На кончике языка

2 марта

      Приезд Антипапы почувствовал каждый.       Ведьмин час едва пробил — и время обратилось густой, чёрной как уголь жижей, неохотно булькавшей в котле из холодного камня и замученных душ. Бесплотные ветры, бушевавшие в Академии, завязли в ней, как в зыбучих песках. Воздух стал плотным, вынуждая бороться за каждый глоток — и вдыхать запах горящей резины и острой, вибрирующей магии.       Всех, кому больше шестнадцати, собрали вокруг величественной статуи Бафомета, приказав хранить молчание и не отрывать взглядов от носков своих начищенных туфель. Руки девушек были сложены за спиной, юношей — спереди.       Никто не шевелился.       Никто не издавал ни звука.       Некоторые ученики, такие как Элспет и Мелвин, дышали с трудом, содрогаясь всем телом, словно каждых вдох причинял им больше страданий, чем его отсутствие. Быстрый взгляд в сторону Ника показал, что у него таких проблем не возникало. Впрочем, как и у меня — меня беспокоило другое.       Тугая невидимая глазу плёнка облепила каждый участок моего тела, как вторая кожа, — от пальцев ног, скрытых под чёрным лаком, до подкрученных ресниц — и напоминала о себе при малейшем движении. Не считая ощущения, что на меня против воли надели один из тех водолазных костюмов, что носят дайверы, я была в полном порядке.       Даже более чем.       За спиной Блэквуда глухой стеной в полном составе застыли Братья Иуды вместе с присоединившимся к ним Эмброузом. Каждый возвышался над Первосвященником на голову — безмолвные тени, на фоне которых он заметно выделялся, и прикормленные телохранители, готовые отдать не только магию, но и жизнь. На их одинаково надменных лицах играло неприкрытое самодовольство — точная копия того, что сияло на лице Блэквуда.       По левую руку от него стоял преподавательский состав, по правую — лучшие ученики Академии, включая меня, Ника и Пруденс. Сдерживаемое предвкушение было единственным, что разбавляло чёрную жижу застывшего времени.       Смерив собравшихся оценивающим взглядом, Блэквуд ударил тростью с заячьим набалдашником о каменный пол.       Невидимые часы пробили второй раз.       Широкие двери Академии торжественно распахнулись.       Безупречную тишину нарушил шорох длинных одежд Антипапы.       Если время было расплавленной резиной, то Наместник — тем огнём, что её плавил, легко и небрежно, словно влиять на одну из основополагающих частей мироздания для него обычное дело. Исходящий от него жар напомнил тот, что синими всполохами вырвался из самых глубин Ада и, сорвавшись с моих ладоней, уничтожил Тринадцать.       Три.       Я не видела его, как и все, почтенно склонив голову и смотря на носки туфель, но почувствовала, когда его блуждающий взгляд остановился на мне. Во рту появился тот же привкус пепла, что остался после призыва Адского Огня, а тело отозвалось жаром на знакомый импульс силы. Невидимая плёнка съёжилась, но не соскользнула.       Шорох стих прямо передо мной.       — Должно быть, это то самое дарование, — голос Антипапы раздался откуда-то из глубины горла, словно он так долго не прилагал усилий, чтобы быть услышанным, что попросту забыл, как говорить. Чёрная жижа едва ощутимо дрогнула. Четыре. — Четвёртая ведьма, сумевшая призвать Адский Огонь.       Жестом человека, не привыкшего получать отказы, он поднял моё лицо за подбородок.       — Сабрина Спеллман, ваша нечестивость, — проглотив возмущение, твёрдо ответила я и встретилась с ним взглядами вопреки наставлениям тётушек.       После долгой тишины и его еле слышных слов мой голос отозвался от холодных стен, как колокола в церквях смертных.       Вопреки моим представлениям о тщедушном старике Антипапа оказался пожилым, но вполне крепким мужчиной. Короткие волосы были не просто седыми, а словно выцветшими — серыми и безжизненными; такими же казались впалые глаза, следящие за каждым моим вздохом. Белокожее лицо испещряли глубокие морщины, напоминавшие кратеры.       Пять.       — Сабрина Спелламан, — глухо повторил Антипапа, ничуть не удивлённый моей непокорности. — Твой отец в своё время наделал немало шуму, а у тебя, я погляжу, его глаза. — Он повернул моё лицо, чтобы лучше рассмотреть, и удовлетворённо кивнул, растягивая слова: — Да, определённо его, а вот нрав у тебя от матери.       — Вы знали мою мать?       