Простить нельзя помиловать

О том, что супруга его в тягости, Цзян Чэн узнал в самом начале зимы. Чиле сама сказала ему — не смущаясь, но словно бы удивляясь произносимым словам. — Не было смысла тянуть дальше, — вздохнула она, устраиваясь в его объятиях — а он сжал край ее одежды в пальцах, чувствуя, как они дрожат, — я не стану сильнее, чем есть сейчас, сколько бы ни тренировалась. Тренировалась она отчаянно, остервенело, как будто желала стать вровень с величайшими из живущих заклинателей; Цзян Чэн беспокоился, что Чиле загонит себя, но возразить не мог: ее слова о слабой матери, неспособной выносить сильного ребенка, были во многом справедливы. Почему она решила, что достигла предела именно сейчас, он не знал, и в иное время, быть может, спросил бы. Но известие о том, что вскоре он станет отцом, вымело из головы Цзян Чэна любые другие мысли. Теперь он изо всех сил старался не удушить жену чрезмерной заботой. Лекари докладывали, что госпожа Цзян совершенно здорова и носит легко, а Цзян Чэну хотелось укрыть ее от чужих взглядов, обернуть ватой, исполнять ее желания еще до того, как они будут произнесены. При этом он достаточно хорошо уже знал Чиле, чтобы понимать: подобная опека ее не то что не обрадует, а скорее взбесит. Ему случилось единожды увидеть свою безупречно воспитанную, изящную, терпеливую супругу в ярости, и повторения подобного взрыва совершенно не хотелось. Цзян Чэн едва ли мог припомнить, что именно послужило причиной: то ли кто-то из приезжих торговцев счел возможным разговаривать с госпожой Цзян в пренебрежительном тоне, то ли не в тоне было дело, а в попытке наглого обмана — «что может понимать женщина, когда речь идет о деньгах!», случались порой в Пристани и такие гости издалека. Как бы то ни было, когда вызванный перепуганным учеником Цзян Чэн примчался на причал, где все стряслось, над водой плыл жирный черный дым, пылающая лодка погружалась на дно, вздернув к небу корму, сам обладатель чрезмерно длинного языка корчился у ног госпожи, а та методично ломала ему пальцы на руке, один за другим — не прикасаясь, только силой мысли. Удрать торговец не сумел потому, что, как выяснилось, первым же делом госпожа Цзян переломала ему ноги — в точности как грозился постоянно (но никогда не исполнял именно этой угрозы) глава Цзян. От такого зрелища Цзян Чэн оторопел. Он знал за самим собою вспышки, после которых иной раз оставались раненые и увечные, но не подозревал, как это выглядит со стороны. Кто-то из свиты Чиле вполголоса, скороговоркой объяснил Цзян Чэну, что именно произошло. По правде сказать, присутствуй он во время этого разговора, и Чиле не пришлось бы делать ничего: хамоватый торговец получил бы полной мерой из рук самого главы Цзян. Но было удивительно и даже страшновато видеть, как успешно может постоять за свою честь тихая и скромная госпожа Цзян. Она после, вздыхая, каялась в несдержанности, а Цзян Чэн думал, что это темное пламя бешенства в глазах — узнаваемое вэньское пламя — ей изумительно к лицу. Но все же увидеть его еще хотя бы раз совсем не хотелось. Слишком уж грозной была красота ее гнева. И потому Цзян Чэн сдерживался изо всех сил, не давая воли страстному желанию запереть супругу на женской половине и обращаться с нею как с ростовой вазой костяного фарфора. Он не возражал, когда Чиле — как она обычно это делала — отправилась в трехдневное путешествие по южным городкам Юньмэна, и не стал навязывать ей дополнительную охрану, когда она собралась на ночную охоту. Охота была совершенно рутинная: в болотах подле Юньпина видели двух или трех бродячих мертвецов, обычное дело для того гиблого края. С таким справились бы и старшие ученики, но госпожа Цзян пожелала развлечься сама. О том, что двое суток, пока ее не было дома, он