Нечестивый Бал
10 декабря 2020 г., 16:03
7 марта
— Братья и сёстры, — глухие, словно из колодца, слова Антипапы разлетелись по величественному залу, — дети Лилит и верные последователи Тёмного Повелителя. Нас собрал здесь нечестивый случай, несомненно, дарованный им в его безграничной жадности и бескрайней мудрости. Со всех сторон послышался одобрительный гомон. Сердце бешено забилось — я предвкушала восхождение на помост прямиком под ядовитыми взглядами многочисленных гостей. Стоящая рядом Зельда нашла мою ладонь, утонувшую в пышных слоях золотого платья, и крепко сжала — редкий порыв нескрываемой гордости и почти материнской нежности. Хильда, суетливо переступавшая с ноги на ногу, обменялась восторженным взглядом с Эмброузом. Лучшие ведьмы и чернокнижники, наполнявшие пятиугольный зал, оживились, пылая азартом. В этот раз ничто не затрудняло дыхание и не тормозило ход времени — напротив, воздух полнился кислородом, подгоняя стрелки часов, и вызывал головокружительную эйфорию. Тело, отзываясь на беззвучные ритмы, подрагивало, стремясь сорваться в пляс. Каменные стены Академии гудели, как пчелиный рой, охраняя своё бесценное сокровище — Антипапу. Даже я не могла не признать силу, исходившую от Наместника Тёмного Повелителя. — Семья Спеллманов всегда отличалась свободомыслием и непокорностью — любимыми качествами нашего Повелителя, — продолжил Антипапа. — И когда его верные последователи переживали тяжкие времена, он в своей несравнимой щедрости ниспослал им нечестивый дар: Адский Огонь с его выжигающей мощью присмирел в руках дочери этой великой семьи, юной Сабрины Спеллман. Антипапа протянул мне сухую ладонь, помогая подняться на помост. Властная хватка не ослабла, даже когда я заняла место рядом с ним. Рука, попавшая в живой капкан, горела от исходившей от него силы. В сравнении с касанием Тёмного Повелителя в ночь, когда он распорол мою ладонь и забрал мою душу, этот огонь скорее напоминал безобидное пламя свечи, чем что-то по-настоящему опасное. Я всё чаще начинала сомневаться, могло ли хоть что-то причинить мне вред. — Используй данные тебе дары мудро, дитя, — бесцветный голос Антипапы ударился о холодные стены и обжёг, словно лавовые брызги. Серые глаза казались истёртыми, как затасканное платье, морщины-кратеры — как никогда глубокими. — И помни: у Тёмного Повелителя всегда есть великий план и нечестивая цель, и ты, сдаётся мне, сыграешь не последнюю роль в их осуществлении. И, не дав опомниться, провозгласил — непривычно громко и чётко: — Да здравствует Сабрина Спеллман, четвёртая ведьма, сумевшая призвать Адский Огонь! Заряженный воздух сотрясли овации и одобрительные свистки. Время крутанулось заведённым волчком, наотмашь ударив в голову. Магия, наполнявшая зал, словно огромную чашу, зашуршала — и подхватила меня океанской волной, словно хотела вознести под самый нос Ложного Бога. Впервые в жизни я почувствовала себя на своём месте. Зельда изящно выудила платок из тёмно-фиолетового платья и незаметно утёрла скупую слезу; Хильда и не пыталась скрыть ни мокрых щёк, ни сияющих глаз, едва ли не подпрыгивая на месте, от чего пышная юбка колыхалась, как зеленеющее море. Ухмылка Эмброуза была широкой, свистки и выкрики — громкими, а от энергичных хлопков у него наверняка останутся красные следы на ладонях. В ушах стоял непроходимый гул. Перед глазами мелькали сотни незнакомых лиц. Среди беснующейся толпы показался Ник — элегантный, с идеально уложенными волосами и глазами, лучащимися восхищением, — и Пруденс, едва заметно отсалютовавшая мне бокалом. По телу прошёлся знакомый разряд, во рту появился привкус пепла. Дыхание перехватило, как во время мёртвой петли на метле. Всеобщий восторг кружил голову похлеще абсента, унося здравый смысл, и всё больше возвышал меня над всеми — смертными и бессмертными, мирами и богами. Сердце замерло — и помчалось галопом. Мгновение паники растворилось в уверенности. Именно так всё и должно быть. Они должны проливать кровь с моим именем на губах, бросать мне под ноги свои запятнанные души и возносить молитвы в мою честь. Должны любить меня каждой клеточкой своих ничтожных тел. Час за часом, век за веком — пока само время не иссякнет, пока я не развею его последние крупицы по ветру и не решу создать что-то новое, что-то лучшее. Идеальный, совершенный мир, в котором все колени будут преклоняться лишь мне. Мир, в котором я буду незаменимой… — И ты будешь, — звериный рык заморозил кипящую кровь. Я повернулась к Антипапе, по-прежнему сжимавшему мою руку, но вместо испещрённого кратерами лица увидела козлиную морду. Клубы пара вырывались из широких ноздрей, обжигая оголённые ключицы. Жёсткое копыто заменило сухую ладонь. В нос ударил едкий запах серы и гари. Качавший меня океан застыл. — Ты сможешь иметь всё, что пожелаешь, — целую вечность и даже