Стоящая вместе с остальными преподавателями Зельда поджала тонкие губы, взглядом призывая меня прекратить вести себя столь вызывающе. Блэквуд, маячивший за спиной Антипапы и нервно сжимавший набалдашник трости, явно разрывался между желанием унизить меня и страхом вызвать гнев Наместника Тёмного Повелителя.       Сухая хватка на моём подбородке стала ощутимее. Антипапа мог выглядеть почти молодо и почти безобидно, но исходящий от него жар и внимательные глаза выдавали могущественного и расчётливого чернокнижника — без всяких почти.       — Я проводил Тёмное Венчание твоих родителей, дитя, — произнёс он. — И должен был засвидетельствовать твоё существование в тот злополучный день, когда ваш самолёт разбился. Огромная трагедия. — Из-за бесцветного тона его нельзя было ни уличить во лжи, ни проникнуться искренностью. — Но спустя каких-то шестнадцать лет мы всё же встретились.       Я молчала, всматриваясь в бесцветные глаза.       Антипапа отвечал тем же.       Половина Академии не дышала.       Часы пробили в шестой раз.       Расплавленная резина вяло шелохнулась, словно её попытались помешать, но время не двинулось с места.       — Твой отец был великим чернокнижником, дитя, — после затянувшегося молчания глухо произнёс Антипапа. — Но помимо силы и смелости, щедро дарованных Тёмным Повелителем, он отличался невероятным умом и поразительной ловкостью. У тебя нет недостатка в первых, но унаследовала ли ты вторые? И, что важнее, последуешь ли ты по его стопам в попытке объединить наш мир с миром смертных?       — Уверяю вас, ваша нечестивость, я лично слежу, чтобы подобн…       Заискивающие лепетания Блэквуда были проигнорированы.       — Я сделаю всё, чтобы завершить дело моего отца, — решительно ответила я, вскидывая голову. Сухая рука по-прежнему сжимала мой подбородок — не сильно, но ощутимо, не позволяя забыть о давлении. — Ваша нечестивость.       Хватка ничуть не ослабла.       — Целеустремлённость у тебя тоже отцовская, — его задумчивые слова совпали с седьмым ударом боя. — Для него это не закончилось хорошо, и лишь Тёмный Повелитель знает, чем это обернётся для тебя.       Даже без десятка любопытных взглядов я знала, что внимание всей Академии было приковано к нам и нашему разговору. Смысл его последних слов интересовал их ничуть не меньше, чем меня. Антипапа вновь повернул мою голову, прищурил блёклые глаза, словно пытаясь что-то разглядеть, и наконец отпустил мой подбородок, обратив внимание на Блэквуда.       Я незаметно выдохнула. Кожа покалывала, как от долгого контакта с пламенем свечи.       — Под вашим чёрным крылом, отец Блэквуд, так удачно созрело очередное дарование, и, как ни странно, оно вновь носит громкую фамилию Спеллман. — Выражай голос Антипапы хоть какие-то эмоции, слова можно было бы принять за насмешку, но подтекст чувствовался и без них. — Я вновь задаюсь вопросом, является ли это следствием ваших педагогических талантов или всё же кровь этого славного рода даёт о себе знать?       Первосвященник легко отбил завуалированную насмешку, заставляя слова отскакивать от холодных стен, как теннисные мячи:       — Кровь, безусловно, многое значит, ваша нечестивость, но, по моему богатому опыту, без верного направления это лишь бездумная масса, несущаяся, не разбирая дороги. Я лично прилагаю все усилия, чтобы многочисленные потоки, вверенные мне Тёмным Повелителем, двигались в нужном направлении, не взирая на их чистоту, — последнее словно он сказал, глядя мне прямо в глаза.       Едва раскрыв рот, я поняла значение этого взора: горло сковало путами, заглушая даже шёпот. Стоящая справа от меня Пруденс злорадно оскалилась.       Блэквуд еле слышно ударил тростью по каменному полу. Восемь.       — Позвольте представить, ваша нечестивость, прямое доказательство моих слов, — невозмутимо сказал он, указывая слева от меня. — Николас Скрэтч — последний представитель некогда гордой фамилии, лучший ученик Академии и, бесспорно, один из самых выдающихся чернокнижников на моей памяти.       — Скрэтч, — словно эхо из колодца, повторил Антипапа, выуживая из памяти подробности, и добавил тем же не лживым и не искренним тоном: — Огромная трагедия. Мы многое потеряли, когда твои родители так рано присоединились к Тёмному Повелителю, мой мальчик. У твоего отца могло быть большое будущее.       — Благодарю, ваша нечестивость, — отозвался Ник, по-прежнему не отрывая взгляда от своих чёрных начищенных туфель. Его голос не резонировал с тишиной, оставаясь ясным и твёрдым, но достаточно тихим, чтобы соответствовать глухому тону Антипапы. Девять. — Слышать подобное из ваших уст особенно ценно.       Когда Антипапа позволил ему поцеловать свою сухую руку, Блэквуд добавил:       — Мало кто верил, что юноша выжил после столь долгого отсутствия, а когда я всё же нашёл его — ещё меньше верили, что из него выйдет нечто путное. Но грамотная рука и жёсткая дисциплина превратили этот бездумный гейзер в полноводную реку, готовую впасть в ночной океан. И он далеко не единственный, на кого я оказал подобное влияние.       Пруденс напряглась, крепче сцепив сложенные за спиной ладони. Краем глаза я заметила предвкушение, написанное на её остром лице.       Не задерживаясь, Блэквуд уверенно увёл Антипапу в сторону Братьев Иуды. Слова, восхвалявшие его и вещавшие о его огромном вкладе в Академию и в каждого из её многочисленных учеников, вязли в застывшем времени, как в зыбучих песках.       На десятом ударе руки Ника, сложенные перед собой, сжались в кулаки, на запястьях проступили напряжённые вены. На одиннадцатом я незаметно накрыла их, напоминая, что он не один. На двенадцатом предвкушение Пруденс сгорело в чистом гневе — Блэквуд так и не представил её Наместнику.       Когда нечестивые служители скрылись за одной из многочисленных дверей, расплавленная резина неохотно шелохнулась, булькнула — и время пошло своим ходом. По Академии прокатились облегчённые вздохи. Обессиленный Мелвин на дрожащих ногах съехал по стене.       Невидимые часы пробили тринадцатый раз.

* * *

      Роз не могла пошевелиться.       Не могла открыть глаза.       Она ничего не могла.       Шесть чёрных козлов, каждый с сотней ног и с закрученными в крутые спирали рогами, неустанно неслись по несуществующей тропе. Мощные шеи сковывали золотые уздечки, извивавшиеся, словно живые змеи, соединявшие их с огромной каретой — помпезной, украшенной драгоценными камнями и металлами, но вопреки блеску — серой и невзрачной, как выцветшая тряпка.       Больше шестисот копыт безжалостно вспахивали землю, вместо пыли и грязи поднимая чёрные тени, густые и вязкие, как смола. Тени тянулись к Роз, словно хотели поглотить, и чем ближе они подбирались — тем труднее становилось дышать.       Роз знала, что повторяющийся сон — очередное видение, порождённое проклятьем злобной ведьмы, но не могла избавиться от оцепенения, сопровождающего ночные кошмары. Каждую ночь она беспомощно наблюдала, как мчащиеся козлы прорывались сквозь ничто и оставляли за собой нечто, и чувствовала — с каждым ударом копыт они становятся всё ближе к Гриндейлу.       Этой ночью козлы остановили свой дьявольский бег.       Роз открыла глаза — и вязкие тени хлынули из её разума в тёмную комнату.       Ни в её спальне, ни во всём доме не было часов с боем, но это не помешало им пробить тринадцать раз. С последним ударом Роз сделала первый хриплый вдох — и тени схлынули так же внезапно, как и появились.       Медленно сев, Роз наощупь включила бесполезную лампу и, прижав колени к груди, тихо проплакала до самого рассвета.       После неловкого завтрака с родителями, старательно игнорирующими очевидные перемены в повседневной рутине — необходимость спускать её со второго этажа, едва не разбившуюся чашку и рассыпанный по столу сахар, — Роз сделала то же, что и каждое утро с тех пор, как окончательно ослепла: позвонила Сабрине домой.       Обычно ей отвечала Хильда, реже — Зельда. Обе на разный лад повторяли одно и то же: Сабрина занята в Академии, у неё нет времени, она обязательно перезвонит.       Прижимая телефон к уху, Роз и не надеялась услышать голос Сабрины; она собиралась попросить Хильду о помощи. О зелье, заклятье, кроличьей лапке или апельсиновой шкурке — о чём угодно, лишь бы оно защитило её от вязких теней, парализующих тело и закупоривавших лёгкие, преследовавших её во снах и наяву. Что-то, чтобы дало передышку от постоянной мигрени, нескончаемого ужаса и горьких мыслей, разъедавших душу.       Механические гудки были единственным ответом.       — Я не нуждаюсь в няньке, Харви, — резко ответила Роз, не сумев сдержать злобу, множившуюся в ней, словно плесень.       Харви был ни в чём не виноват.       