не мог есть и спать, Цзян Чэн ничего не сказал. Во время очередной отлучки госпожи Цзян Пристань навестил Цзинь Лин. — Так вырос, — не удержался Цзян Чэн, обнимая племянника. — Дядя, ты это говоришь в каждую встречу, даже если три дня прошло! — Ты был тут прошлый раз восемь лун назад, паршивец! Цзинь Лин легко увернулся от намеченного подзатыльника. Было время, когда он обижался на это шутливое рукоприкладство. Теперь только смеялся. Первым делом Цзинь Лин пожелал поклониться табличкам предков, и они направились в семейный храм. Цзян Чэн поглядывал на племянника, и странно щемило сердце пониманием: вырос, вырос совсем, и не только в длину: уже почти совсем исчезла нежная мягкость щек, резче стали черты, осанка из вечно напряженной превратилась в естественную… Цзян Чэн искал и не находил в племяннике теней сестры и зятя. Нет, конечно, все родичи так или иначе схожи, но… почему-то казалось, что Цзинь Лин больше напоминает обоих дедов, чем отца с матерью. — Что? — переспросил тот. — Ты так смотришь, дядя, словно у меня звезда во лбу загорелась. Капризный изгиб губ — это Цзинь Гуаншань, спокойная лукавинка в углах глаз — Цзян Фэнмянь… На кого будет похож их с Чиле первенец? — Звезда? — спохватился Цзян Чэн. — Да нет, хватит тебе и киновари. Просто ты стал наконец похож на старшую родню. Прежде Цзинь Лин разом раскраснелся бы от удовольствия и насупился от смущения. Теперь только усмехнулся: — Мне многие об этом сказали за последние дни. Еще судачат, в которого из дедов больше нравом пойду. — Кто-то посмел в твоем присутствии… — Дядя! Разумеется, нет. Но в Облачных Глубинах очень тихо, и есть места, где звуки разносятся далеко без ведома говорящего. Цзян Чэн запнулся на полушаге. — Мир, что ли, перевернулся, что в Облачных Глубинах принялись сплетничать?! И… а ты что там делал? В последние-то дни? Его вдруг посетила тревожная мысль: не мог ли он, погруженный в радости и страхи будущего отцовства, пропустить весть о собрании или приглашение на какой-нибудь — мало ли — праздник? С тех пор как Лань Сичэнь оставил свое отшельничество, в Гусу сделались словно бы более гостеприимны. — Да тут такое дело… — вот теперь Цзинь Лин смутился. — Я… после ночной охоты решил в гости заглянуть. А там у них толпа, мелкие кланы собрались прошение подавать, чтобы Гусу построил им наблюдательные башни, — он хмыкнул, — уж так просят, так просят, даже сами заплатить готовы, лишь бы на башнях адепты дежурили… Он, похоже, повторял за кем-то, и Цзян Чэну почудились знакомые интонации. — Это Вэй Усянь тебе рассказал? Цзинь Лин осекся и еле заметно поджал губы, мучительно напомнив Цзян Чэну отца, когда тот старался не показать недовольства. — Да, и дядя Вэй тоже. — Тоже. — В основном Лань Сычжуй, если тебя это интересует. «Да уж я догадался, что ты не к Лань Сичэню в гости ездил», — промолчал Цзян Чэн. Все более тесная дружба племянника с воспитанником Лань Ванцзи и радовала, и тревожила. С одной стороны, главе ордена совсем недурно было приятельствовать с кем-то из верхушки ордена другого. В свое время именно дружба Лань Сичэня с Не Минцзюэ легла опорным камнем в основание союза, приведшего к Низвержению Солнца. С другой стороны, именно Лань Сычжуй… Впрочем, коль скоро Цзинь Лин впрямую называл Вэй Усяня «дядей», здесь хуже стать уже ничего не могло. И ведь, проклятье, Вэй Усянь ему теперь и правда дядя, единокровный брат отца. Влез-таки под кожу… родственничек… Цзинь Лин ушел в храм. Цзян Чэн, нынче поутру уже навещавший предков, остался снаружи. Прошелся по мостику, посмотрел в воду — по зимнему времени здесь все обмелело, видны были узоры ила на дне, а между стеблями пожухших лотосов лениво шевелили плавниками сытые серые карпы. Почему-то вспомнилась шутка Вэй Усяня про каменную