На кончике языка

10 февраля

      — Вы всё же решили почтить нас присутствием, мисс Спеллман? — Издевательский вопрос отца Блэквуда привлёк ко мне всеобщее внимание, не позволив остаться незамеченной. По осквернённой церкви прокатился недовольный рокот, несколько десятков голов осуждающе обернулись. — Не торопитесь искать себе место, уверен, это куда важнее, чем наша тёмная проповедь.       С одного из задних рядов замахал Эмброуз. Я поспешно заняла место рядом с ним, игнорируя раздражённые взгляды и глухие смешки остального ковена.       — Вы закончили, мисс Спеллман?       — Да, благодарю, отец Блэквуд, — я лживо улыбнулась. — Можете продолжать.       Первосвященник презрительно дёрнул губами, прежде чем возобновить проповедь.       — С каких пор ты добровольно посещаешь тёмные мессы, кузина? — Насмешливый голос Эмброуза был достаточно тихим, чтобы не привлекать внимания, но всё же далёким от шёпота и почтительной тишины. Любовь к нарушению правил у Спеллманов в крови. — Я думал, ты останешься у Роз, чтобы не попасться на глаза Хайду, а после — сразу в Академию.       — Я передумала, — как можно беспечнее отмахнулась я, делая вид, что в этом нет ничего необычного. На деле же желание выговориться изводило, как страх, порождённый кошмарами Батибат, и было ничуть не менее болезненным. Не прошло и нескольких минут, как терпение иссякло: — Харви пригласил Роз на школьные танцы.       Тёмное лицо кузена удивлённо вытянулось.       — Поправь, если я ошибаюсь, но разве у смертных это не табу — встречаться с бывшим парнем лучшей подруги?       — Они не встречаются — Харви просто пригласил её, и Роз хотела узнать, не против ли я.       — А ты?..       — Я…       Против. Очень. Я понимала, что мы с Харви расстались — окончательно и бесповоротно, без всяких «если» и «возможно», но то, как быстро он нашёл мне замену, обжигало не хуже освящённого распятия. Не говоря уже о Роз… Наш разговор, состоявший из её неловкого вопроса и моего шокированного молчания, оставил чувство, словно меня пырнули ножом в солнечное сплетение — средь бела дня, руками последнего человека, от которого я ожидала нападения.       Едва ли меня можно винить за фактический побег из дома Уокеров под предлогом воскресной мессы.       — Я сказала, что рада за них.       Выражение лица Эмброуза красноречиво иллюстрировало моё внутреннее состояние.       — И ты сделала это, потому что?..       — Я хороший человек и желаю им обоим счастья? — ядовито выплюнула я.       Вспышка злости прошла так же внезапно, как и накатила, и я опустила плечи, словно паруса, лишённые попутного ветра. Такое чувство, будто я провела месяцы в подземных камерах Академии, а не выходные в доме лучшей подруги.       — Это показалось правильным, — прозвучало настолько тихо, что Эмброузу пришлось наклониться, чтобы лучше расслышать.       — Настолько, что ты готова отдать ей своего парня?       — Харви больше не мой, мы расстались, и… мы всё равно никогда не сможем быть вместе. А они смогут, и я действительно хочу, чтобы они были счастливы.       Конечно, в идеальной картине мира мы вчетвером должны быть счастливы так, как раньше: улыбающийся Харви должен обнимать за плечи меня; Роз и Тэо, наблюдавшие со стороны, должны закатывать глаза на нашу неспособность держаться друг от друга подальше. Но я, пусть и не совсем добровольно, променяла это на холодную Академию, дурацкие экзамены и чёрные мессы.       Я до боли прикусила губу, чувствуя себя невероятно уставшей.       Эмброуз чуть улыбнулся, обхватил меня широкой ладонью за плечи и прижал к своей груди. В его золотой рубашке и моём ярко-жёлтом свитере мы походили на двух солнечных зайчиков, заблудившихся в пыльной церкви. Или на две острые молнии, рассекающие ночное небо.       — Стоит мне подумать, что ты наконец стала настоящей злой ведьмой, как ты выкидываешь нечто подобное, — пробормотал он мне в волосы. В родном голосе слышалась привычная игривая насмешка и совсем немного — затаённой грусти. Когда-то кузен сказал, что чем раньше я разорву все связи со смертными, тем большей боли смогу избежать. Я не послушалась и теперь искала утешения у своего вечного визави, покорно выслушивающего мои горести.       Голос отца Блэквуда монотонно гудел, вещая что-то о празднествах и торжественных встречах, оттеняя нерадостные мысли.       — Тебе нужно отвлечься, кузина, — тоном умудрённого опытом старца наконец изрёк Эмброуз. — И, поверь мне, ничто так не помогает забыть парня, как новый парень. Предстоящие Луперкалии идеальный способ его найти. И не только его. И не одного.       Искусанные губы чуть дрогнули в улыбке. В большинстве случаев кузен решал любую проблему одним и тем же способом, нередко добавляя к ней десяток новых, но этот метод совершенно не подходил мне.       — Что такое Луперкалии?       — Луперкалии — это праздник чувственного удовольствия, которому предаются при свете полной луны, — поэтично пояснил Эмброуз, убирая руку с моего плеча и растягиваясь на деревянной скамье. Чёрные глаза задорно сверкнули, когда он подмигнул. — У меня на чердаке есть книга — бери, не стесняйся. Хвала Люциферовым копытам, теперь у тебя нет шансов застать там полуголого Люка.       На этот раз я не смогла сдержать смех. Напоминание о корчащемся Люке, окрашивавшем кровью каменный пол Академии, здорово подняло настроение.       — Может, я и приму участие в Луперкалиях, — всё ещё посмеиваясь, согласилась я, расслабляясь и копируя его позу. Заметив в первых рядах смолисто-чёрные волосы, я добавила: — С Ником.       — Хороший выбор, кузина, одобряю, — похвально кивнул Эмброуз. — Пары выявляются на совпадении, но, думаю, твой ручной чернокнижник сумеет решить эту маленькую проблемку.       Звучный голос отца Блэквуда привлёк всеобщее внимание:       — Как вы уже знаете, Церковь Ночи удостоит визитом сам Антипапа, левая рука нашего Тёмного Повелителя, его глаза на недостойной его земле. В честь этого грандиозного события вскоре после Луперкальских игрищ будет проведён Нечестивый Бал — первый за последнюю сотню лет. Безусловно, далеко не каждый сможет побывать на нём, но те, кого я сочту достойными, — он обвёл ковен покровительственным взглядом, — смогут узреть это событие воочию.       Стоящая за его спиной Пруденс буквально лучилась самодовольством.       Объявив об окончании тёмной мессы, Блэквуд покинул трибуны, скрываясь в задней комнате, тогда как ковен не спешил расходиться. Обветшалая церковь наполнилась тихими и не очень разговорами, обсуждениями и мыслями касательно предстоящего торжества.       — Мы собираемся к Дориану, присоединишься? — поднявшись со скамьи, спросил Эмброуз, кивая в сторону Ника, окружённого двумя из неизменного трио.       Ловкие пальцы Доркас путались в его тёмных волосах, болезненно-бледная рука Агаты лежала на его плече, мягко поглаживая. Обе что-то горячо нашёптывали ему в уши, на что Ник только посмеивался, не делая попыток вырваться. Стоящая возле трибуны Пруденс смотрела на них с лёгким пренебрежением, но, судя по довольному лицу Ника, ему хватало и двух Вещих Сестёр.       — Сабрина отправится домой, — подошедшая Зельда положила конец мои мысленным метаниям. Холодный голос был как никогда строг, зелёные глаза — полны негодования. — И будет заниматься тем, чем должна, — готовиться к пересдаче экзамена, вместо того чтобы шарахаться неизвестно где.       — Я была у Роз.       — Словно это гарант доверия или, того пуще, твоей безопасности. Ты не можешь просто так исчезать на все выходные, не ставя никого в известность. И уж тем более не можешь срывать запланированные экзамены.       — Хочешь сказать, — скрестив руки на груди, медленно начала я, следуя древней как мир истине: лучшая защита — нападение, — я могу неделями безвылазно жить в Академии, кишащей ненавидящими меня ведьмами и чернокнижниками, которые ко всему прочему склонны к убийствам и каннибализму, но не могу провести выходные в доме, где самый опасный предмет — блендер?       — Именно, — категорично отрезала Зельда. — Собирайся, мы возвращаемся домой.       Эмброуз беспомощно развёл руками, беззвучно прошептав «Книга на столе», и присоединился к Пруденс, державшейся так, словно она левая рука Антипапы.       Солнце давно зашло, забрав иллюзорное тепло, заставляя плотнее кутаться в красное пальто и радоваться, что этим утром я надела плотные штаны вместо привычной мини-юбки. Гриндейльский лес был тих, как переполненный морг, полная луна слабо освещала едва заметную тропинку под нашими ногами.       — Раз Блэквуд лично отбирает приглашённых на бал, полагаю, мне можно не беспокоиться о выборе платья?       Укутанная в белоснежные меха Зельда пренебрежительно фыркнула.       — Фауст, несомненно, тщательно подошёл к выбору гостей, но даже он не может запретить Спеллманам посетить Нечестивый Бал. — Не дожидаясь вопроса, она пояснила: — Потомственные и могущественные колдовские семьи, кровью и смертями доказавшие преданность Тёмному Повелителю и Тропе Ночи, не нуждаются в приглашениях — они желанные гости.       — Но большая часть Академии — сироты, — вспомнила я, стараясь поспевать за энергичным шагом тётушки и не спотыкаться о крючковатые корни, торчащие из-под земли, — лес любил подбрасывать их под ноги, зная, что останется безнаказанным. — Значит, никто из них не попадёт на бал?       Тени надёжно скрыли безупречные черты лица Зельды, не позволяя прочесть её эмоции.       — Нет, не попадёт. — Её голос был задумчивым. — Но, безусловно, Фауст сделает исключение для своей прокормленной шайки, Братьев Иуды.       — Безусловно, — фыркнула я.       Компания подбиралась что надо: Антипапа — любитель барокко и пышных балов; Блэквуд — ненавистник женщин в целом и Спеллманов в частности; Братья Иуды — бездумное и покорное хранилище магии и мускулов, и во всём этом многообразии — наша семья. Не удивлюсь, если для всех присутствующих мы будем как бельмо на глазу.       Где-то неподалёку согласно ухнула сова.       В мирном молчании мы углублялись в лес, густые кроны столетних деревьев плотным куполом сомкнулись высоко над головами, окончательно скрыв слабые отблески луны. Лёгкие, почти не тревожащие землю шаги уверенно приближали нас к тёплому дому.       Гриндейльский лес не позволял осквернять себя тропинками или указателями, каждый раз незаметно меняя направление, и единолично решал, кто из его посетителей забредёт в непроходимую чащу, а кто найдёт дорогу домой. Каждый, кто пытался разметить обширную территорию, неизменно терпел неудачу и нередко оказывался пришибленным массивным деревом или пойманным в кусты ядовитого плюща.       Не видя ни собственных рук, ни промёрзшей земли, я, тем не менее, безошибочно знала дорогу и не испытывала ни капли страха.       Когда я была совсем маленькой, Зельда как-то сказала, что настоящая ведьма не должна бояться лесной чащи и резвящихся в ней порождений мрака, ведь, что бы её ни окружало, единственное, кого по-настоящему следовало страшиться, — сама ведьма. Тогда я не придала её словам особого значения, но сейчас как никогда ощущала их подлинность.       Единственное, чего следовало опасаться в этом лесу, — я.       — Помню, как впервые оказалась на Нечестивом Балу. — Мечтательный голос Зельды вырвал меня из дурмана, навеянного старым лесом, возвращая в реальность — с крутыми корнями под ногами и колючими шипами на кустах. Я могла быть самым опасным созданием в этом лесу, но даже я не могла справиться с самим лесом. Пока. — Эдвард тогда только получил сан Первосвященника, его новаторские взгляды привлекли внимание Антипапы, и тот устроил бал в его честь.       Не нужно было видеть её лица, чтобы понять, насколько уязвимой она стала.       — Разумеется, Эдвард пригласил нас с Хильдой, — тётя мягко рассмеялась, как всегда, когда разговор заходил о счастливых воспоминаниях о погибшем брате. — Мы танцевали всю ночь до упаду. — Ни смех, ни мрак не могли скрыть печаль в её голосе.       Не думая, я протянула руку, плотно сплетая наши холодные пальцы, и чуть сжала, не позволяя ей затеряться в прошлом. В горле стоял тугой ком.       Я была той, кто потерял родителей в том злополучном крушении, но для меня они были и остаются лицами на фотографиях, смутными воспоминаниями, рассеивающимися с первыми лучами солнца. Тётушки же потеряли брата, которого знали всю нечеловечески долгую жизнь, и я не хотела даже представлять, на что это похоже. Мысль, что я могла никогда больше не увидеть Эмброуза, в равной мере вызывала желание расплакаться и сжечь целый мир, лишь бы этого не допустить.       После секундного замешательства Зельда сжала мою руку в ответ.       — Он был бы так тобой горд, дорогая, — в её лёгком шёпоте слышалась ласковая улыбка, которую ничто не могло скрыть.       Дом встретил нас тусклым светом, горящим на широкой веранде и льющимся из витражных окон, и запахом свежей выпечки и травяного чая.       После отлучения Хильда всегда встречала нас после тёмных месс, накрывая пышный стол, и усаживалась рядом, жадно ловя последние новости и сплетни, плетущиеся в ковене. В такие моменты мне казалось, что хозяйственная тётушка скучала по былым временам, но в остальном она была счастливее, чем когда-либо, и я списывала её интерес на обычное любопытство.       — Подумать только, мало того что сам Антипапа приедет ради нашей Сабриночки, так нас ещё ждёт и Нечестивый Бал! Ох, сладкий Люцифер, а что же я надену? — засуетилась Хильда, хлопотливо подливая горячий чай Зельде и подкладывая мне третью порцию мясного пирога, ни на секунду не переставая говорить: — И стоит ли мне вообще туда идти? Я ведь как-никак отлучена. Как ты думаешь, Зельдс?       Пустые глазницы нарисованных на стенах черепов с интересом наблюдали за нами.       — Не мели ерунды, сестра, отлучена или нет — ты по-прежнему Спеллман, и никакое участие в католическом крещении этого не изменит, — авторитетно заверила Зельда, отправляя в рот небольшой кусочек пирога и запивая его успокаивающим чаем. — Спеллманы будут на Нечестивом Балу в полном составе.       Я никогда не видела такой яркой улыбки на лице хозяйственной тётушки.       Остаток ужина прошёл на удивление мирно. Ещё раз отчитав меня за побег из Академии и срыв пересдачи экзамена, Зельда переключилась на Хильду, запретив ей впредь прикрывать мои побеги к смертным. К её чести, Хильда никак не показала, что имела какое-то отношение к тому, в чем её обвиняли. Напоследок напомнив, что каждый мог пригласить на Нечестивый Бал пару, строгая тётушка выдохлась и отправилась спать, сославшись на предстоящую подготовку к празднику.       — Фауст планировал приём Антипапы с Тёмных Крестин Сабрины, но он всё же мужчина, а значит, мне предстоит исправить множество его недочётов. Слава Сатане, хотя бы за малыша Иуду я могу не беспокоиться — Пруденс прекрасно управляется с младенцем.       Когда тётушка ушла, я вызвалась помочь Хильде с уборкой.       — Эмброуз наверняка позовёт Люка, — с нескрываемым отвращением поделилась я, составляя фарфоровые тарелки в мойку, пока Хильда проворно повязывала фартук, расшитый огромными подсолнухами. Я бесконечно любила обеих тётушек, но именно с ней могла поделиться переживаниями. — Тот вцепится в него, как клещ, и будет зыркать своими крошечными глазёнками на любого, кто к нему приблизится.       — Твой кузен наконец-то счастлив, — мягко одёрнула Хильда, протягивая мне вымытую тарелку и кивком указывая на сухое полотенце. — Эмброуз так долго был лишён компании, что вконец изголодался, бедняжечка. Будь добрее к нему и к его выбору.       — Было бы проще, если б его выбор пал на кого-то, кроме Люка. — На загорелом лице тётушки читался укор напополам с насмешкой, словно она сама не знала, отругать меня или посмеяться над моими словами. Или надо мной. — Я пытаюсь, но этот Люк… Он постоянно ошивается возле Блэквуда, выполняет какие-то загадочные поручения и Эмброуза подбивает на то же. Я просто не хочу, чтобы ему было больно.       — Люк никогда не причинит вреда Эмброузу, — с несвойственной ей уверенностью ответила Хильда. Быстро закончив с посудой, большую часть которой я так и не успела вытереть, она начала ловко перекладывать остатки мясного пирога в контейнер. — Он любит его.       — В прошлый раз он фактически украл Эмброуза у нас!       — Чтобы защитить, — подчеркнула Хильда. — Чтобы Эмброуз был в безопасности, во всяком случае там, где, как он считал, было безопасно. Любовь не точная наука, — сказала она задумчиво и немного рассеянно. — В любом случае Люк любит его и никогда не перечинит вреда — это самое главное.       Я только закатила глаза от её простодушной убеждённости.       Если к холодности и строгости одной тётушки я почти привыкла, то наивность другой до сих пор не переставала меня удивлять. Вот что бывает, когда читаешь слишком много любовных романов. Поразмыслив, я решила отложить спор: в конце концов, если я поругаюсь и с Хильдой — кто будет прикрывать мои отходы к смертным? Не говоря уже о миндальном печенье с шоколадной крошкой.       Достаточно того, что крысоподобный Люк вбил клин между мной и Зельдой.       — Кого ты позовёшь на бал?       Хильда зарделась, едва не выронив пустой противень из рук.       — Ну, будь всё несколько иначе, я бы пригласила доктора Це, — залепетала она, заливая грязную посуду кипятком. — Но, боюсь, наша семья и без того вызвала слишком много пересудов в последнее время, не стоит давать этим ядовитым гадюкам лишний повод для сплетен.       — Как думаешь, этот бал будет таким же, как предыдущий? И каким вообще был предыдущий?       — Откуда же мне знать, рыбонька, — смущённо ответила Хильда. Забрав у меня полотенце, она начала задумчиво вытирать мокрую посуду. — Эдвард, конечно, пригласил нас с Зельдс, но я тогда так испугалась! Как представила, что все эти незнакомцы будут глазеть на меня, — так сразу отказалась! Твоя тётя Зельда до сих пор мне это припоминает, — она возмущённо фыркнула и отчего-то сделалась грустной. — Стоило пойти, увидеть его триумф… Твой-то я точно не пропущу, тем более что…       Хильда замолчала, отвлёкшись на подметание пола, но когда закончила, так и не продолжила.       — Тётушка? — подтолкнула я, запрыгивая на столешницу. Порой Хильда и вправду терялась в мыслях, но в большинстве случаев просто притворялась, понимая, что сболтнула лишнего. — «Тем более что» — что? — В груди появилось нехорошее предчувствие. — Меня ведь не разденут перед всем ковеном, следуя очередной дурацкой традиции? И не съедят заживо, чтобы впитать силы?       Каждая последующая идея была ужаснее предыдущей, но пугало даже не это: я знала, что правда может оказаться страшнее всего, что выдумывает мой полусмертный мозг. Порой я ненавидела сатанистов.       — Что ты, любимая, конечно нет! — воскликнула Хильда, стянула меня со столешницы и прижала к пышной груди. От неё пахло свежими травами и мясным пирогом, и объятья вышли чересчур крепкими, но мне стало немного спокойнее. — Мы бы никогда не допустили подобного, — подчеркнула она, обхватывая моё лицо мягкими руками.       В её тёмно-зелёных глазах было что-то, чему я не смогла дать название.       — Тогда что за «тем более»? — с напускным ворчанием мне всё же удалось выбраться из плотных объятий любвеобильной тётушки. Спокойнее или нет, я не плюшевая игрушка, чтобы меня тискать.       Хильда замешкалась.       — Понимаешь, на том балу твой отец… Он, конечно, никогда не говорил ничего такого… Да и всё это может быть лишь моим бурным воображением…       — Тётушка, что произошло с папой на Нечестивом Балу?       Хильда бросила опасливый взгляд на дверь, ещё раз оглядела меня и, тяжело вздохнув, усадила за стол, занимая место напротив. То, как тщательно она подбирала слова, исчерпывало и без того малый запас моего терпения.       — Эдвард никогда не говорил чего-то конкретного — мне или кому бы то ни было, но из того, что я знаю, могу предположить, что на том балу его посетил сам Тёмный Повелитель. Это огромная честь, — поспешно напомнила она. Кого из нас двоих она пытается убедить? — Далеко не каждый удостаивается чести лично лицезреть его копыта хотя бы раз в жизни, но подобная встреча… может быть устрашающей.       — И ты думаешь, что он придёт и ко мне, — чуть дрогнувшим голосом заключила я.       Впервые Тёмный Повелитель явился ко мне во плоти во время Тёмных Крестин, затем появился в моей спальне, приказав украсть жвачку, и затем ещё дважды — когда отравил Салема и когда позволил мне не сжигать Бакстер Хай. Если тётя права, это будет наша пятая встреча, но что-то я совсем не чувствовала себя удостоенной огромной чести — скорее, настороженной. И немного напуганной.       Хильда кивнула.       — И не только это. Видишь ли, после того случая Эдвард… словно прозрел. Его взгляды всегда были новаторскими и для большинства крайне радикальными, но при этом несколько разрозненными. После бала же он начал собирать их в единую картину, сумел вывести мысль о возможности отношений между нами и смертными…       — …воплощением которой стала я. — Хильда улыбнулась, ласково поправляя мой съехавший ободок.       — Некоторые… личности, такие как отец Блэквуд, искренне убеждены, что действия твоего отца шли против заветов Тёмного Повелителя, но некоторые, и я в их числе, думают, что Эдвард, напротив, действовал с его непосредственного согласия. И даже поощрения.       Нежелание Хильды говорить об этом обретало всё больше смысла.       — Тогда что это значит для меня?       С пронзительной ясностью я осознала, что выражение, которому не нашлось названия, было опасением. И, возможно, страхом.       — Я не знаю, рыбонька.       Пожелав тётушке спокойной ночи, я поднялась к себе, предварительно захватив книгу по Луперкалиям с чердака Эмброуза. В отличие от всех новостей, обрушившихся на меня за последнюю пару часов, предстоящий праздник был тем, в чём я могла хоть немного разобраться. Не то чтобы я много понимала в массовых оргиях, но даже это было понятнее — и предпочтительнее, — чем всё остальное. Когда моя жизнь превратилась в это?       Умывшись, переодевшись в нежно-жёлтую хлопковую пижаму и устроившись на мягкой, застеленной толстым пуховым одеялом кровати, я поняла — это официально лучшая часть прошедшей недели. В Академии о такой роскоши можно только мечтать.       — Малышка Спеллман наконец-то ступила на Тропу Ночи, — ворковала Пруденс в мою первую ночь после перевода на полный учебный день в Академию. В её длинных чёрных ногтях, больше напоминавших когти, покачивалась бледно-зелёная пижама. — Негоже настоящей ведьме проводить ночи в таком тряпье.       — Негоже, — вечным эхом вторили Агата и Доркас из-за её спины.       — Разве быть ведьмой не означает, что тебе никто не указ? — парировала я. — Можешь поступать как знаешь и носить что хочешь.       Вещие Сёстры тихо рассмеялись.       — Никто не может делать что хочет, полукровка, — чёрные губы Пруденс сложились в почти ласковую усмешку, и пижама в её руках вспыхнула, как сухая тростинка.       Они трижды проделывали этот трюк; в отместку я насылала на них всё новые порчи и сглазы.       В конечном счёте Зельде надоело привозить новые пижамы, и она подарила мне нежно-розовый шёлковый комплект, состоявший из длинных штанов и майки на бретельках. Вещие Сёстры поджали губы, но промолчали. Мне нравилось думать, что из этого боя я всё же вышла победителем: спать в тонких, будто сшитых из паутины белоснежных сорочках мне всё же не пришлось.       — Николас!       Я настолько увлеклась воспоминаниями о ненавистной Академии и чтением о волках, положивших начало Луперкалиям, что не заметила его появления. Лежащий на кресле Салем вяло зашипел, широко зевнул и свернулся калачиком, подёргивая серебряными усами.       — Что ты здесь делаешь?! А если бы я занималась чем-то личным?       — Зависит от того, насколько личным, — ответил Ник, наблюдая, как я захлопнула тяжёлую книгу. — Наверное, это было бы неловко. — По его тону было очевидно, что ни о какой неловкости он и не думал. — Изучаешь историю предстоящего праздника?       — Освежаю знания, — ложь легко соскользнула с языка. — А ты не ответил на мой вопрос: что ты делаешь в моей комнате? Да ещё и без стука.       — Я постараюсь впредь стучаться, — он кивнул, словно записывая это в невидимый блокнот, как подобает хорошему ученику. — Что касается вопроса, я хотел узнать, будешь ли ты принимать участие в Луперкалиях?       — Возможно, — дерзко ответила я. — Звучит довольно весело: никого не убьют, не съедят, не принесут в жертву и не бросят на растерзание волкам. По меркам Церкви Ночи это уже что-то. Провести праздник с кем-то особенным кажется довольно заманчивым.       — А я мог бы стать этим кем-то особенным?       В груди гулко забилось сердце.       Конечно, начинать отношения с Ником после откровения Роз — всё равно что пытаться залечить ножевое ранение лейкопластырем с покемоном, но его мягкий взгляд и непривычно открытое лицо подкупали, обещая, что, возможно, безумный план всё же сработает.       На подоконник вспорхнула птичка — безобидный на вид психопомп, который утащит Ника в астральный мир, прежде чем он сможет доказать таланты врачевателя.       — Кто знает, — сказала я, отводя взгляд от птицы. — Посмотрим, что будет на сочетании. Может, станем парой.       — Оставь это мне, Спеллман.       Ник исчез, как и птица, и я потянулась к скрытой под пижамой подвеске — последнему подарку Харви. Как Эмброуз сказал: «Ничто так не помогает забыть парня, как новый парень?» Это, конечно, не мой стиль, но что мне терять? Поднявшись с кровати, я убрала подвеску в шкатулку для украшений — в потайной отдел, заперев его для верности магией, — и вернулась на кровать, забираясь под толстое одеяло.       Спящий на кресле Салем запрыгнул ко мне, урча и требуя внимания.       — Мне он не нравится, — в голове раздался глухой, как лесная чаща, голос фамилиара. — Он что-то замышляет.       — Предаться со мной чувственным удовольствиям под светом полной луны он замышляет, — сонно пробормотала я, почёсывая его за ухом. События сегодняшнего дня наконец-то нагнали меня, укачивая в крепкий сон без сновидений.       Утробное урчание Салема было последним, что я слышала.