больше. Осталось совсем немного. Голос сковал первобытный страх. С самого рождения в ведьм и чернокнижников закладывали раболепный ужас перед Тёмным Повелителем — перед его нечеловеческой жестокостью и абсолютной безжалостностью. Поколениями нас учили бояться его, так же как смертные боялись густых лесов и безлюдных улиц — безотчётно и всеобъемлюще, с полным осознанием того, что скрытое во мраке способно легко оборвать их хрупкие жизни. И, в отличие от смертных, наши страхи имели физическое воплощение. Обернувшись к беснующейся толпе, я поняла, что они по-прежнему чествовали меня и Антипапу, не видя… — Сабрина! — резкий голос Зельды вырвал меня из оцепенения. Я моргнула — и волна, вознёсшая меня до самых небес, с грохотом обрушилась и сбросила меня на землю, пробив её до самого Ада. Оголённые ключицы горели, несмотря на нетронутую кожу. В носу по-прежнему стоял запах серы и гари. Антипапа властно сжал мою ладонь, прежде чем позволил Зельде увести меня с помоста. — Что с тобой, племянница? Не замечала за тобой боязни сцены. В строгом тоне чувствовалось неподдельное беспокойство. Иллюзорный вакуум испарился, словно морок, и со всех сторон нахлынули голоса — звонкие и глухие, шепчущие и рычащие, растворяющиеся друг в друге и ускользавшие, как мутные видения будущего. Я чувствовала себя воздушным змеем, мечущимся в потоках ветра, и изо всех сил цеплялась за непоколебимую тётушку, уводящую меня от столпотворения. Где-то вдалеке заиграла музыка. — Сабрина? Сатаны ради, не молчи, как Эдвард, скажи хоть что-то! — Я… От необходимости отвечать избавил последний человек, от которого я ожидала спасения. — Сестра Зельда, мой отец требует вашего незамедлительного присутствия. Кажется, это касается его нечестивости, — учтиво произнесла выплывшая из толпы Пруденс. В длинном, тугом, как перчатка, платье она походила на горький шоколад, опущенный в свернувшуюся кровь. — Я составлю компанию Сабрине. В руках у неё было два бокала, до краёв наполненных чем-то ярко-красным и тягучим. Зельда колебалась не больше секунды. Ободряюще сжав моё плечо, она двинулась в сторону Блэквуда и Антипапы. Один из бокалов оказался в моих онемевших пальцах. — Ты будто с десяток ангелов увидела, — отбросив показную учтивость, сообщила Пруденс и склонила голову набок, разглядывая меня. Длинные усыпанные крупными рубинами серьги мягко коснулись оголённого плеча. Подарок какого-то шейха, заторможенно вспомнила я, одни из любимых в обширной коллекции Зельды. Помутневшая реальность начала принимать очертания. Сделав осторожный глоток, я скривилась: вязкий, как патока, сладко-солёный коктейль оказался просто отвратительным на вкус. Одним махом я осушила половину бокала. Пригубив собственный напиток, Пруденс продолжила, не скрывая превосходства в голосе: — Ничего удивительного: большинство теряются, оказываясь рядом с кем-то столь могущественным, как Антипапа. Чтобы вынести бремя власти и силы, нужно быть выкованным из особого сплава, полукровка. Я закатила глаза, чувствуя, как с каждым острым словом реальность начинает всё больше устаканиваться, а иллюзия — иметь всё меньше влияния. Что, чёрт возьми, это было?! Хильда предупреждала о подобном, но чем были его слова — приказом, обещанием или предостережением? И, что важнее, какие у них будут последствия? Гомон голосов больше не обрушивался со всех сторон, сбивая ориентиры, но даже мерзкий коктейль не смог перебить привкус серы, застывший на языке. Казалось, им пропиталась каждая клеточка тела. Я коснулась ключиц, убеждаясь, что на них по-прежнему нет ожогов, и вдруг вспомнила слова Наместника в начале вечера. — Почему Антипапа назвал нас детьми Лилит? Насмешливый, чуть покровительственный взгляд Пруденс — тот самый, что появлялся каждый раз, когда я удивлялась всем известным традициям, отрицала основополагающие истины или игнорировала обычаи колдовского мира, — вызвал знакомую волну раздражения. Отлично. Хлёсткие комментарии выполняли ту же функцию, что и ужасный коктейль, — давали удивительно твёрдое ощущение реальности происходящего. Кто бы мог подумать, что я почти не пожалею, что взяла её с собой? Выдержав паузу, Пруденс снизошла до пояснения: — Согласно древним писаниям, сбежав из Рая, Лилит скиталась по бесплодной пустыне, выживая лишь благодаря силе и знаниям, который Ложный Бог назвал запретными. Встретив Люцифера, она начала разносить их, словно чуму, и те немногие, кто сумел совладать с силой, обрели способность колдовать. Разумеется, женщины куда лучше справлялись с таким могуществом, но и мужчины смогли приспособиться. В конечном счёте. Чёрные глаза горели неподдельной гордостью; последние слова отдавали привкусом пепла. — Они — её дети, появившиеся задолго до того, как она спустилась в недры Ада и прославилась как матерь демонов. И как заботливая мать Лилит показала