скрижаль с надписью о том, что госпоже Цзян предписывается не любить его… В растерянности Цзян Чэн подумал вдруг, что и его детям Вэй Усянь будет дядей. Не по крови, но что уж… А Чиле — Чиле не нравился Вэй Усянь, но ведь та летняя охота предложена была ею именно затем, чтобы почти-братья могли провести время вместе и не рассориться в очередной раз. Может, она позволит… Она. Она позволит. А сам он?! Неужели подпустит Вэй Усяня хоть на полет стрелы к своему ребенку?! Под пальцами жалобно хрустнули перила. — Дядя? Он и не заметил, как подошел Цзинь Лин. В глаза не смотрел — смотрел на ладонь, из-под которой медленно сыпались в воду щепки. И, кажется, некоторые из них были запятнаны кровью. Цзян Чэн быстро убрал руку за спину. Перила придется заменять, занозы вытаскивать… вот ведь задумался не к месту. Племянник ничего не сказал — но и вида, будто все в порядке, не делал. Молчал так непохоже на себя. Не иначе в Облачных Глубинах приучился. Вроде и неплохо, полезно, но Цзян Чэну сделалось жарко от обиды. Выходит, он воспитать в племяннике сдержанность не сумел, а эти… там в горах… за несколько встреч… — Дядя. — Цзинь Лин встал рядом вполоборота, тоже посмотрел на воду. — Тебя что-то тревожит. Я могу помочь? Цзян Чэн рявкнул: «Нет!» прежде, чем успел хотя бы оценить предложение. И спросил, для самого себя неожиданно: — Чем тебе так глянулся Вэй Усянь? Ты же все про него знаешь! Цзинь Лин изумленно отшатнулся, и Цзян Чэн понял, что, кажется, кричал. — Не знаю. Честно, я не знаю. Он… — племянник тяжело задумался, запустил руку в волосы, нарушая безупречную гладкость прически. — Он… как бы это... положиться на него можно. — На этого безответственного шута?! — Ну нет, дядя. Он не безответственный. То есть он, конечно, да, но… — Цзинь Лин нахмурился и даже нос сморщил в попытке подобрать слова. — Он сам выбирает, за что будет отвечать. И дальше… он будет. Всем, что у него есть. Я… я побыл вот этим тем, за что он в ответе. Это такое странное чувство, дядя. Как в глазу урагана. Страшно, но безопасно. И интересно. И… — тут он мотнул головой, явно не в силах выразить всего, что хотел бы. — Дядя Вэй немножко на собаку похож. Цзян Чэн только и смог, что вытаращить глаза. Вэй Усянь? На собаку?! Да разве что лохматостью! — На пастушью, здоровенную, злую, но свою собаку, — закончил Цзинь Лин и выдохнул, будто тащил тяжелый мешок и наконец скинул его с плеч. — Он неприятный иногда, людей не особенно любит, шутки у него тоже… идиотские бывают, но за своих он кого угодно растерзает на месте. Вот. Прямо как ты, дядя, — и он предусмотрительно отступил на шаг, привычно ожидая оплеухи. Но у Цзян Чэна не поднялась рука. Он-то знал — да и Цзинь Лин знал, но, видно, позабыл, — что Вэй Усянь и себя позволит растерзать, если понадобится. И знал, что сам, пожалуй, на такое уже не способен. И еще — что даже самая верная собака, если морить ее голодом, забрасывать камнями, сломать лапу, загнать в угол, — рано или поздно бросится, слепая от боли и ярости, не различая, кто перед ней. И за это собаку убьют. — Дядя! С ума сошел! Цзинь Лин сильно дернул его за рукав. Цзян Чэн нахмурился и понял: он сжал кулаки, и по запястью пораненной щепками руки теперь веселой струйкой бежала кровь. — Ты себе туда сколько заноз загнал! Резать же придется! А ну живо к лекарю! — Раскомандовался, щенок, — буркнул Цзян Чэн, но двинулся туда, куда тянул его племянник. Ладонь противно дергало пульсирующей болью. Вот не было печали! И ведь опять Вэй Усянь виноват. — Ты простил его? — как-то само, помимо воли, скользнуло с языка. Племянник передернул плечами. — Я верю, что он не желал зла ни маме, ни отцу. Нет, не простил, наверное, но… и ненавидеть тоже давно уже не могу. И не переводи разговор! Если глава ордена