Он был прекрасным другом и оказался ещё лучшим парнем. Каждый вечер он начитывал на старенький кассетный плеер, найденный в гараже, неинтересные и непонятные для него книги, чтобы утром порадовать её новой историей. Он бережно провожал её до классов, а когда Роз отказалась их посещать — составлял компанию в пыльной библиотеке, терпеливо помогая освоиться с её новой реальностью.       Харви был замечательным, и его единственный недостаток — причастность к мысли, которую она старательно от себя гнала.       Роз смягчилась.       — Я буду в порядке. Тэо гораздо больше нуждается в твоей поддержке — это ведь его первая настоящая игра! А что может случиться в школьной библиотеке?       Она ободряюще улыбнулась и потянулась, как ей казалось, к его руке, но вместо этого неуклюже смахнула книги, с глухим стуком упавшие на пол. Раньше бы непременно налетела миссис Кинксли, ругая за нарушение тишины и порчу школьного имущества, но за последние дни Роз так часто что-то роняла, что даже строгая библиотекарша перестала обращать на это внимание.       — Если ты так хочешь, — неуверенно сказал Харви и, судя по звуку, поднял уроненные книги и сложил на столе так, чтобы она не смогла вновь их смахнуть. Очередная непрошеная обязанность, которую он покорно выполнял. Харви мягко прижался обветренными губами к её, на миг погружая в спокойный и безопасный мир.       — Мы придём сразу после игры и всё тебе расскажем.       Спокойствие и безопасность ушли вслед за ним.       Каждый раз, когда их губы соприкасались, в голове Роз невольно вспыхивала незваная, но не безосновательная мысль: а не в этом ли всё дело? Глаза, подводившие её с самого детства, исправно видели — до тех пор, пока она не начала встречаться с Харви. Тем самым Харви, на которого Сабрина навесила собственнический ярлык ещё в первом классе. Харви, ради которого Сабрина воскресила его брата. Харви, в любви к которому Сабрина клялась годами.       Харви.       Харви.       Харви.       В вязкой стоящей перед глазами тьме буквы метались, как снег во время пурги, лишая зрения, рассекая ударами кожу, обжигая холодом, складываясь…       Сабрина.       Сабрина.       Сабрина.       Роз зло ударила по деревянному столу. Что-то вновь упало, но на этот раз рядом не было никого, кто мог бы это поднять.       Её постоянные спутники — недосып и первобытный ужас, тугим змеем сжимавший грудь, — выматывали похлеще работ в шахтах, и с каждым днём Роз всё чаще вспоминала бабушку: её ласковый голос и колкие слова, умение не отчаиваться и принимать жизнь такой, какая она есть. Бабушка призывала её не поддаваться глупым суевериям и предрассудкам пережившего себя прошлого, довериться сердцу, а не разуму, и не сомневаться в Сабрине и крепости их дружбы.       Но бабушка мертва по вине ведьм, а Сабрина даже не отвечала на звонки, и Роз искренне не понимала, что ей со всем этим делать.       Она хотела услышать бабушкин совет.       Хотела, чтобы родители признали правду.       Хотела, чтобы Харви поднял упавшую книгу.       Хотела, чтобы лучшая подруга ответила на чёртов звонок.       Но больше всего Роз хотела снова видеть, и от невозможности получить желаемое на глаза накатывали бессильные слёзы.       — Розалинд? — Она стала неплохо разбираться в голосах, но этот — переливчатый, почти звенящий и вместе с тем явно мужской — узнала не сразу.— С тобой всё в порядке?       — Простите, мистер Смит. — Роз поспешно вытерла мокрые щёки, утешаясь отсутствием на ресницах туши, и повернулась на мягкий голос учителя. — Я не слышала, как вы подошли.       — О, прошу прощения, я вовсе не хотел тебя напугать. — Вслед за миролюбивым заверением послышалось шуршание, и уроненная ею книга вновь оказалась на столе. — Не возражаешь, если я присоединюсь?       Роз кивнула, и мистер Смит, отодвинув стул, занял место напротив.       — Мне не под силу исправить твой недуг, Розалинд, но я бы хотел хоть чем-то помочь, если ты позволишь. С каждым днём ты выглядишь всё более потерянной, это разбивает мне сердце.       Потерянной. Не напуганной, не беспомощной или несчастной — потерянной. Правдивость этого была болезненно реалистичной.       — Простите, мистер Смит, я сама не своя из-за…       — Джерри, — мягко поправил он и, Роз была готова поклясться, тепло улыбнулся. Его особый, не похожий ни на что другое внутренний свет — умиротворяющий, как голос, и ласковый, как улыбка, — обернулся вокруг неё, словно огромное пуховое одеяло, созданное, чтобы отгонять ночные кошмары.       — Порой Господь посылает нам перемены, к которым, как нам кажется, мы совершенно не готовы, но нужно помнить, что он всегда посылает испытания по силам.       — А если его посылает не бог? — не задумываясь выпалила Роз. Руки подрагивали, как при ознобе, но слёз больше не было, как почти не было и страха. В ней проснулась странная решительность, словно наброшенная, как чужой пиджак на плечи. — Если это не испытание, а… проклятье, что тогда?       Повисло глухое молчание.       Джеремиэль не сказал, что это вздор и проклятий не существует, как это сделали бы родители; не произнёс слов утешения, стараясь подчеркнуть светлые и игнорировать тёмные стороны, как это делают Харви и Тэо; в нём не чувствовалось неловкости, так часто сковывающей её друзей из церкви, или укора, безмолвным огнём горящего в отце.       Вместо этого он задумался.       Только сейчас Роз по-настоящему осознала, как от его ненавязчивого, благодушного присутствия мир вновь начинал обретать утерянное равновесие. Убаюканная почти забытым спокойствием, она подумала, что такое состояние бывает лишь ранним утром, после кошмара, вымотавшего последние силы. Когда первые лучи солнца рассекают ночное небо и прогоняют пугающие тени и ты можешь сделать первый хриплый вдох.       — Любые проклятия, Розалинд, — это порождения нечистой силы, — после продолжительного молчания произнёс Джеремиэль. — А с тьмой нужно бороться, огнём и мечом, если потребуется. Зло — это в первую очередь паразит, сорняк, если угодно, дай ему волю — и он поработит весь мир, вытянет силы из сильных и полезных растений. Любой садовод согласится, что от паразитов нужно избавляться, искоренять в зародыше.       Его внутренний свет сделался почти осязаемым, а спокойный уверенный голос доносился откуда-то издалека, словно Роз находилась под толщей воды и он старался до неё докричаться. Едва обретший равновесие мир вновь покачнулся.       Рука светлая, как взбитые сливки, и тёмная, как горячий шоколад, — вот только роль нечистой силы отводилась отнюдь не Роз. Кто я: бабочка, потревоженная порывом ветра, или глупая муха, трепыхавшаяся в блестящей паутине?       — Зло принимает различные формы, Розалинд, — словно прочитав её мысли, добавил Джеремиэль. С каждым словом его голос становился всё отчётливее, весомее. — Форма добродетели, дружбы и даже любви — его излюбленные личины. В конце концов, если зло не будет привлекательным — какой дурак последует по Тропе Ночи?       Его внутренний свет напоминал первые лучи солнца, которые она ждала каждую ночь.

* * *

      — Не знала, что среди ведьм тоже принято посещать уборную парами, — удивлённо сказала я, когда распахнула дверь и увидела стоящую возле умывальников Пруденс.       Как и вся Серая Комната, ванная умело балансировала на тонкой грани между богатой роскошью и пошлой безвкусицей.       На отделанных чёрно-белым мрамором стенах проглядывались размытые очертания Ада, стонущие в нём грешники и истязающие их демоны. Изящные серебряные полки полнились полотенцами цвета густой крови, разномастными духами, зельями «для поддержания настроения» и даже несколькими атамами. Сами раковины были сделаны в форме ритуальных чаш, краны — голов животных.       Повернув голову льва, я взяла кусочек голубовато-розового мыла и намылила руки. Просторная комната наполнилась ароматом лаванды и розы.       — Не представляю, о каких смертных глупостях ты говоришь, — ответила Пруденс, не спуская с меня цепкого взгляда. Бар Дориана — одно из немногих мест, где я предпочитала смотреть в её хищные глаза, целенаправленно игнорируя всё, что ниже шеи. Ведьмы и их отсутствие стыда. И личных границ. — Ты возьмёшь меня с собой на Нечестивый Бал.       Брови сами собой поднялись.       — Да неужели? — Закрыв кран, я потянулась за красным полотенцем — мягким и тёплым, как только вынутое сердце. — С чего бы мне это делать? Мы ненавидим друг друга.       Желание Пруденс попасть на Нечестивый Бал было более чем ожидаемо, особенно сейчас, когда Блэквуд ясно дал понять, что не намерен представлять её Антипапе — ни как лучшую ученицу Академии, ни тем более как законную дочь. Будь мы в мире смертных, я бы посочувствовала ей, но нас окружали ритуальные атрибуты и адские демоны, и сочувствие — последнее, на что она могла рассчитывать.       