первобытным ведьмам и чернокнижникам силу и мощь, которые даровал Тёмный Повелитель. Она научила поклоняться ему, и они стали первыми, кто вписал свои имена в Книгу Зверя. — Давай-ка ещё раз, — уточнила я, допив остатки ярко-красного коктейля. — Лилит, самая первая и самая непокорная женщина в истории, сказала своим детям продать души Сатане? Вид у Пруденс был такой, словно на вопрос «Сколько будет два плюс два?» я ответила «Пять». С тем, что мы берём начало от небольшой кучки ведьм и чернокнижников и, соответственно, все в какой-то мере являемся родственниками, я ещё могла смириться. В конце концов, большинство смертных вообще уверены, что произошли от двоих людей. Но Лилит — та, что бесстрашно бросила вызов Ложному Богу и сбежала из-под его гнёта задолго до того, как на это решился Люцифер; та, что предпочла изгнание подчинению и создала саму магию, — так просто отдала своих детей на закланье, словно каких-то жертвенных барашков? Это неприятное разочарование. — Лилит показала им путь к власти, — горячо возразила Пруденс. — Указала на того, кто дал им эту власть и кто позволил пользоваться ею в полной мере, не ограничиваясь и не сдерживая свои низменные порывы. Она позаботилась об их будущем, — её голос дрогнул, — прежде чем скрыться в адских глубинах, чтобы целую вечность наслаждаться их нечестивым союзом. Разговор, грозивший перерасти в очередной спор, оборвал бархатный голос, не позволив напомнить ей обо всех случаях, когда Тёмный Повелитель «заботился» о нас: — Говоря о нечестивых союзах, — Ник обворожительно улыбнулся, ловко удерживая три наполненных до краёв бокала и без труда вызывая нечестивые мысли. — Увидеть вас двоих вместе… неожиданно. Но бесспорно интригующе. Избавившись от опустевших фужеров, мы забрали у него по напитку — зелёный абсент для меня и та вязкая, солёно-сладкая жижа для Пруденс. В руке Ника остался гранёный стакан с виски. — Сабрине была нужна достойная пара для Нечестивого Бала. И, как оказалось, хороший учитель нечестивого писания, — снисходительно пояснила Пруденс и, сделав аккуратный глоток, удовлетворённо прикрыла глаза. Тёмные губы растянулись в усмешке. — Она буквально умоляла меня пойти с ней. Я едва не подавилась абсентом. Почти не сожаление, что я всё же поддалась на сомнительный шантаж и слабо завуалированные угрозы, окончательно рассеялось. О чём я только думала? — Уверен, ты была лучшим выбором, — чересчур понимающие кивнул Ник, поигрывая янтарным напитком в бокале. В чёрных глазах плясали настоящие бесы. — Ты ведь известна своим милосердием и добротой к окружающим, Пру. — Осторожнее, Никки, — её усмешка стала острой, голос — слаще миндального печенья. — Разве хозяйка разрешала тебе подать голос? Кто знает, когда наша невинная полукровка решит затянуть удавку на твоей шее. Снова. — Единственная шея, Пруденс, на которой я хочу затянуть удавку, — твоя. — И никакого отрицания в её наличии на шее Никки? — она изогнула тонкую бровь в поддельном изумлении. Острый коготь постукивал по хрустальному бокалу. — Как знать, может, из тебя и вправду выйдет полноценная ведьма. — И, не дожидаясь ответа, круто развернулась и двинулась в сторону столов с закусками, собравших несколько десятков чернокнижников. Тёмно-алое, тугое, как перчатка, платье быстро слилось с пёстрой толпой. — Назвать Пруденс доброй и милосердной в одном предложении? — я покачала головой в показном опасении и, не сдержавшись, ухмыльнулась. Платиновая прядь вырвалась из высокой причёски, упав на глаза. — Тебе не сносить головы, Скрэтч. Ник беспечно пожал плечами. — Какой интерес от жизни, если в ней нет здоровой доли риска? — Я бы не назвала что-либо, связанное с Пруденс, «здоровым». — Многие могут сказать то же и о тебе, — приблизившись, доверительным полушёпотом сообщил Ник, обдавая меня тёплым дыханием с привкусом виски. Широкая ладонь потянулась к выпавшей пряди и аккуратно вернула её в клюв тяжёлой заколки в форме буревестника — семейной реликвии, десятилетиями пылившейся в сундуке. — Но ты более чем стоишь любого риска, Спеллман. На его губах блуждала игривая полуулыбка, совершенно не вяжущаяся со слишком серьёзным взглядом. Отстранившись, Ник галантно протянул руку: — Потанцуем? Дав себе секунду на размышления и ещё пять, чтобы помучить его, я неспешно кивнула, и мы плавно влились в нестройные ряды танцующих. Горячие ладони привычно устроились на моей талии — как никогда тонкой благодаря корсету, туго затянутому безжалостными в своей любви тётушками, — пока я мягко перебирала тёмные пряди на его затылке. Вопреки повседневной небрежности — аккуратно уложенные, волосок в волоску, совсем как в день нашего знакомства. Я импульсивно прошлась по ним пальцами, разрушая образ холёного чернокнижника, и ребячески улыбнулась. Ник только закатил глаза, бормоча что-то о моём сумасбродстве, и втянул