты не можешь носить гордую фамилию Блэквуд, если не в состоянии справиться с примитивными женскими обязанностями. Я и так её не ношу. — Разумеется, отец. Взяв подогретую бутылочку, Пруденс склонилась над чёрной колыбелькой. Младший брат, с покрасневшим лицом и воспалёнными от бесконечных истерик глазами, беспокойно ёрзал в её руках, ни на мгновение не переставая плакать, и упрямо отказывался брать соску. Каждый раз, когда его визгливый голос грозил перейти на нечеловеческие частоты, отцовское лицо искажалось, выражая ещё большее презрение, чем прежде. — Успокой его наконец, ангел тебя раздери, я не могу сосредоточиться! — прошипел Блэквуд, указывая на пожелтевшие от времени бумаги, разбросанные по столу. — Зельда справляется за считанные секунды, а ты даже на это не способна. — Я не нянька, — резко напомнила Пруденс, уворачиваясь от острой пятки. Иуда извивался, словно взбесившийся демон, норовя сорваться и разбиться об пол. Не будь она уверена, что за его падением последует и её, — разомкнула бы руки. — И у сестры Зельды куда больше опыта. — Значит, учись быстрее, иначе, если от тебя и в этом не будет проку, зачем ты мне вообще сдалась? — резонно спросил Блэквуд, поднимаясь из-за дубового стола и поправляя манжеты чёрной рясы. — Когда закончишь с Иудой, прибери бардак за собой, — он пренебрежительно махнул в сторону потрёпанного пледа, лежащего на кушетке и служившего ей одеялом во время ночных бдений возле маленького брата. — Здесь тебе не приют. Кивнув напоследок Нику, хранившему молчание, он вышел из кабинета. — Почему ты позволяешь ему так с собой обращаться? — когда они остались одни, задумчиво спросил Ник. Он редко проявлял интерес к живым существам, отдавая предпочтение книгам и их мёртвым авторам, и за всё время их соглашения впервые казался заинтересованным переменами в её жизни. Или даже заметившим их наличие. — Он мой отец, — как ребёнку, пояснила Пруденс, поднося бутылочку с молоком, смешанным с кровью чёрного козла-вожака, к губам не умолкавшего брата. — Это не даёт ему права обращаться с тобой хуже, чем с призванным демоном, — ответил Ник, лениво рассматривая отцовскую коллекцию книг; за последние месяцы он изучил её не хуже архива Святилища. Помолчав, словно пытаясь распробовать фразу на вкус, он добавил: — Ты заслуживаешь большего. От неожиданности Пруденс едва не выронила младенца. Вот и всё, что требовалось доказать: Николас Скрэтч окончательно лишился здравого смысла, рассудка и разума, и всё из-за одной недоведьмы, которая не подпускала его к себе. Нет ничего, что бы принадлежало ведьме (тем более — сироте) по праву рождения или из-за любых других мнимых заслуг. За каждый кусок пищи, за каждый клочок ткани и обрывок знаний необходимо бороться, зубами вгрызаться в живую плоть и отрывать её от костей — или быть той, в кого вгрызаются и кого разрывают. Пруденс знала это как никто, искренне в это верила и была готова сражаться до последнего вздоха — противника или своего. — Не всех из нас Тёмный Повелитель одарил фамилией, Никки, — большинству приходится самим её добиваться. Если слова и прозвучали чересчур горько, он ничего не сказал. Лежащий на её руках Иуда присмирел, жадно вгрызаясь беззубым ртом с соску, почти безмерно поглощая светло-розовое молоко, и по-прежнему источал крайнюю степень недовольства. Будь у него мысли, наверняка бы прозвучало что-то вроде «Сколько можно ждать», «Могла бы найти что-то получше» или «Ты даже на это не способна». Воображаемый голос брата звучал точь-в-точь как отцовский. Выбрав с полки толстую книгу в кожаной обложке, Николас привычно устроился в неглубоком кресле, не делая попыток завязать спор. Очередное доказательство постигшего его безумия — прежде он не упускал подобного случая. Пруденс сделала мысленную пометку поменьше общаться с Сабриной Спеллман — вдруг её полукровная сущность источает какую-то хворь, лишающую здравого смысла? Слава Сатане, сама Пруденс оставалась непроницаемой для любого рода безумия. — Не знай я тебя лучше, Никки, решила бы, что ты позволил нашей невинной во всех смыслах полукровке опоить себя приворотным зельем, — насмешливо призналась Пруденс, придерживая головку Иуды. — Поговаривают, Хильда Спеллман большой мастак в таких делах. Как ещё объяснить твои тоскующие взгляды и глупые решения? Ник небрежно расправил несуществующую складку на чёрном джемпере — явный признак его дискомфорта, — прежде чем оторвался от книги. — Полагаю, тебе тоже досталась порция, иначе как ещё объяснить твой интерес к Эмброузу Спеллману? — легко парировал он. Это куда больше походило на него прежнего, даже если слова не имели никакого смысла. — Не понимаю, о чём ты. У Эмброуза Спеллмана была удивительная, несомненно, дарованная самим Тёмным Повелителем, способность — он жил и действовал лишь так, как хотел. В отличие от назойливой кузины, Эмброуз не нарушал правил и устоев, достойно