Код доступа "Иерихон". Мир, что был потерян

      В размышлениях о собственной судьбе, я не заметил, как подошел вплотную к Горелому Храму. Жуткой вотчине Отца – нашего священника, который помогал советом и наставлением каждому страждущему. Храм гордо, невозмутимо и вызывающе возвышался над прочими строениями в этом районе Иерихона. Черный собор с символикой смерти на настенных плитах. Насколько я мог понять, эти символы являются воплощением текстов священных писаний, изложенных в Святом Пламени – священных писаниях об Окране и его учениях. Над огромными воротами в два человеческих роста, на которых был изображен объятый пламенем череп, горела вечным ярким пламенем чаша Окрана – неизменный символ Святой Нации и всех верующих Окрана. По периметру ворот, на цепях были подвешены черепа роев, шеков и людей. Обгорелые черепа. Если они там появились так, как я думаю, то их бывшим обладателям было крайне больно в их последние моменты жизни. Это место можно было бы спутать с обгоревшим храмом окранитов, если бы не различия в оформлении. Помимо символик смерти и пламени храм был украшен шестернями и частями скелетов. Размести такое на территории Святой Нации, и тебе бы пришлось спасать задницу от тесаков паладинов. Хотя, учитывая особенности учений Отца, подобные украшения имеют свою значимость.       Когда я вошел внутрь, в нос ударил запах сожженного топлива, различных масел и благовоний. Внутри храма было заметно светлей, чем на улице, но множество теней от колонн и чаш создавали ощущение величественности и важности обрядов, что здесь проходят. Всюду были скамьи для посетителей, пришедших на проповеди, колонны, увешанные горящими чашами и гигантский рисунок, на котором некий идеал божественного существа, вероятно, сам Окран, передавал свои знания ученикам. Причем само существо передавало не только огонь, но и чертежи, и детали машин. Подобные изображения считались на востоке ересью и карались сжиганием заживо на публике. Однако это место было особенным. Храм был также базой Огнедышащих Драконов, которые поклонялись здесь духам своего оружия. Внутреннее убранство храма напоминало смесь мастерской, молельни и арсенала. Всюду на коленях стояли сами воины-монахи и воздавали хвалы Окрану за очередной прожитый день или за возможность сжечь еще одного еретика во имя Его. Также были те, кто занимались разборкой и чисткой своих страшных орудий.       Я прошел дальше, в келью Отца. Он меня ждал. Я постучал в массивную дверь с фигурой черепа, объятого пламенем.       – Кто пришел воззвать к мудрости Окрановой в столь поздний час? – раздалось мощным, но затягивающим голосом из-за двери.       – Здорова, Отец, это я, Русс, могу войти?       – Конечно, сын мой, проходи, – позволил Отец, и я отворил дверь.       Внутри кельи меня ждало скромное убранство. Небольшая лампадка на столе, на которой находились какие-то книги, бумага, чернильница и перо. Небольшая кровать, идеально заправленная подходила священнику, как никакая другая. Стул, на котором сидел Отец, был простым, но крепким с виду, что только укрепляло образ монаха, которому чуждо все мирское. Сам он сидел на этом стуле идеально ровно. Лицо, не выражающее ничего, кроме искренней заботы о своей пастве, было усеяно морщинами, которые уже успели в достаточном количестве образоваться за столь долгие годы. Волос на голове уже почти не было, и лысина хорошо отражала свет огня. Чего не скажешь о бороде. Седая, жиденькая, но довольно длинная, она была идеальным дополнением к такому старческому лицу. Черная ряса с белой окантовкой и символами черепов и пламени выдавали в нем последователя Окрана. Такие рясы были в ходу у священников и паладинов Святой Нации во время проведения служб.       – С какой просьбой посетил ты старика, Русс?, – Спросил он меня с безмятежным лицом, которое, словно, никогда не менялось. Вообще.       – У меня к тебе несколько вопросов, Отец, если ты не против.       – Конечно, сын мой, я готов тебя выслушать, – повернулся он ко мне, положив локти на колени и положив голову на ладони – знак сосредоточенности на собеседнике.       – Сегодня меня посвятят в Железные Воины, можешь сказать, что меня ждет?, – Может он даст ответ и я буду знать, чего ожидать. Никогда не люблю моменты, когда я не знаю чего-то о предстоящих событиях, будь то рейд, сопровождение или охрана объекта.       – Боль. Тебя ждет много боли, сын мой. Ты докажешь всем, что способен познать истинную сущность воина и примешь дары Окрана в свое пользование. Тебе будет уготована сложная дорога, по которой пройдут до конца только самые отважные и стойкие воители. Твой дух подвергнут испытанию. Твою душу вытащат на свет Божий и посмотрят, нет ли в ней скверны или изъяна. И только если ты окажешься чист душой и духом, то тебе дадут ключи от свободы телесного бытия. Эти ключи дадут тебе величие и страдание, силу и боль. Забвение старого и перерождение нового.       – А если, как для простого смертного, Отец, я не понимаю, что ты хочешь мне сказать, – Я нихера не понял из его слов, кроме как мне будет очень хуёво. Как всегда.       – Я хочу сказать тебе, сын мой, что, только сбросив с себя оковы страха и смертности плоти, мы обретаем понимание совершенства и становимся ближе к нему. А сбросить оковы тебе поможет только самоотречение от сути, что делает тебя тобой нынешним. Вот что важно, запомни это, сын мой, только это важно. С каждым перерождением мы все очищаем себя от оков бренной плоти и становимся ближе к познанию Господа нашего.       – Я правильно понимаю, что страх и забота о плоти, что делает человека человеком, порочны и не приводят к улучшению?, – это была единственная мысль, которую я более менее уловил от него.       – Ты прав. Смертность плоти и страхи ведут нас на тропу разрушения сущего. Того сущего, что создал для нас Всевышний, дабы мы постигали его совершенный разум и тайны, что он нам оставил. Окран даровал нам целый мир, населил его всякими тварями, разумными, неразумными и немертвыми. Растения, животные, люди, рои, шеки – все это возникло по желанию Окрана. Он величайший творец и он говорит мне, что люди забыли об этом. Что люди познают и используют его гнев и один из величайших даров во вред сущему. Эти люди неспособны возвыситься, потому что не могут ограниченностью плоти познать весь титанический труд Окрана, как творца, а не стража и разрушителя,– ускорился в своем повествовании Отец, пытаясь достучаться до меня своими словами.       – И они не способны возвыситься?, – бля, лишь бы я действительно понял его правильно, именно то, что он пытается донести.       – Именно. Ты все правильно понял. Из-за ограниченности плоти и неосознания своей ограниченности, они не способны постичь истинное учение Окрана, возвыситься, и стать на ступень выше к познанию Его. Они неспособны понять, что плоть слаба, что Окран даровал нам все инструменты для достижения истинного величия. Они продолжают проводить свое время к восхвалению только карающего за невежество Окрана, не понимая, что они сами невежды, неспособные на большее, чем быть глупыми гарру[1], полуразумными творениями Господа. Ведь только в боли и совершенствовании наших тел мы сбрасываем оковы смертности и плоти и можем посвятить себя на изучение сущего вокруг нас, и еще большему возвышению.       – А каким образом именно совершенствование тела помогает постичь Господа?, – задал я интересующий меня вопрос. Если вспомнить его проповеди, которые я посещал с какой-то регулярностью, то говорит он о механизации и кибернизации тел. До его лет доживали крайне немногие, и в отличие от того же Царапины, он дожил только за счет аугметики, которая продлевает ему жизнь. Он повернулся ко мне, жужжа приводами конечностей. Глаза его прокрутились, наводя фокус на меня. Из-под рукавов рясы выглянули металлические пальцы искусственных рук. Он сложил их в замок и подался ко мне ближе.       – Когда твой разум не озабочен плотью и ее смертностью, то он постепенно открепляется от земных забот и устремляется к исследованию сущего. Это как всю жизнь смотреть вниз, на землю, а потом устремить взор в небо. Понять то, что ты упустил что-то важное и направиться к постижению чего-то большего, вот, что мы делаем. Отпусти свой разум в небо и ты увидишь мир таким, как его видит Окран.       – А что видишь ты, Отец? Что ты сам видишь, смотря на мир глазами Окрана?       – Я вижу то, что люди, шеки и рои устремили свои взоры в землю и не желают поднять глаза к небу. Их жизнь не посвящена подъему вверх, не посвящена изучению мира, безмятежности и любви, какой ее видит Окран. Они погрязли в войнах, порочных связях и саморазрушении. Они не понимают ничего из того, что я тебе говорю. Только немногим хватает мужества отринуть земное и устремиться ближе к Богу. Этих немногих ты знаешь, как Драконов. Это мои самые близкие сыны, которых я веду по тропе господней.       – Как это все поможет мне? Я ведь не состою в твоем Братстве, – его мысли конечно интересны и в какой-то мере верны, но как это ко мне относится-то.       – Твой взор, как Железного Воина должен быть чист, беспристрастен и устремлен к пониманию роли в этом мире. Преисполнись безмятежностью, что дана немногим в этом мире. Только так ты станешь настоящим воином, которого невозможно обмануть или повести по ложному пути. Он видит их все и видит их порочность. Он сам выбирает себе путь, ведомый ясным разумом. Я верю, что у тебя получится превозмочь свою суть и стать чем-то большим.       – Я понял, Отец. Я пойду тогда, наверное. Мне надо обдумать это все, – мыслей много, но они все спутаны. Надо привести голову в порядок.       – Ступай, сын мой. Да осветит твой путь пламя Окрана       Я вышел из кельи. Обернувшись, я увидел Отца, что смотрел мне вслед. Возможно, мы долго с ним не свидимся. Ладно. Пора навестить старого капитана. По своему обыкновению, я каждую неделю хожу к нему на могилу и не даю ему скучать.       Я довольно долго обдумывал слова Отца. Поначалу они показались мне каким-то бредом. Но с каждым новым ответом, число незакрытых тем уменьшалось. Я не знаю, правду ли говорил он, рассказывая мне о постижении Бога через улучшение, что люди, рои и шеки рождаются такими, чтобы постичь божественный замысел через постижение изначально неправильного с точки зрения живых аспекта Его. Возможно, «взглянув на мир глазами Окрана» я смогу понять, что он уготовил нам. По крайней мере, один мой глаз можно назвать таковым. Но я не вижу ничего, что бы отличалось от мира, в котором я вырос.       В этом дерьмовом, жестоком мире, в котором люди рвут друг друга, чтобы выжить, матери продают своих детей в рабство, чтобы купить еды или очередную дозу гашиша. В котором, просто оказавшись в не том месте и в не то время, тебя могут сожрать обезумевшие орды каннибалов или туманников, от которых тебе не хватило сил отбиться и не хватило ума избегать тех мест. В котором почти каждое животное видит в тебе обед. В котором смерть, убийство, воровство, мародерство, предательство, грабежи, издевательства над изувеченными, похищение и продажа в рабство являются типичным делом для тех, кто почувствовал себя сильными мира сего. Я сам занимался этим. Мне нужно было выживать любой ценой, оказавшись одиноким в этом мире. Но я окреп. Вырос, заматерел, «прикрепился к земле», как сказал бы Отец. Я приспособился.       Некоторые аспекты «земной» жизни были мне вполне по душе. Попойки со своими ребятами в кабаке после удачного задания. Половые связи в пьяном угаре с на все готовыми шлюхами. Кровавые побоища над всяким сбродом, что мешал нам. Уважение и страх обычных горожан и крестьян, которые ни разу не держали в руках оружие. Очередная девка, которую я тащил силой за угол, чтобы хорошенько оттрахать, потому что в яйцах уже свербит от желания. Выплаты премий за отличную работу от гильдии, в добавок от денег, которые мы получали от клиентов. Многие тратили эти деньги на шлюх, бухло, наркоту и прочие цацки. Что-то, что позволит скрасить досуг и сделать мир чуточку ярче. Я, наученный моим командиром, не тратил деньги просто так. Я покупал какие-то детали доспехов, приводил в порядок оружие, приобретал чистую и не вонючую одежду, закупался лекарствами. Но и я не отказывал себе в удовольствии сгладить вечер другой за выпивкой в компании раскрепощенных женщин. Не западло было у нас заниматься торговлей краденым и смародеренным. Ведь трупам цацки не нужны, правда?       