* * *

Недалёкое будущее, где-то в Затерянных землях Старого Света

      Послышался шорох сухих веток, ломавшихся под их ногами, — достаточно далеко, чтобы у него была возможность насладиться последними минутами не продлившейся вечности. И проклясть каждого, кто в этом виновен.       Люк Чалфант ненавидел Фауста Блэквуда.       Прежде боялся и восхищался, боготворил и завидовал — обычная гамма чувств чернокнижника. Но ненавидеть стал только сейчас. Это его план, его цель и его вина, от начала и до конца, но расплачиваться придётся Люку.       Ещё до того, как Блэквуд обратил на него внимание и стал оказывать покровительство, Люк горячо разделял его взгляды и был искренне предан его идеологии, ставящей во главу угла превосходство чернокнижников над ведьмами. Как Лилит на коленях вымаливала позволения коснуться копыт Тёмного Повелителя, так и ведьмам подобало разделить её унижения, ни на миг не забывая своего места — под, а никак не подле.       Блэквуд ценил его больше, чем любого из Братства Иуды, и часто отправлял вербовать сторонников. За последние годы Люк объездил половину света — и каждый раз приводил всё новых и новых сподвижников, разделявших их взгляды. Дарами Утренней Звезды он каждый раз без труда выбирался из любых передряг.       До этого момента.       Подвешенный вниз головой, как свинья на забое, с сочащейся из рваных ран кровью, забиравший остатки магии, Люк понимал, что доживал последние минуты. Но, как ни странно, чем больше крови он терял, чем сильнее его разум туманился от боли и страха, чем отчётливее он видел истину.       Люк Чалфант ненавидел Эмброуза Спеллмана.       Последние месяцы представлялись ему через плотную, как в курительной комнате, дымку, но с каждым мгновением она рассеивалась, обнажая правду.       Свидание в смертном кафе, рекомендации и поручительство перед Блэквудом, похищение и признание в любви — голова шла кругом от переполнявших его чувств, не оставлявших место даже тени сомнения в их происхождении. Люк любил Эмброуза Спеллмана и был готов кричать об этом каждому. Он бы поклонялся земле, по которой тот ходил, и не задумываясь отрубил бы себе пальцы, если б это вызвало его улыбку.       Люк чувствовал себя прозревшим слепцом — и чем больше видел, тем сильнее в нём множилась ненависть.       Полубезумная тётушка Эмброуза, Хильда Спеллман, по праву носила негласный титул лучшего зельевара округи. Ему потребовалось лишиться почти всей крови и магии, чтобы струящийся по венам яд, треклятое приворотное зелье, покинуло его тело и вернуло отнятое здравомыслие.       Шорох сухих веток усилился, напоминая, что это уже не имело значения.       — Итак, Люк, — звонким и чистым голосом сказала миловидная девушка, присаживаясь перед его головой. Золотые локоны почти светились в ночной темноте, глаза цвета летнего неба были полны милосердия, а на полных губах играла мягкая улыбка. Люк никогда в жизни не видел ничего страшнее. — Ты готов отречься от своей веры в недостойного Сатану и принять в себя истину и единственную веру в Господа нашего?       — Да, — его голос был хриплым от слабости и часов бессмысленных криков.       Улыбка стала шире, почти ослепляя.       — Очень хорошо, — ангельским голосом сказала она. — Тогда докажи свою преданность и расскажи нам об Академии Незримых Искусств, о чёрной магии, охраняющей её стены, и о том, как её обойти.       Стоящий за её спиной юноша, такой же светловолосый и голубоглазый, молчал, прытко ловя каждое его слово, — а говорил Люк много. Он без тени сомнений рассказал о защитных чарах, наложенных на древние стены Академии, и о лучшем времени для нападения — когда все взрослые члены ковена соберутся на тёмной мессе в осквернённой церкви.       Люк ненавидел Фауста Блэквуда и Эмброуза Спеллмана и до последнего выдоха молил Тёмного Повелителя, чтобы во время нападения ангелов они стали их первыми жертвами.