меня в глубокий, чувственный поцелуй с привкусом виски. Умелый язык мягко прошёлся по губам, соблазняя обещаниями чего-то большего, и плавно скользнул внутрь. Я судорожно выдохнула, чувствуя, как он крепче обхватил меня, — многообещающий намёк на не менее яркое продолжение. — Я рад, что мы встретились, — чуть отстранившись, хрипло прошептал Ник, нежно соединил наши лбы и прижал меня сильнее, словно хотел раствориться. По телу пронеслась новая волна сладостного предвкушения. — Я тоже, — так же тихо ответила я, глубоко вдохнула запах горьких трав и горящих костров и затянула его в очередной поцелуй — со вкусом абсента и виски и без намёка на патоку. Искусные губы и шумная музыка, игравшая на задворках сознания, всё дальше уносили от невнятных пророчеств и обожжённых ключиц. Я растворялась в горячих руках, не думая ни о завтрашнем дне, ни о следующей секунде. Ник уверенно кружил нас в быстром танце, взяв на себя большую часть моего скудного веса, и не переступал тонкую грань, за которой я бы ощущала себя куском яркой ткани в руках позера-тореадора. Вместо этого я чувствовала себя невероятно лёгкой, свободной и совершенно защищённой — Ник никогда не позволит мне упасть. Целый мир сжался до наших синхронных движений и гулкого шума — музыки, колких реплик и воздаяниям хвалы Сатане. Как ни странно, но Ник почти не выделялся на фоне других чернокнижников: тот же безупречный чёрный смокинг, элегантная бабочка и сверкающие запонки на манжетах белоснежной рубашки. Подобного стиля не придерживались лишь Антипапа, отец Блэквуд и ещё несколько незнакомых мужчин, облачённых в традиционные рясы нечестивых служителей. И конечно же Эмброуз — золотой пиджак на голое тело делал его похожим на шоколадное пирожное, посыпанное миндальной крошкой. Судя по окружавшей его компании, сатанисты были теми ещё сладкоежками. Совсем иначе дела обстояли с ведьмами. Платья — едва прикрывавшие бёдра и тяжёлыми шлейфами волочившиеся по полу, наглухо закрывавшие грудь и не оставлявшие места для полёта фантазии, — сменяли друг друга в бешеном ритме, не позволяя подолгу задерживаться на одном. Густо-бордовые, как благородный портвейн, и кроваво-красные, как свежая кровь, иссиня-чёрные, как беззвёздное небо, и тёмно-зелёные, как мох, поросший на старой могиле, — мелькали перед глазами, словно обезумевший калейдоскоп. Горячая энергия, стремительно заполнявшая зал, сулила выход терзавшему их безумию. — Приятно видеть, что дочь Эдварда Спеллмана идёт по стопам своего знаменитого отца. И отличается столь же мудрым выбором партнёров, — с заметным акцентом произнесла незнакомка, вынуждая нас прервать танец. Остановившись на Нике, её раскосые жёлтые глаза плотоядно сверкнули. — Для меня будет огромной честью разделить танец с той, что сумела обуздать Адский Огонь. — На тонкой оливковой руке колыхнулись тяжёлые браслеты. Я удивилась, но приглашение приняла. — Вы знали моего отца? — спросила я, беззастенчиво разглядывая женщину и, в особенности — её платье. Тончайший батист колыхался при малейшем движении, от чего изображенные на нём Лилит и Люцифер, придававшиеся неистовому совокуплению, двигались, словно живые. Откровенные картины заставили покраснеть, но не позволили отвести взгляд. Осознание, что под полупрозрачной тканью ничего нет, только сильнее разожгло пылающие щёки. Ведьма улыбнулась, кладя руки на затянутую в тугой корсет талию, и легко подстроилась под заданный мною ритм. Было в ней что-то смутно знакомое, как из давно забытого сна, — в равной мере тревожного и успокаивающего. — Не лично. Хоть он и наделал немало шуму, по-настоящему я заинтересовалась им именно из-за тебя и того переполоха, что ты устроила. Полуведьма и полусмертная, живое доказательство его веры в спокойное сосуществование двух миров, — в тягучем голосе слышалась насмешка. — По-вашему, он ошибался? Думаете, мы не сможем жить вместе, как равные? — резко спросила я, впиваясь в неё взглядом, и сбилась с ритма. Запнувшись, я пропустила замысловатое движение и потянула нас вниз, прямиком на каменный пол, под ноги беснующимся танцорам. Ведьма ловко подхватила заминку, выровняла и вернула нас в прежний ритм быстрее, чем я успела запаниковать. Её желтые глаза сверкали, как у тигра, учуявшего очередную добычу. — Отчего же? — из-за сильного акцента слова прозвучали размеренно, как старинная колыбельная. — Твоё существование красноречиво доказывает, что это более чем возможно. Напротив, я проделала немалый путь, чтобы лично узнать о его манифесте и догмах, прописанных в нём. Как по мне, его обнародование станет настоящей революцией в нашем мире. — Манифесте? Кивнув, она развернула нас в очередном замысловатом па, ровно в такт быстрой музыке, и прижалась ко мне со спины. Тонкое платье едва слышно зашуршало, нарисованная рука Люцифера собственнически коснулась моего