И самое хорошее в этом всем, что никто нам не мог запретить делать то, что мы делаем. Нас боялись и уважали. Верха снисходительно разрешали нам куролесить у себя в городах, а низы ничего не могли нам сделать. Мне нравилась эта работа. Даже не работа, а жизнь. Я был слишком сильным, чтобы помереть в бою с всякими дебилами, которых мы резали. Однако я попал сюда. К людям, которые вырезали наших ребят и чуть меня не отправили к Окрану. И заставили меня пришить своего второго отца. Хотя его бы я назвал первым. Хорошо, что та сволочь уже давно сдохла.       Двигаясь уже по пройденному десятки раз маршруту, я подошел к местному кладбищу, на котором были упокоены убитые в этом городе жители. Я заебался требовать, чтобы батю похоронили здесь. По местным правилам, его должны были оставить гнить на арене. Но я преуспел и здесь. Теперь он похоронен по-человечески, а не оставлен на поедание зверью или гнить где-то в жопе мира. Теперь его могила здесь.       – Здорова, Бать. Ну как ты тут поживаешь? Надеюсь, ты приглядываешь за мной здесь, как всегда. Не могу себе простить до сих пор ту херню, что с тобой произошла. Сколько бы не ходил к тебе за прощением, сколько бы времени ни прошло, не могу развидеть то, что я сделал. Мне говорят, что скоро пройдёт, но мне кажется, что нет. Прости, если ты меня слышишь. Прости меня, прости за то, что я сделал. Возможно ты бы был жив, если бы я остался там вместе со всеми нашими тогда. Помнишь, как мы тогда развалили тех работорговцев, потому что они залупнулись на Гаса? Как мы пирушку устроили в Хене и разнесли пол-таверны? Как мы ноги уносили от туманников после заказа в Безродном? Как нас чуть не прижали под Адмагом берсерки? А как он там говорил, помнишь? «Вы хорошие воины, я хочу вас испытать боем с настоящим шеком». А рогов то у него не было, долбаеб блин. Это все было только благодаря тебе. Как ты подобрал меня, тощего, слабого, злого, с почти сожранной ногой. Ты единственный, кто был по-настоящему добр ко мне. Я всегда знал это. А я тебя так…Прости меня, Бать, я знаю, ты понимаешь. Ты сам учил меня, что биться надо до конца, как угодно и чем угодно. Что выбор между врагом и мной всегда должен быть в мою пользу. Спасибо за уроки, Бать. Мне жаль, что так получилось. Теперь я становлюсь одним из них. Железным Воином, как они сами себя называют. Ебучие черти, которым насрать на все и которые ебашат все живое. Надеюсь ты рад, что ты смог воспитать хоть кого-то достойного. Я не забуду твоего имени. И назову им своего сына, если он у меня будет…Ладно, Бать, мне пора, я пойду, не скучай тут, хорошо?       Ответа так и не последовало.       Никак не могу забыть те события. Благодаря этому человеку я получил все, что имел. Я стал тем, кто я есть сейчас благодаря ему. Он меня вырастил. Он сделал меня своей копией, по крайней мере постарался ей сделать. Иногда мне бывает тяжко без него. Без его смешных историй у костра. Без его твердого плеча и совета. Временами казалось, что он все знал и везде был. Мы все полагались на него. Но одна из многих его ошибок привела почти всех нас к гибели. Цена этой ошибки оказалась слишком велика.       С этими мыслями я ударился прочь из этого места. Ведь оно пробуждает самые сокровенные воспоминания, которые нужно держать глубоко. Чтобы никто не увидел. Чтобы никто не понял, насколько глубока нора, насколько это важно для меня. У меня оставался примерно час.       Надо двигаться к Цитадели. Путь лежит через торговую площадь. Недавно пришел караван из Союзных городов, надо выяснить, что на востоке происходит сейчас, а то довольно редко оттуда новости приходят. Караванщики выгодно отличались от своих коллег из Западного Улья и кочевых племен. Богатая одежда, опрятный вид, бритые чистые лица, огромные тенты и шатры, которые занимали треть площади и говорили всем, что ребята пришли торговать по-крупному. Оно и неудивительно. Гильдия торговцев работает почти по всему миру, за исключением самых опасных районов, и фактически, является той силой, что заставляет этот мир жить. У них высокие права. Их не трогают стражники в городах. Их повозки и грузовые гарру осматриваются только на предмет запрещенных товаров и беглых рабов. Их караваны неприкосновенны для большей части государств, которые объявили себя таковыми.       