не может позаботиться о себе, куда он такой годится?! — Ноги переломаю. — Да догони сначала! *** По весне беременность Чиле стала заметна, и к Цзян Чэну пока еще тонкой струйкой потекли осторожные поздравления — чаще в форме благопожеланий. Никогда прежде не склонный к суевериям глава Цзян чувствовал себя неуютно. Лекари продолжали утверждать, что все хорошо, оснований для беспокойства не было, но все же каждое утверждение вслух о «будущем наследнике клана Цзян» порождало неровный трепет в груди. К тому же Чиле день ото дня становилась все раздражительнее и даже, пожалуй, злее. Особенно странно эта злость — ни на что толком не направленная, мечущаяся, как слепая змея с прищемленным хвостом, — смотрелась на фоне очевидной заботы о нерожденном пока ребенке. Чиле могла одновременно держать ладонь перед животом — жест не столько ласки, сколько защиты, — и выплескивать ярость на кого-то, а то и на что-то, не угодившее ей. О, госпожа Цзян умела быть страшной. Цзян Чэн не мог не восхищаться. Он хорошо помнил, как выглядело раздражение матери, — и это было совершенно иначе. Чиле не повышала голоса, не произносила бранных слов, она никого не покалечила после того случая на пристани, и даже выглядело это с трех шагов совершенно мирно; но люди, которым случилось вызвать ее недовольство, уходили прочь бледные, трясущиеся, совершенно раздавленные. Цзян Чэн как-то подумал даже, что если его супруга подобным образом поговорила с Вэй Усянем тогда на причале, то Усянь-то еще очень хорошо держался. Забеспокоился он, только когда жена обратила свой обжигающий взор на него самого — по пустячному поводу, из-за мелкого, не слишком хорошо обдуманного — что правда, то правда — решения по рыбачьей тяжбе за попорченные верши. И продлилась-то ее вспышка несколько мгновений, он даже ответить не успел, ошарашенный, как жена уже вздрогнула, прижала пальцы к губам и низко присела, признавая недолжность своего поведения. Цзян Чэн ничего не смог сказать ей, ответил «да» на просьбу разрешить удалиться к себе, зато потом призвал лекарей, пользующих госпожу, и едва не вцепился им в ворот: что такое творится с его всегда сдержанной супругой?! Одна из двоих, целительница помоложе, испуганно доложила, что у женщин на большом сроке частенько портится нрав, и особенно — у таких, которые в обычной жизни привыкли быть деятельными, легкими на ногу и свободными заниматься всем, чем пожелают: хоть на ночную охоту ходить, хоть за жемчугом нырять. — Вернее всего, госпожу раздражает, что она отяжелела и сделалась неповоротлива, — раздумчиво добавил второй лекарь. Цзян Чэн знал его едва ли не всю жизнь, они вместе прошли Низвержение Солнца, и все годы после этот уже немолодой человек врачевал адептов ордена, частенько сопровождая их на охотах. — Трудно свыкнуться с тем, что еще вчера ты мог крутиться с мечом в гнезде мавок и не получить ни царапины, а сегодня даже наклониться за чем-то, что обронил, не в состоянии. Бессилие очень портит характер, глава. Но подождите, осталось каких-то две луны: полагаю… — С мечом в гнезде мавок? — разом осипшим голосом повторил Цзян Чэн. Целитель проглотил остаток фразы и слегка сгорбился. — Госпожа Цзян — не самая сильная заклинательница, — в ушах нарастал шум, и собственные слова Цзян Чэн слышал как сквозь толстое одеяло. — Как так вышло, что ее сопровождение допустило такой риск?! Искра Цзыдяня щекотнула палец. Кажется, вторая целительница пискнула и сжалась, — он не очень хорошо видел ее, как будто взгляд застлала тонкая дымная пелена. Однако пожилой лекарь выдохнул и обиженно выпрямился. — Глава ордена Юньмэн Цзян, — сухо начал он, — хоть госпожа Цзян, как вы изволили выразиться, не самая сильная заклинательница, если судить по мощи ее золотого ядра, но ее познания