Но даже оно не объясняло, с чего она взяла, что я стану ей помогать.       Пруденс, раздражённо постукивая когтями по мраморной столешнице, закатила густо подведённые глаза. Можно подумать, ей приходилось пояснять очевидные истины ребёнку, а не просить об одолжении… не то чтобы врага, но точно не друга.       — Разумеется. — Скрестив руки, она ещё больше подчеркнула полупрозрачную ткань, которую по какой-то причине называла платьем. Заметив, как я отвела взгляд, Пруденс самодовольно ухмыльнулась. — Но из-за твоей глупой ревности Никки не согласится провести меня на Бал, а значит, это сделаешь ты, полукровка.       Отбросив полотенце, я достала помаду и повернулась к зеркалу, делая вид, что обдумывала её слова.       — Звучит так, словно у тебя проблемы, Пруденс, — наконец сказала я, в последний раз проводя пальцем в уголке тёмно-алых губ. Внутри всё бурлило от возможности поставить зарвавшуюся ведьму на место. Встретившись с ней в зеркале взглядом, я обнажила белоснежные зубы. — Вот только я не в настроении делать тебе одолжения.       Ухмылка Пруденс напоминала оскал.       — Милая Сабрина, — её голос сочился цианидом, — ты всерьёз считаешь, что я что-то у тебя прошу? Нет, я даю тебе возможность отплатить мне за помощь с твоей маленькой вендеттой Люку. Ты можешь отказаться, но кто знает, какой я тогда выберу способ для погашения твоего долга.       Неприкрытая угроза и знание её богатой фантазии заставили меня действительно задуматься над предложением.       Взять Пруденс на Бал означало, что весь вечер я проведу под цепким взглядом, выискивающим малейшую оплошность и только и ждущим, чтобы прилюдно меня унизить. Пруденс раскритикует платье, причёску, украшения и сам факт моего существования — и это только в первые двадцать минут и лишь при условии, что мне будет сопутствовать по-настоящему адская удача.       С другой стороны — это просто идеальная возможность закрыть долг с приятным бонусом в виде шанса проучить Блэквуда. Сочувствие или нет, но я постепенно начинала осваивать принцип «враг моего врага — мой друг»       — Чёрт с тобой, — после напряжённого раздумья я махнула рукой. Любой житель сонного Гриндейла воспринял бы фразу не слишком радушно, но для сатанинской ведьмы это всё равно что пожелание удачи. — Я проведу тебя на Бал, но дальше ты сама по себе. И теперь ты мне должна, по рукам?       Пруденс хищно прищурилась, словно выискивая в моих мыслях подвох, и кивнула.       — По рукам.       В главный зал мы вернулись вместе.       После относительно тихой, наполненной ароматом лаванды и розы уборной музыка казалась неестественно резкой, оглушая. В нос ударил тяжёлый запах духов и металла. Сотни разгорячённых, нередко обнажённых тел переплетались в диких танцах, словно живые змеи, стремясь не то проглотить, не то удушить друг друга. Со всех сторон летели брызги — алкоголя, магии и разыгравшихся эмоций.       Слишком жарко, слишком влажно и безумно хочется раздеться.       Вслед за Антипапой приехал Совет, а месте с ними и несколько сотен ведьм и чернокнижников — всех цветов, возрастов и специальностей. Приближённый круг, как восторженно напомнила мне Элспет. И пока нечестивые старцы предпочитали проводить время в холодных стенах Академии, их приближённый круг развлекался в единственном доступном в Гриндейле месте, опустошая запасы Дориана и пополняя его кассу.       Если прежде я не узнавала и трети здешних завсегдатаев, то сейчас и вовсе терялась в количестве незнакомцев.       Когда мы только пришли, в просторном зале не было ни единого просвета — те немногие, кто не извивался на огромном танцполе, занимали немногочисленные кожаные диванчики и кресла, потягивая горячительные напитки. Но стоило Дориану заметить Ника, как он лично отыскал для нас свободный столик с диваном и двумя креслами.       Подав Нику очередной бокал с янтарным напитком, Дориан учтиво кивнул нам и бесшумно удалился.       — Никки его любимчик, правда, Никки? — подсев к развалившемуся на диване Эмброузу, медово осведомилась Пруденс и обратилась ко мне: — Он способен в одиночку сделать Дориану месячную выручку. За один вечер.       Я закатила глаза, плюхаясь в кресло рядом с Ником.       — Твоё внимание к моим талантам очаровывает, Пру, — беспечно отозвался Ник, больше заинтересованный в том, чтобы улыбнуться мне и кивнуть на свежий бокал абсента, стоящий на столике между нами, чем в разговоре с Пруденс.       В груди всё равно вспыхнул огонёк ревности. Я доверяла Нику и большую часть времени даже не вспоминала ни о нашем уговоре, ни о том, что когда-то он встречался с Вещими Сёстрами, — особенно, когда мы оставались наедине.       Его глаза становились манящими, как ночное небо, соблазняющее полетать в нём, голос — шелковистым, словно бархат, выуженный из семейных сундуков. Я могла часами слушать, как он рассказывает о различиях ловушек для демонов третьего и четвёртого круга, цитирует по памяти немногочисленных поэтов нашего мира и уговаривает меня остаться «ещё на две минуты».       Обо всём на свете так легко забыть, когда мы были наедине. Гораздо сложнее, когда они то и дело называли друг друга «Никки» и «Пру», напоминая о былой привязанности.       Какого чёрта Пруденс вообще делает за нашим столиком?!       — Ты разве не должна портить окружающим жизнь вместе со своими сёстрами? — спросила я, без труда заглушая громкую музыку, и сделала глоток абсента.       Музыка — странная смесь рока и первобытных напевов — легко подстраивалась под желания каждого, позволяя самому регулировать громкость. Судя по расфокусированному взгляду Эмброуза, покачивающего ногой в слышный лишь ему такт, дикие мотивы интересовали его куда больше нашего разговора.       Предатель.       — О, не волнуйся, полукровка, они прекрасно справляются и без меня, — Пруденс авторитетно кивнула на танцпол.       Агата и Доркас, абсолютно идентичные во всём, кроме внешности, хищно кружили вокруг Мелвина. Болезненно синхронные, они напоминали зловещих сиамских близнецов, способных двигаться лишь в паре. Судя по выражению чистого ужаса и нечеловеческого предвкушения, бедняга Мелвин был более чем рад стать их очередной жертвой.       Пруденс и не думала присоединяться к их звериному пиршеству.       — Хотя твоя попытка отстоять честь Никки трогательна. Мне почти жаль тебя разочаровывать, но защищать там особо нечего.       — Я не защищаю Ника, — возразила я. Как подсказывала ухмылка Пруденс — слишком поспешно и чересчур горячо. Я, как можно точнее скопировав её пропитанный цианидом голос, улыбнулась: — Милая Пруденс, у нас с тобой столько восхитительных причин ненавидеть друг друга — неужели мы опустимся до банальных распрей из-за парня?       Фиолетовые губы Пруденс дёрнулись — едва заметно и определённо недостаточно, чтобы принять гримасу за оскал. Она пригубила бокал с ярко-алым коктейлем.       — Разумеется, нет, — чёрные густо подведённые глаза горели злым огнём. — Даже Никки не настолько хорош.       — Я бы обиделся, — подала голос причина нашего спора, — но наблюдать за вашим единением почти так же увлекательно, как и за вашими перепалками.       Эмброуз, вырвавшись из музыкального дурмана, заливисто рассмеялся.       Подобные посиделки настолько быстро стали неотъемлемой частью рутины, что я и сама не заметила, когда всё изменилось. В один момент я с тоской отсчитывала дни недели, мечтая поскорее вернуться домой, к своей мягкой постели, вкусной еде и смертным друзьям, а в другой — легко отказывалась от всего этого и оставалась в Академии на выходные, несмотря на жёсткую койку и отвратительные обеды.       Быстро подсчитав, я с удивлением поняла, что больше недели не появлялась дома. А с ребятами не виделась и того дольше. Хорошее настроение разбавила едкая порция вины.       Эмброуз и Ник о чём-то оживлённо переговаривались через стол, прерываемые едкими комментариями Пруденс, но у меня не было ни малейшего желания к ним прислушиваться. Глухие удары барабанов странным образом сочетались с ударами сердца.       По факту, напомнила я себе, я не единственная, у кого не оставалось времени на еженедельные встречи: Роз занята постановкой, Тэо — баскетболом, у Харви работа на ненавистных шахтах. А у меня учёба — чертовски много учёбы. Одна только сакральная геометрия была основополагающей, как правописание, и лёгкой, как ядерная физика. И это лишь один из десятка предметов, которые я намеревалась изучить в совершенстве.       В редких встречах нет ничего ужасного. Мы всегда сможем собраться на следующих выходных.       Я решительно отогнала чувство вины.       