Основное недовольство ими возникает во время голода или осад, когда еды нет, а добыть ее негде. Торгашей спокойно пропускают на осажденную территорию, где они творят бесчинства с кошельками жителей. Цены порой заламываются до совершенно заоблачных, что заставляет людей отдавать самое последнее, что у них есть. Периодически люди хотели надавать им по мордасам и разграбить все их запасы. Поэтому эти ребята нанимали нас и таких, как мы, чтобы ехать и торговать в безопасности и комфорте.       Однако с ними было приятно работать. Они и покормят нормально, и дадут прикупить, чего хочется. Приятные люди, хоть и торгаши до мозга костей. Рано или поздно привыкаешь к их мелочности и начинаешь нормально общаться. Они такие же люди, только выбрали другой путь. Хоть они и не воины, но их труд важен. Их клянут почем зря, но без них товары первой необходимости были бы неоступны.       Я подошел к одному из шатров, где сидел мой давний знакомый – Шардин. Смуглый жженоземец, который промышлял всем, чем придется. Долбанный везучий сукан, оказывался везде в тот момент, когда это было нужнее всего. Торгаш от бога и неплохой человек. Если бы на его караваны не нападали всякие твари, то мы бы работали только с ним.       – Ну здорова, Шардин, как жизнь немолодая? – радостно произнес, протягивая руку.       – И тебе не хворать, Русс, – протянул он мне руку в ответ и крепко пожал, – какими судьбами здесь? Работаешь или сменил лагерь? – ехидно спросил меня торгаш.       – Да, знаешь, стремная история, тебе лучше не знать, – ибо нехуй.       – Твоя правда, Русс, просто так зашел поболтать или прикупить чего хочешь, у меня тут всякое есть?       – Да хочу узнать, что на востоке твориться, я тут давно и надолго, новостей почти никаких, просветишь?       – Отчего бы и нет. На востоке сейчас, хмм, странно, я б сказал. Караваны пропадают. На безопасных маршрутах вроде бы идут, а не приходят. Через какое-то время находят повозки нетронутые, а вокруг кровь и следы нечеловечьи. И ни одного тела, понимаешь? Мы боимся ходить уже через южные пути, мы и наемников брали себе и самураев просили, все бесполезно, караваны продолжают пропадать. Вот к Призраку пришли, авось он чем поможет, – мда, неважно вообще. Плохие новости, очень. На юге всегда было относительно безопасно, если к Южному Улью не соваться и в Пепельные Земли не лезть. Странно.       – А с Южным Ульем что, кстати? – спросил я Шардина.       – А вот с ними тоже все странно. Сидят они, раньше специально мясо брали или быка лишнего, чтобы им отдать и откупиться, а сейчас ни одного роя оттуда за километры не видать. Видать готовятся к чему-то. А к чему готовятся фиг узнаешь, сам, наверное, понимаешь, – потому что они всех режут, кто к ним заходит на территорию, слыхали истории оттуда.       – Ага, слушай, чет странное там у вас творится, а в пустыне что происходит? – решил уйти от жестокой темы.       – Да все по-старому, налоги, дворяне, ногу им в рот, самураи-мудаки. Представляешь, берут и подкидывают тебе гашиш в товар во время проверки и тихонько так говорят: «Плати четыре тыщи кат[2], и я тебя пропускаю или я начинаю всем орать, что ты везешь запрещенку». Ну, приходиться платить, мне жизнь и репутация дорога, можно и откупиться.       – Бля, ну это было ожидаемо. Все же мы знаем, что у самурая бездонный кошелек. – Пиздец, что творится. Раньше как-то мягче они бабло вымогали, а сейчас прям обнаглели.       –Только эти черти все чаще начали таким промышлять. Я говорю их командирам, что мол у вас тут бойцы народ дурят и наркоту подкидывают, а он меня будто не слышат. Наверное они всю эту штуку и придумали, чтобы деньги текли. И нет на них управы, понимаешь. Ничего с ними не сделать. Лишь бы их рвачи[3] задрали, а то жить уже невозможно с ними.       – Ну а своим сказать, чтобы не ходили туда, не? – Задал я резонный вопрос.       – Ну так я Лонгену, своему старшому, говорил, что мол в Шо-Баттай сейчас твориться, так он сказал терпеть и ходить торговать, что я не первый такой, кого так грабят.       – Бля, ну мудаки они конечно. И сраться с ними себе дороже. – Как же хорошо, что я с ними особо не контактировал. Чванливые уроды.       – Так мало того, что грабят, так еще и цены повышать нельзя, мол «господа обидяться, будем вас рубать и в рабство продадим, чтобы их развеселить». Приходится туда идти себе в убыток. Восемь тысяч кат, ты понимаешь? И так в каждом городе. Это же убытки для дела невосполнимые, – уже чуть ли не сорвался на крик бедный Шардин.       – А че у тебя начальство ничего не делает с этим? Это же дичь какая-то.       – Не знаю, боится видать, что придет к нему Вырвиглаз со своими, и прирежут его нафиг. Или что Теньгу натравит на него своих шиноби, они его и отравят. А Теньгу не любит несогласных или возмущающихся.       – Ну этого я не знаю. Я с Теньгу не общался, но, судя по тому, что он делает, он ебанулся малость. А зачем ему Вырвиглаза натравливать, он же вроде как его гвардию возглавляет.       – Ну так показать следующему мастеру гильдии, что залупаться на имперских самураев и дворян нельзя, иначе каюк.       – Ну пиздец, че тут еще скажешь. Прям вообще новости нездоровые. Ладно, есть у тебя чего перекусить, есть охота, – решил хоть как-то монетой помочь ему. Натерпелся он конечно.       – Ну смотри, есть брикеты овощные, от святош, есть шаурма, сами крутили недавно, есть сухпайки, эти дороже получатся, быстро раскупают. Овощей и риса вообще уже нет, извини, дорогой друг. – Быстро сориентировал он меня.       – Давай один брикет и воды бутылку. – решил немного закусить и попить.       – А чего не грог, а? Раньше, помню, только его и хлестал бутылками, трезвенником решил стать? – подъебнул меня Шардин, как обычно в принципе.       – Ну, что-то вроде того, да, –быстро я ответил ему, всучив ему положенные каты и забрав свою еду и питье.       – До скорого, Шардин, завтра увидимся, – помахал я рукой и направился к Цитадели.       – Давай, Русс, увидимся еще, приходи, – вежливо ответил мне торговец, переключившись на другого посетителя.              Перекусывая на ходу, я начал приближаться к Цитадели. Доев и допив, я подошел к центральным воротам. Цитадель была низкой, не такой высокой, как Горелый Храм, но не менее грозной. Твердыня – лучшее слово, которым можно его описать. Толстые и могучие стены, выстроенные из глыб камня и местами окованные железом. Ворота, сделанные из толстых брусьев, закрыты стальной решеткой толщиной где-то в два пальца. На крыше дежурят стрелки за гарпунными установками. Над воротами красовался огромный череп какой-то исполинской твари с нарисованным символом. Что он обозначает, мне не было известно. Непреступная крепость. Брать такое штурмом отважится только безумец или самоубийца. Пробиться внутрь под обстрелом было в принципе невозможно.Я встал в ожидании, что мне откроют. Через несколько минут решетка начала подниматься. После этого навстречу мне отворились толстючие ворота и ко мне вышел человек. Если его можно было так назвать.       Закованный в латы и кольчугу с головы до ног он приближался ко мне, гремя броней словно железный паук или неисправный скелет. Латы были окрашены в черный цвет, с красным рисунком скрещенных мечей. Чуть выше красовался тот же символ, что и на черепе исполина. Самым удивительным было не это. Почти все, что не было скрыто доспехом, было кибернетическим. Руки и ноги, закрытые толстой сталью, тоже были выкрашены в тот же цвет. Половину головы закрывала металлическая пластина. Глаза горели красными огнями, такими же, как у той женщины, что отправила меня на тот свет. Он, наконец остановился.       – Кто такой? – нечеловеческим голосом спросил меня латник.       – Русс Медведь, – ответил я с еле скрываемым удивлением и трепетом.       – За мной, – немногословно ответил мне он.       Я вошел в свой новый дом, видимо. Убранство напоминало скорее военную базу, нежели здание. Внутреннее пространство было прекрасно освещено электрическими лампами, видно было практически все. Стойки с монструозным оружием, ристалища и арены различных размеров. Часть арен имели стальные ворота гиганстких размеров, на которых были вмятины размером с половину человека. Больше было вмятин меньшего размера. Что за чудовищная сила смогла оставить эти отметины? Окон не было в принципе, вместо этого на стенах, ближе к потолку были вентиляторы, уходящие наружу здания.       