в стратегии и тактике, поведении нечисти и, — он даже повысил голос, — в особенности ее заклинательское искусство далеко превосходят умения большинства адептов нашего ордена. Госпожа Цзян безупречно сочетает различные техники, применяет печати и предугадывает развитие событий. Помимо того, что никто из нас не посмел бы что-то запрещать госпоже Цзян, в этом попросту нет нужды. Она способна в одиночку справиться почти со всем, что обычно встречается на ночной охоте. И с гнездом мавок тоже! И именно поэтому, глава Цзян, ваша супруга и пребывает последнее время в крайнем раздражении: из-за того, что лишена этих возможностей. Насколько этот старик, конечно же, вообще может судить о настроениях госпожи. Искусство почтительно орать на главу ордена этот лекарь освоил еще двадцать лет назад и с тех пор только совершенствовался. Смысл его слов проник в сознание Цзян Чэна не сразу, но когда все же проник, тот уставился на лекаря в изумлении. Вместе на ночную охоту глава Цзян с супругой выходили лишь единожды, тогда летом, в пришествие морских гулей. В Юньмэн Цзян, как и во многих других кланах, действовал не строгий, но все же запрет на участие в опасных затеях одновременно всех взрослых членов семьи. Случаи, когда во время охоты или рыбной ловли в непогоду гибли оба родителя, а то и вдобавок дядья, оставляя детей сиротами, переплавились в правило: кто-то должен остаться дома. У четы Цзян еще не было детей, но правило соблюдалось все равно, это даже ни разу не обсуждалось между ними. Так и вышло, что Цзян Чэн только раз видел жену в деле, и дело это было того свойства, когда нужно было просто рубить тупых и медлительных тварей, как дровосек — дрова, без малейших изысков. Конечно, он наблюдал за Чиле на тренировочном поле и знал, что она уверенно обращается с мечом и метко бьет в цель заклинаниями. Но то же самое выполняли и все старшие ученики, не говоря о взрослых адептах. Видно, недовольство Чиле своей силой слилось в голове Цзян Чэна с картиной ее тренировок… и он, сам не сознавая того, счел ее уровень примерно равным ученическому. Он не знал. Не знал, насколько его жена хороша в схватке с нечистью. А мог бы и поразмыслить: Хэшань Ин, малочисленный клан в суровых предгорьях, где, как говаривал глава Ин, то и дело лезет наружу такая дрянь, о которой нет ни слова в книгах и байках, наверняка растил из своих детей если не сильных грубой силой, то искусных, хитрых и рассудительных бойцов… — Я вас услышал, — сказал он лекарям. Отпустил их, посидел некоторое время в одиночестве, а потом отправился в покои супруги. Когда-то павильон госпожи Юй уцелел в пожаре Пристани, слишком далеко он находился от основных строений. Во время восстановления подновили и его, но жить там было некому, делать из него место памяти и скорби Цзян Чэн не пожелал — хватало Храма предков. В итоге там редко кто бывал все эти годы. Ин Чиле, когда ей предлагали занять эти покои, отказалась: так любое посещение главой Цзян своей жены будет заметно постороннему взору, сказала она. Цзян Чэн не знал, была ли Чиле осведомлена о том, по какой причине госпожа Юй обитала в дальнем павильоне, но был благодарен за озвученную причину, никак не задевшую память матери. Однако одни и те же комнаты они с Чиле не делили. Покои госпожи Цзян располагались в северном крыле резиденции, и из комнат Цзян Чэна туда нужно было идти по коридору, дважды свернув на перекрестках. Другие коридоры вели в оружейную, библиотеку, к гостевым покоям, в сад или на тренировочное поле, и днем — а частенько и ночью — там постоянно кто-то бывал, но при этом лишнего внимания к семейной жизни главы ордена не возникало. По дороге с Цзян Чэном несколько раз поздоровались, и он отметил в уме двоих или троих адептов, с которыми нужно было потом