следуя Тропе Ночи и чтя нечестивое писание, и при этом не терялся в грязно-серой массе узколобых чернокнижников, наполнявших Академию. Он не раздумывая менял расположение Первосвященника на верность семье, состоящей из одних женщин, смеялся так, словно не мог насытиться кипящей вокруг жизнью, и всегда имел в рукаве парочку смертельных проклятий, способных усмирить зарвавшиеся языки. Если Николас был наполовину приличным созданием, то Эмброуз Спеллман опасно приближался к полной шкале. Не то чтобы всё это имело значение, спешно напомнила себе Пруденс, — за пределами обыденных оргий любитель золотых пиджаков не выказывал заинтересованности в отношениях с кем-либо, помимо чернокнижников. А жаль. — Как скажешь, — Ник пожал плечами, откидываясь в жёстком кресле. — Я узнал, что твой интерес может оказаться не столь… односторонним, но раз так… Расслабленный вид так и ожидал вопроса. Мысленный бросок в его разум наткнулся на непроглядный зелёный лес — ментальная защита, которую Пруденс сама помогала ему создать. Порой она всё же видела мальчишку, которого знала с самого детства. — С чего ты это взял? — небрежно спросила Пруденс. — Сабрина, — с нескрываемым наслаждением протянул Ник. — Сабрина? — Сабрина, — он сыто улыбнулся, словно полакомился огромной тарелкой глаз головастиков. — Она упомянула, что её кузен — монотеист. — Во время очередного дружеского разговора? — сладко уточнила Пруденс. Соскользнувшая с его лица улыбка была красноречивее любого ответа. — Тебе ещё не надоело играть с ней в поддавки? Да и зачем тебе это? Конечно, после Тёмного Крещения младшая Спеллман почти стала наполовину приличной ведьмой, но её взгляды по-прежнему оставались слишком смертными, выделяясь в стенах Академии, как клок зелёной травы посреди засушливой пустыни. Пруденс бы даже восхитилась её упорством, если б не считала его бессмысленной тратой сил. — Тёмный Повелитель приказал мне соблазнить её. Пруденс пренебрежительно фыркнула. — Верно, ведь все его нечестивые мысли крутятся вокруг полукровки. — Она поправила притихшего на руках брата. — Скоро Луперкалии, пригласи её и прекрати наконец бросать эти жалкие взгляды: то, что мы когда-то встречались, отбрасывает тень на мою репутацию. А ещё Луперкалии — прекрасная возможность проверить, так ли хорошо Сабрина знает кузена. Тем более что после их маленькой проделки отец собирался отправить Люка в Старый Свет с очередным секретным заданием, невольно освободив Эмброуза от его цепких когтей. — Как ни странно, Пру, но порой ты и вправду даёшь дельные советы. Она не стала подтверждать очевидное. Их беззлобное молчание — Пруденс кормила вновь оживившегося брата, следя, чтобы он не захлебнулся от жадности; Ник лениво перебегал взглядом по книги — прервал шум распахнувшихся дверей. — Пруденс, Николас, — кивнула Зельда Спеллман, входя в кабинет Первосвященника с той же хозяйской уверенностью, что и в его спальню. Пруденс уважительно встала. — Фауст упомянул, что у тебя возникли какие-то проблемы с малышом Иудой? — Никаких, сестра Зельда. Он плакал, но я сумела его успокоить. У меня всё под контролем. — Я в этом и не сомневалась, потому особо не спешила, — кивнула Зельда, принимая Иуду из её рук и мягко покачивая — движение, не имевшее никакого эффекта, когда его проделывала Пруденс. Чёрные, влажные, как перестоявшее зелье, глаза брата начали сонно закрываться. — Просто хотела убедиться, что тебе не понадобится лишняя пара рук. Голос Зельды, подобно дорогому хрусталю, звенел уверенностью и безусловным доверием, словно у неё не возникало и тени сомнений касательно её способностей. А ещё в нём слышалась нескрываемая гордость, как если б она была матерью, а Пруденс — дочерью, оправдавшей возложенные на неё ожидания. Пруденс почувствовала, как внутри расцветала надежда — всё равно что цветок, проросший в пустыне. Если её подозрения верны, совсем скоро отец начнёт подыскивать новую жену, и на всём континенте нет никого более достойного, чем Зельда Спеллман. Она — единственная женщина, когда-либо проявившая к Пруденс материнский интерес, и когда она встанет подле Блэквуда в роли его законной супруги — жизнь Пруденс изменится в одночасье. Зельда станет превосходной женой, прекрасной матерью для малыша Иуды и сможет повлиять на отца, не позволив ему и дальше обращаться с родной дочерью, как с бесправной прислугой. И тогда, возможно, исключительно в качестве благодарности Пруденс даже согласится называть её мамой. С лёгкой улыбкой Зельда вернула ей заснувшего младенца, обрывая идеалистические картины
Примечания:
Спойлер к пятой главе «Разговоры по душам: о прошлом и будущем»:
Сабрина задумает исцелить ножевое ранение пластырем с покемоном, Зельда попытается призвать семью к порядку, а Хильда скажет многое, но её, как всегда, никто не услышит. Люк Чалфант вернётся и узнает больше, чем кто-бы то ни было, но ему это уже не поможет.