бедра, почти обжигая. В горле появился ком. — О да, — тёплое дыхание щекотало шею, касалось обожжённых ключиц, — та грандиозная работа, над которой он трудился в последние годы. Разве ты не собираешься представить манифест Антипапе? Продолжить работу своего отца? — Я даже не знала о его существовании, — собственный голос прозвучал чуждо, словно говорило сердце, зажатое в тисках неловкости и нарастающей паники. Нахмурившись, я тряхнула головой, отгоняя наваждение, и почувствовала тяжесть буревестника, примостившегося в волосах. Я — Спеллман, мы не тонем в бурях, а создаём их. — Что в нём такого революционного? Мягкий смешок за спиной вызвал знакомую волну раздражения. — Откуда же мне знать, дитя. — Обманчиво тонкие руки, твёрдо удерживавшие меня за талию, ослабли, позволив развернуться. На лице ведьмы играла мягкая, успокаивающая улыбка. — Мне лишь известно, что в тот роковой день он намеревался зачитать манифест Антипапе. — Вот почему мы летели в Ватикан. Ведьма кивнула, заметно расслабившись после моих слов. Раскосые глаза больше не напоминали о вышедшем на охоту хищнике, движения, властно направлявшие нас в танце, стали почти нежными. — Полагаю, что так, но раз тебе ничего об этом неизвестно, выходит, его рукописи покоятся под тоннами воды, на самом дне океана, — она тяжело вздохнула: нарисованный коготь Люцифера прошёлся по обнажённой груди, оставляя красный след. — Что ж, видимо, не всем революциям суждено состояться. Впервые за танец я по-настоящему вгляделась в мягкие черты её лица. Ощущение, что мы уже встречались, стало настойчивее. Незнакомка неуловимо напоминала мне кого-то, но стоило приблизиться к мысли кого — как та пугливо ускользала, не позволяя заметить даже свою тень. Какие-то чары? Я быстро отбросила эту идею. Вероятно, виной всему духота и слишком большое количество выпитых бокалов. Поблагодарив за танец, она вернулась к резвящимся ведьмам и чернокнижникам — оживавшие на платье рисунки выделяли её даже среди этого безумствовавшего калейдоскопа. На мгновение даже почудилось, что Люцифер непристойные касался Люцифера саму женщину, а вовсе не нарисованной Лилит. Лишь когда она окончательно растворилась в пёстрой толпе, я поняла, что так и не спросила её имени.* * *
Воздух был горячим и влажным, как пар над горячими источниками. Я давно потеряла счёт танцев и партнёров, сменявших друг друга быстрее, чем двигались секундные стрелки, нескончаемых потоков сравнений с отцом и выпитых бокалов, появлявшихся в руках, словно по волшебству. Тело гудело, не чувствуя изнеможённых мышц и не требуя отдыха, пожирая кружащую в воздухе магию, как голодающий во время пира, и то и дело норовило сорваться в пляс. Дикие горловые напевы под ритмичные удары обтянутых крепкой кожей барабанов плавно сменялись игривыми переливами золотых арф и мелодиями смертных и бессмертных классиков. Порой я терялась, не понимая, где нахожусь — на опушке старинного леса, танцуя у пылающего костра, или под величественными каменными сводами, возведёнными человеческими руками. Неизменными оставались лишь духота, ненасытная жажда движения и треск магии, стеклянной крошкой оседавшей на зубах. Но ни эйфория, кружившая голову похлеще алкоголя, ни вереница бесчисленных ведьм и чернокнижников, предававшихся нечестивым безумствам, не смогли вытеснить из памяти слова незнакомки с жёлтыми глазами. Что столь революционного отец мог написать в своём манифесте? И есть ли способ его достать? Если магия может вернуть человека из мёртвых, то выудить со дна океана несколько тетрадей не должно быть чем-то невозможным. Я сделала мысленную пометку разузнать об этом у Ника или Эмброуза. Отклонив очередное приглашение на танец — кажется, от одного из послушников, — я вырвалась из зыбучего центра зала и двинулась в один из его остроконечных углов. Каменные стены Академии славились способностью сохранять пробирающий до костей холод даже в самые жаркие дни. Прислонившись к жёсткой кладке, приятно холодившей оголённые лопатки, я стала высматривать знакомые лица. Даже при желании не заметить Эмброуза было сложно — он практически оккупировал столы с закусками. Вокруг толпилась по меньшей мере чёртова дюжина явно заинтересованных в нём чернокнижников. Кузен умудрялся флиртовать с каждым и, не теряя белозубой улыбки, отправлял в рот всё новые и новые лакомства. Я постаралась не зацикливаться на том, что даже в такой многочисленной компании его внимания с лихвой хватало на Пруденс — чересчур довольную, на мой вкус. В относительной уединённости диванчика, расшитого золотой нитью и украшенного позолоченными ножками, Зельда вела светскую беседу с Антипапой — явно довольным такой компанией. Ошивавшийся неподалёку Блэквуд, тщетно скрывая недовольство, беспокойно крутил трость с заячьим набалдашником и нехотя обменивался фразами с многочисленными