На ристалище дрались бойцы. Все они были облачены в латы и сражались на различном оружии. Сабли, тесаки непонятной конструкции, составные топоры, алебарды, копья. У бойцов было все. Двигались они рвано, мощно и неритмично. Все, чтобы противник не мог прочитать движений. Каждый удар раздавался жутким звоном стали о сталь. Некоторые бойцы сидели и отдыхали. Каждый из них был монструозной машиной погибели. Огромные мужчины и женщины населяли это место. Видимо здесь нет ограничений на расы. Тут были все виды. Люди, шеки, рои, скелеты. Особенно выделялся скелет с башкой по виду напоминающей «солдабота». Он махал здоровенной алебардой и каждый его удар находил свою цель. Защита его была превосходна, а атака неумолима. Трое бойцов пытались его одолеть, но не он давал им приблизиться к себе, а если это происходило, то рубил и колол их разнообразными ударами. Мощь его была таковой, что будь он в настоящем бою, то враг потерял бы конечности или оказался разрубленным пополам, несмотря на доспех.       Прервал мое наблюдение за этим зрелищем голос моего спутника, что громким голосом произнес куда-то:       – Кан, новичок пришел, пора, – точно таким же безэмоциональным механическим голосом произнес он.       – Проводи его в зал испытаний, начнем, – раздался мощным басом голос Кана.       – Принято, – ответил он в станцию связи, как я понял, – Ну что, боец, пошли, – повернув голову ко мне, позвал меня воин.       Мы двинулись к одной из немногих дверей человеческого размера в этом здании. В это время на все помещение раздался могучий голос предводителя:       – Всем Железным Воинам собраться в зале испытаний на инициацию. Повторяю, всем Железным воинам собраться в зале испытаний на инициацию, ожидание десять минут.       Бойцы с ристалища отложили оружие и побрели куда-то вглубь. Мы со спутником прошли через дверь и вышли в коридор, наполненный различным трофеями, непонятно откуда взявшимися. Доспехи паладинов и инквизиторов, шлема самураев-капитанов, головы чудищ, шеков и роев-принцев. Самым примечательным была голова неизвестной модели скелета размером с половину железного паука. Устрашающая стальная морда смотрела на меня безглазым взором. Если у этого была такая башка, то какое у него тело? Как они завалили такое, хрен его знает.       Мы вошли в какое-то жуткое помещение, напоминающее скорее камеру пыток, чем помещение в боевой крепости. Мне стало несколько не по себе. Что тут будет происходить? Это не похоже на торжественное место для приема рекрута. Мои размышления прервал скрип двери и тяжелые металлические шаги бойцов, что населяли эту крепость. Они были облачены в ту же броню, что и мой спутник. Они входили десятками. Каждый из них был великаном, что ломал противнику хребет в бою и побеждал там, где всякий другой проиграл и погиб. Эти воины обступили меня кругом. Ко мне вышел их командир, Кан.       Это был самый здоровый шек, которого я когда-либо видел. Его рога были толстючими и длинными, словно у демона из легенд. Он своим присутствием доминировал над каждым находящимся здесь. Почти вся голова была покрыта металлом, шрамами и выростами, что не пробивались ни ножом, ни топором. Каждый из его глаз внушал скорую смерть всему, что разозлит его. Лицо, не единожды пораженное битвой, представляло собой нечто похожее на смесь быка и волка. Рожа, которой можно пугать маленьких детей, если те не будут слушаться родителей. На нем почти не было живого места, хотя оно сохранило свою форму. И вот это командует всеми этими воинами.       – Русс Медведь, верно? – низким, грозным голосом протрубил мне шек.       – Верно, Кан.       – Готов ли ты принести нерушимую клятву братству Железных Воинов? – спросил он. Точнее задал вопрос, на который может существовать только один вариант ответа.       – Да, готов.       – Тогда вставай на колени и повторяй за мной. Я, Русс Медведь, навечно присягаю братству Железных воинов. Клянусь повиноваться командирам, четко выполнять их приказы, даже если они будут связаны с моей собственной гибелью. Клянусь не поднимать оружия против товарищей и союзников. Клянусь посвятить свое тело, разум и душу для борьбы с любыми угрозами, которые ниспошлют на нас боги. Клянусь отринуть смертную плоть и страх ради самосовершенствования, отринуть сомнения в действиях братьев. Клянусь хранить верность идеалам братства, сражаться храбро и самоотверженно, закалять свои навыки и знания. И не устрашусь я усеченной плоти и гибели в бою. И да поведет меня печать Зверя на бой с врагами моими.       Я повторил слова клятвы. Кан посмотрел на меня и произнес:       – Можешь встать. Теперь ты в Братстве, Русс Медведь. Теперь докажи поступком, что твой дух силен, и ты действительно готов сбросить оковы ради высшей цели, что несет в себе Братство. Приковать его к шелушильне.       Бойцы отошли от меня и из-под пола начало подниматься нечто. Машина, наполненная лезвиями, ножами и палами всей возможных и невозможных видов. В центре машины находились ремни, изрядно растянутые, но сохранившие прочность.       Меня подхватили под руки и потащили к ней. Я не мог сопротивляться им, даже если бы и хотел. Меня развернули спиной к ней, вытянули руки и ноги и зафиксировали их ремнями. Мне стало страшно. Неужели все эти ножи пройдутся ко мне? Что Кан подразумевал под «сбросить оковы»? Какого хера тут вообще происходит? Меня будут распиливать, как скот на бойне? Зачем тогда было все это? Что будет?       Бойцы выровнялись идеальными шеренгами. Кан запустил машину. Лезвия начали стремительно вращаться. Сердце делало невообразимое число ударов, дыхание участилось, а меня объял ужас. Оно приближается. Оно приближается ко мне со всех сторон, от него не убежать, не спрятаться и не отбиться, не откупиться. Оно было безразлично ко всему. Это пугало больше всего. Я начал мотать головой в поисках хоть чего-то, за что я мог зацепиться в этой ситуации. Но не смог найти ничего. Жужжание моего глаза затихло в шуме движков машины. Надежды не было.       Походу я влип. Максимально, как только можно влипнуть в принципе. Наверное я уже умер и это все было лишь прелюдией к наказанию за грехи, что я совершил за всю свою жизнь. Как же я, блять, проебался. Как я мог поверить, что все так хорошо закончится. Конечно же. Сейчас меня выпотрошат и сожрут, как и многих до меня. А потом все по новой. Разве все, что я вынес было только ради этого? Все те испытания, что я прошел. Всю эту кровь, что я пролил. Все те битвы, в которых я выживал. Все мое детство, в котором я мог сотни раз погибнуть и сгинуть в небытие. Все это было только ради этого? НЕТ. ЗДЕСЬ ЭТО ВСЕ НЕ ЗАКОНЧИТСЯ, СЛЫШИТЕ, БЛЯТЬ. Я НЕ СДОХНУ ЗДЕСЬ. Я ОБЯЗАТЕЛЬНО ВЫЖИВУ.       Мой ужас прервали ощущения боли в кистях и ступнях. Лезвия сдирали кожу, мясо и кости с моих рук и ног, с каждой секундой приближаясь к моему телу. Неописуемая боль объяла все мое естество. Казалось, что все мое тело проткнули вращающимися штырями. Меня вырвало прямо перед собой неперевареным обедом. Брызги крови облили меня с ног до головы. Глаза мои затмила алая пелена. Мыслей в голове не было. Одна лишь боль медленно срезаемых конечностей и приближающихся столбов погибели. Горло болело и сводило от сухости. Было невозможно дышать. Уши не слышали ничего, кроме шума двигателей, звука перемалывающихся плоти, кожи и костей. Все это не кончалось. Сколько бы я не пытался терпеть это все, сколько бы не было велико мое желание жить, вырваться и убежать к херам в этот момент, тело меня не слушалось. Оно дергалось в надежде хоть как-то выползти оттуда. Я не видел перед собой ничего. Глаза просто отказывались видеть хоть что-то. Боль стала невообразимо сильной. Органы чувств отключались одни за одним. Силы начали покидать меня. Видимо это конец. Ножи остановились. Перед тем как окончательно погибнуть, я услышал на периферии слуха: «Железо внутри, железо снаружи. Железо внутри, железо снаружи».              ...Я начал кричать от боли, что первым делом ощутилась во мне...