Сейчас я здесь — с любимым кузеном, обаятельным Ником и раздражающей Пруденс, и всё, что существовало за переделами нашего столика, не имело никакого значения. Смертный мир всегда дождётся меня, а вот магический ежесекундно горел, как амбар с сеном, и любой момент мог стать последним. Я очередной раз пообещала себе, что уйду, как только от него останется лишь пепел и сажа.       — …никак не усвоят, — игривый голос Эмброуза поприветствовал меня в пылающем настоящем. Кузен неспешно поглаживал обнажённую ногу Пруденс, перекинутую через его колени, пока Агата и Доркас старательно массировали ему плечи. — Все Спеллманы — психи.       — Спеллманы не психи! — от собственной горячности я едва не опрокинула бокал, который сжимала в руке. К счастью, абсента в нём не осталось. Вспомнив семейные предания, я добавила уже спокойнее: — Мы просто… эксцентричны.       Эмброуз рассмеялся, беспечно откидывалась на спинку дивана. Проворные пальцы Агаты и Доркас тотчас запутались в его тёмных волосах.       — Ну да, — всё ещё посмеиваясь, сказал кузен. Чёрные глаза задорно сверкнули. — Особенно наша тётушка Ива, развлекающаяся тем, что до сих пор голышом летает на метле и лишает коров молока. И не только коров.       — А как насчёт дедушки Бенджамина, призвавшего шторм и потопившего Непобедимую Армаду?       Он презрительно фыркнул.       — Ты про того дедушку, детей которого факелами и вилами гнали потомки тех, кому он принёс победу? Действительно, велико достижение. А вот тётя Фрэнки ещё куда ни шло.       Настала моя очередь фыркать.       — Ага, та самая тётя, чьи мужья и жёны отправляются в нижнее царство аккурат после свадьбы.       — И каким же образом она это устраивает? — уточнила Пруденс, заметно оживившись, и прошлась острыми когтями по обнажённой груди Эмброуза. На тёмной коже проступили ярко-красные полосы. Мне вдруг вспомнились её слова о том, что она намеревается стать вдовой — как можно скорее после свадьбы.       — Таким, что ни один ведьмин суд так и не признал её виновной, — подмигнул кузен и поморщился: не то от боли, не от от удовольствия. Вероятное — от всего сразу.       Пруденс деловито кивнула:       — Мудрая женщина.       Я только закатила глаза на сатанинские нравы, судорожно пытаясь вспомнить хоть одного родственника, в чьих поступках было больше эксцентричности, чем психоза. Тщетно.       — А как насчёт Рэймонда Спеллмана? — подал голос Ник, неспешно покачивая остатки напитка в гранёном бокале. Мягкие чёрные глаза смотрели прямо на меня, на губах играла загадочная полуулыбка, говорящая, что он знал секрет и делился им со мной. — Один из прошлых директоров Академии.       — Тот самый, который ввёл традицию брать на воспитание сирот, — легко закончила я, вернув ему улыбку, и победно посмотрела на Эмброуза. — Что скажешь, кузен, по-твоему, он тоже псих?       — Конечно, — фыркнул он, — как и все Спеллманы. Конкретно этот, если мне не изменяет память, отличился ещё и тем, что проложил скрытые туннели от Академии до нашего дома.       — Это просто слухи, — возразил Ник, одним глотком допивая напиток. Хрустальный бокал со звоном опустился на столик. — Горстка упоминаний в дневниках современников, основанных на слухах, и ни одного доказательства.       — В доме тоже пусто, — признался Эмброуз. — Уж я искал, можешь мне поверить, но слухи не появляются на ровном месте, говоря…       Впервые за вечер мы с Пруденс оказались на одной волне, синхронно закатив глаза.       Эмброуз и Ник, пожалуй, самые умные, кого я когда-либо встречала, их энциклопедические знания вытаскивали меня из передряг чаще, чем позволяла сознаться гордость. По отдельности они были просто неоценимы, но стоило им сцепиться языками — и обыденный разговор оборачивался какой-то заумной телевикториной с обилием терминов, магических справок и исторических отсылок.       Вечную игру «кто умнее» прервал учтивый голос Дориана, как всегда появившегося словно из ниоткуда:       — Бесконечно жаль прерывать столь жаркий диспут, но Тёмный Повелитель был непреклонен в своём желании сделать комплимент. — Он поставил на столик четыре высоких бокала, из которых густыми клубами валил пар. — Для ведьмы, сумевшей призвать Адский Огонь, и тех, чьим обществом она наслаждается.       Эмброуз первым справился с удивлением и поднял бокал:       — За мою любимую кузину. Да осветит Утренняя Звезда Тропу, по которой тебе суждено пройти.