гостями. Даже Хильда нашла собеседницу в лице пожилой ведьмы и, судя по бурным жестам и отсутствию взаимных сглазов, была более чем рада её обществу. Ник нашёлся последним, в компании одного из тех чернокнижников, облачённых в рясы нечестивых служителей, посреди явно неловкого для него разговора. Поймав мой взгляд, он облегчённо улыбнулся, что-то шепнул пожилому мужчине и, когда тот рассмеялся и хлопнул его по плечу, двинулся ко мне. — Скажи, что хочешь сбежать отсюда так же сильно, как я? — едва подойдя, спросил Ник. Я не задумываясь кивнула, сцепила наши пальцы в замок и позволила увести себя из душного, переполненного людьми зала. Ник уверенно маневрировал по заковыристым коридорам и крутым лестницам Академии, петляя, словно за нами гналась стая адских гончих, и умело избегал столкновений со студентами, решившимися нарушить комендантский час — первый за добрую сотню лет. Чем выше мы поднимались, тем легче становился воздух. С каждым новым пролётом затуманенное алкоголем и духотой сознание всё сильнее прояснялось. Очередной поворот, глухая стена, в которую Ник меня практически затащил, — и мы оказались в одной из скрытых башен, разбросанных по Академии. В небольшой пятиугольной комнатке не было ничего, кроме каменной руки с потухшей свечой, широкого подоконника и огромного оконного проёма без стекла. На тёмном небе редко проглядывались звёзды, подчёркивая наливавшуюся луну. Сложно представить большее клише, но уединённая башня до странного подходит Нику. — Ты нашёл это место, когда прятался от толпы поклонников? — не удержалась я, забираясь с ногами на холодный подоконник, и с любопытством выглянула наружу. Темнота, накинутая, как пуховое одеяло, не давала толком разглядеть, что находится внизу, но судя по сцепленным кронам деревьев — высота здесь немалая. Гораздо выше, чем Академия кажется со стороны. — Какой здесь этаж? Ник пожал плечами, небрежно сбрасывая чёрный пиджак. — Никогда не задумывался. — Он снял бабочку, расстегнул слабо поблескивающие в полумраке запонки и закатал рукава белоснежной рубашки. Рука в стене превратилась в импровизированную вешалку. — Из всех башен Академии эта — самая высокая. И нет, я нашёл её вскоре после того, как попал сюда. Поклонники появились несколько позже. Я фыркнула — от его самоуверенного тона, игривого подмигивания и немного смущения. Из-под распахнутой рубашки показалась смуглая кожа — совсем немного в сравнении с Эмброузом, но то Эмброуз, а это — Ник! Если он и знал причину моего беспокойного ёрзанья, то никак не подал виду. — Это было что-то вроде вызова самому себе, попытки преодолеть страх, — продолжил Ник, забираясь ко мне на подоконник. Рассеянно взлохматив густые волосы, он вернул им привычный небрежный вид и выглядел несколько смущённым своим признанием. — После жизни в лесу среди камней и травы идея оказаться на такой высоте была… — Пугающей? Ник стыдливо кивнул. — Я этого почти не помню, но в детстве у меня были ужасные кошмары — о крушении, криках, падении. Эмброуз каждый день плёл ловцы снов, чтобы я могла спать по ночам. До сих пор не знаю, почему папа переместил с падающего самолёта меня, но не смог спасти маму и не спасся сам, но колесо обозрения — мой наименее любимый аттракцион. Чёрные глаза Ника расширились в понимании. — Я этого не знал, — искренне сказал он. — Нам не обязательно здесь оставаться, в Академии сотня мест, где можно побыть наедине. — Горячая ладонь накрыла мою, согревая замёрзшие пальцы. — Мы можем уйти отсюда. — Всё в порядке, — заверила я, мягко сжимая смуглую ладонь. — С тобой мне не страшно. На утончённом лице Ника отразилась странная смесь из радости, удивления и небольшой доли вины — чувства, проскальзывавшего на нём всё чаще. Судя по всему, он так и не смог простить себя за ложь об Амалии, и эта вина была настолько сильной, что пробивала даже его безупречный фасад. Я бы соврала, сказав, что это не льстило моему самолюбию. — К тому же, — игриво добавила я, манерно поправляя тяжёлого буревестника, примостившегося в волосах, — ты слишком умён, чтобы сбросить меня с этой башни, когда внизу празднуют Нечестивый Бал в мою честь. Ник чуть улыбнулся. — Я бы не стал так рисковать. Вина на его лице неторопливо погасла, словно звёзды перед рассветом, и Ник отпустил мою руку, расслабленно откидываясь на каменную стену, и устало прикрыл глаза. Прохладная башня погрузилась в умиротворённую тишину. Каменный подоконник оказался достаточно широким, чтобы без труда сидеть на нём, но недостаточно длинным, чтобы делать это вдвоём. Мы ёрзали, то и дело неловко задевая друг друга. Наконец Ник привычно подхватил мои ноги и уложил себе на колени, мягко поглаживая обнажённые щиколотки. Золотые туфли с тихим стуком упали на ледяной пол. Горячая ладонь лениво заскользила по коже, запуская целую стаю огненных мурашек, прытко пробиравшихся под платье — по тонким икрам, острым коленям, мягким бёдрам и дальше, выше. Дрожь, волнами прошедшая по телу, не имела ничего общего с магией или холодом. — Ты так и не рассказал почему тебе не нужно приглашение на Бал, — напомнила я, нарушая обволакивающую тишину. Слабая попытка избавиться от нарастающего напряжения. Не то чтобы оно вызывало дискомфорт, скорее, наоборот — Ник возбуждал, обострял чувствительность кожи, горящей под его касаниями, и напоминал о том, о чём я старалась не думать после неудавшихся Луперкалий. Низ живота тянуло от сладкой истомы. В сочетании с остаточной эйфорией и количеством выпитого во время танцев происходящее грозило перерасти в нечто большее, чем невинный разговор. Гораздо большее. — А ты и не спрашивала. — Теперь спрашиваю. Ник лениво приоткрыл глаза, растягивая губы в довольной ухмылке. В этот раз он точно понял причину, стоявшую за моей реакцией. Я пнула его, плотнее сжимая колени, и даже не подумала сбросить самовольно скользившие по щиколоткам ладони. — Скрэтчи — один из старинных родов, как и Спеллман, уходящий корнями во времена падения Люцифера. Со всеми вытекающими привилегиями. Фамилия Скрэтч и раньше казалась знакомой, но только сейчас я попыталась связать её с кем-то, кроме Ника. — Мой отец был Первосвященником одного из ковенов Старого Света, — продолжил он. Ладонь, словно жившая собственной жизнью, неспешно поглаживала нежную кожу, пока взгляд чёрных глаз с каждым словом становился всё более задумчивым. — Мужчина, с которым я разговаривал, — отец Грей, его преемник. По его словам, он просто не мог не отметить моё поразительное сходство с отцом. Слова вышли немного резкими, острыми по краям и напоминали скорее открытую рану, нежели затаённую гордость. Поколебавшись, я решила не ковыряться в ней, сосредоточившись на том, что так удачно подкинула память. — Я думала, что слышала твою фамилию только в легендах смертных, но о Скрэтчах рассказывала и тётя Зи, — чересчур воодушевлённо произнесла я, лишь бы перевести тему и прогнать это выражение с его лица. — Скрэтчи — старинные глашатаи Тёмного Повелителя, в былые времена он так часто передавал через вас свою волю, что смертные его так и прозвали — мистер Скрэтч! Я самодовольно улыбнулась. Выкуси, Пруденс Найт, и оставь себе свои непрошеные советы по нечестивой истории. Глаза Ника расширились, на дне чёрных зрачков блеснули звёзды. Он поражённо покачал головой. — Не могу сказать, что не вижу в этом иронии, — смешок, сорвавшийся с сухих губ, вышел невесёлым. Я нахмурилась, но, прежде чем успела задать вопрос, Ник поспешно сменил тему: — Что произошло на помосте? Когда Антипапа представлял тебя, ты выглядела… растерянной. Не знай я тебя лучше, решил бы, что ты напугана. Даже в ужасе. Рука машинально метнулась к обнажённым ключицам. Клубы горячего пара, вырывающиеся из нечеловеческих ноздрей, оставляющие невидимые ожоги на нежной коже. Звериный рык, заморозивший кипящую кровь, жёсткое копыто и ужас, сковавший горло похлеще стальных пут. Слова, в равной мере пугающие и соблазнительные. Ты сможешь иметь всё, что пожелаешь, — целую вечность и даже больше. Осталось совсем немного. — Думаешь, у него и вправду есть на меня планы? — импульсивно спросила я, отдёргивая руку. Пауза затянулась на половину вечности, прежде чем Ник осторожно ответил: — Тёмный Повелитель никогда и ничего не делает просто так, — тщательно взвешенные слова были под стать касаниям, ставшими расчётливыми и выверенными, как ингредиенты в зелье. — Союз твоих родителей был одобрен им лично, как и твоё рождение, так что да, вероятно, у него действительно есть планы, связанные с тобой. От его раболепного смирения во мне поднялась волна чистого гнева. — А если я не хочу в них участвовать? — резко спросила я, убирая ноги с его колен и прижимая их к груди. Пышный, слоистый подол золотого платья соскользнул, обнажая край кружевного чулка, но мне было плевать. В носу стоял едкий запах серы, в ушах — беззвучие застывшего времени. Ключицы горели, как подожжённое масло. Ник упрямо пытался поймать мой взгляд. — Ты ведь знаешь, когда Тёмный Повелитель просит о чём-то — ему невозможно отказать. — Но это не значит, что нужно покорно подчиняться. — И что тогда остаётся? — пытливо спросил Ник, подаваясь вперёд. Судя по тону, вопрос давно не давал ему покоя, и по какой-то немыслимой причине он надеялся услышать ответ от меня. — Нельзя подчиняться, но и ослушаться тоже нельзя — и что тогда делать? Особенно, когда ты сам хочешь исполнить то, что он от тебя требует? Я вздрогнула, сердце бешено забилось — от страха и злости. Как он посмел произнести это? О чём только думал, оживляя мысли, которые я с таким трудом гнала от себя? Делая их такими же реальными, как нетронутая кожа, а не иллюзорными, как ожоги на ней? Когда ты сам хочешь исполнить то, что он от тебя требует, — и вправду, что тогда остаётся? Воздух набухал, как присосавшийся к плоти клещ. Ник неуловимо изменился. К звёздам, сверкавшим на дне зрачков, добавилось что-то ещё, вопрос сменился твёрдой уверенностью, сомнения — решительностью. Словно он увидел шанс — и хватался за него, как утопающий за соломинку. Во всём этом была какая-то болезненная отчаянность, от которой у меня скрутило живот. Не надо. От любых несомненно мучительных признаний и необходимости отвечать меня спас звонкий стук каблуков по каменному полу. Характерная надменность и чувство собственного достоинства были слышны даже через глухую стену и позволили без труда определить их обладательницу. Я украдкой выдохнула. Ник смотрел так, словно я знала ответы на все вопросы, но правда в том, что я даже не знала, какие из них следует задавать. — Вот вы где, — снисходительный голос Пруденс прозвучал неуместно громко в неловкой тишине, но, слава кому угодно, я ещё никогда не была так рада его слышать. — Собирайтесь, мой отец хочет сделать важное объявление. Присутствие каждого обязательно. — Он решил снять с себя нечестивые регалии и посвятить жизнь изучению Бермудского Треугольника?— осведомилась я, свешивая ноги с подоконника и надевая туфли, и, застегнув золотые ремешки на щиколотках, поправила задравшийся подол платья. Заколку тоже пришлось поправить: буревестник неприятно оттягивал пряди. — О, и забрать тебя собой? — Забавно, — усмехнулась Пруденс. — Это то, чему тебя учили в твоей смертной школе, — юмору? — Тебе бы не помешало взять пару уроков. — Жаль прерывать ваш флирт, дамы, но нас, кажется, ждут? Ник обаятельно улыбнулся и отточенным движением уложил растрёпанные волосы. Странная уверенность исчезла даже без такого мизерного усилия. Бабочка, туго обхватывающая его шею, смотрелась не хуже ошейника, а белоснежные манжеты с чёрными запонками впивались в запястья, словно кандалы. Ник был безупречен, и даже колкая Пруденс не нашла, к чему придраться. Цоканье острых каблуков эхом отдавалось от каменных стен, пока мы возвращались вниз.* * *
Воздух казался раскалённым, почти обжигая. Глаза защипало от нахлынувших паров алкоголя, яда и секса, клубившихся в переполненном зале. Слоистое платье мгновенно прилипло к телу. На зубах похрустывала магия. Чмокнув Ника и проигнорировав едкую ремарку Пруденс, я направилась к Хильде, которую заметила на другом конце остроконечного зала. За короткий путь с десяток незнакомых ведьм и чернокнижников успели сравнить меня с отцом, выразить несколько комплиментов и даже пригласить на «послебальные развлечения». До тётушки я дошла смущённой, не на шутку раздражённой и с невесть откуда взявшимся бокалом в руках. Не успели мы обменяться и парой слов, как Блэквуд, взойдя на помост, начал свою помпезную речь: — Братья и сёстры, стены нашей славной Академии не знали Нечестивого Бала не одну сотню лет, но волей Тёмного Повелителя приезд Антипапы исправил эту досадную оплошность. Как вы все знаете, он совершил столь долгое путешествие, чтобы лично узреть одну поистине особенную ведьму, которую мне посчастливилось обучать, — он хищно улыбнулся, глядя мне прямо в глаза, — Сабрину Спеллман. На лице Пруденс, словно в кривом зеркале, отразилась победная ухмылка. Приезжие ведьмы и чернокнижники проявляли сдержанный интерес, тогда как немногие члены ковена обменивались удивлёнными взглядами и не очень тихими перешёптываниями. Я сильнее стиснула наполненный бокал. — Спеллманы издавна были буревестниками нашего мира, предрекая и создавая смертоносные бури, они бесстрашно летали в их сердцах и призывали других следовать за собой. Ни для кого не секрет, что покойный Эдвард Спеллман был моим лучшим учеником. Я знаю, что Эдвард видел во мне не только мудрого и старшего наставника, но и бесконечно близкого друга, и потому следующее объявление вселяет в меня особо тёплые чувства. Блэквуд подал Зельде руку, помогая подняться на помост. Цепкая хватка не ослабла, но он нарочно поставил её немного позади, за своей спиной. Сдержанный интерес собравшихся накалялся пропорционально тому, как во мне разгорался неконтролируемый гнев. Я знала, в каком случае женщина всегда должна стоять за мужчиной. И знала каждое слово ещё до того, как они были произнесены. — Я с гордостью объявляю, что старшая сестра Эдварда, Зельда Спеллман, вскоре займёт место моей покойной жены, став новой леди Блэквуд. Антипапа окажет огромную честь, лично узаконив наш нечестивый союз. Овации утонули в оглушительном звоне разбившихся бокалов.
Примечания:
Спойлер к десятой главе «Без объявления войны»:
Все разойдутся во мнениях, Сабрина вспомнит о своих смертных друзьях и после не самого радушного приветствия примет поспешное решение. Лилит же поделится свежими сплетнями и горьким чаем, но забудет объявить о начале войны.