поговорить о различных делах. Но потом, потом… Сейчас было дело поважнее. К жене он вошел без стука — уже открывая дверь, спохватился, что поступать так сейчас, возможно, не следовало, — и она встала ему навстречу, оперевшись на миг о подлокотник кресла. Еще вчера он не заметил бы этого жеста, но теперь знал, куда смотреть — и видел: тени под глазами, чуть-чуть отекшее лицо, тяжеловесную плавность движений, и еще взгляд — усталый, как будто загнанный… — Госпожа моя, — позвал он, чуть не захлебываясь затапливающей его нежностью. — Мы давно не проводили время вместе… может быть, ты позволишь угостить тебя чаем? Тронувшая ее губы улыбка только резче обозначила утомление. — Чиле рада, — ответила она. — Но боюсь, я не смогу, как мы привыкли, подать чай в беседке… — Не ты, — возразил он и перевел дыхание. — Разреши мне самому все сделать. — До сих пор господин супруг не проявлял склонности к хлопотам по хозяйству, — ее брови взлетели вверх, еле слышно брякнула подвеска в волосах. Цзян Чэн шагнул вперед — собирался обнять жену, но заметил, как дрогнула ее рука, начиная и тут же обрывая защитное движение, и вместо объятия подхватил Чиле под локоть. — По хозяйству — нет, — сказал он. — Но вот к ухаживанию за драгоценной супругой склонность у меня несомненно имеется. Возможно, госпожа даст мне пару… десятков указаний насчет того, как обращаться с чайником? И Чиле наконец рассмеялась. — Никак не могу отказать супругу в этой прихоти! Он все-таки не удержался и украдкой коснулся губами ее волос. Как мальчишка. Нужно же было дожить до сорокалетнего рубежа, чтобы обнаружить, что не умеешь ни выразить все то сладкое и счастливое, что плещется в сердце, ни даже правильно взглянуть на человека, которым счастлив… Ничего. Время есть. Еще не поздно научиться. *** — Лань Чжань! Лань Чжань! Ты слышал?! У Цзян Чэна сын! — Да, уже знаю. — Почему мне не сказал?! — Мне сказал брат. Тебе — дядя. Одновременно. — А… да, правда. Чего это почтенный дядюшка так ко мне расположен нынче? Порадовать решил. — Ты из Юньмэна. — Н-да? И это имеет какое-то значение? Да впрочем, ладно; я сказал ему «спасибо», честно, Лань Чжань! Дядюшка, кажется, удивился… — «Спасибо» Вэй Ина было слышно даже тут. — М-м. Ну, может быть. Это я от радости. А что, Лань Чжань, ваша разведка, она там ничего не разузнала про малыша? На кого похож, здоров ли, глаза какого цвета… что? Я из Юньмэна! Мне интересно! — Ребенка назвали Цзян Кэ. — И все?! — Вэй Ин, у новорожденных всегда серые глаза. — Да?! Серьезно? Я не знал… А-Кэ, говоришь… Ему подойдет, наверно, такой лиловый камешек, я видел на днях, там над водопадом… можно залезть… и еще птичка, да, птичка серебряная, Лань Чжань, я займу у тебя немного, куплю в Цайи серебра, ладно? Я же должен племяннику подарок, а то что ж я буду как… Ох. Нет. Забудь. — Вэй Ин? — Да нет, все в порядке. Просто… от моих подарков одни беды, ты знаешь. — Вэй Ин… — Если будут отмечать три месяца, или там год… Брат Сичэнь вряд ли поедет, пошлют тебя. Ты подбери тогда подарок сам, хорошо, Лань Чжань? — Хм-м. — Да все равно меня не позовут. Цзян Чэн же не дурак, повторять такое второй раз. Думаю я, мы с малышом Кэ увидимся по случайности на ночной охоте лет через пятнадцать, ха-ха... — Вэй Ин!.. — И госпожа Цзян меня не переносит, ты не забыл? Так что нет смысла тратиться на серебро… *** О том, что нет причин волноваться, Цзян Чэну не напомнил по три раза только очень ленивый. Лекари, женщины из свиты супруги, те адепты, у кого подрастали уже свои дети, — все старались сказать что-то ободряющее, видя, как глава ордена мечется по резиденции, будто привязанный длинной веревкой к порогу покоев, где разрешалась от бремени его жена. Войти он не мог. Даже если бы все обычаи не воспрещали этого, он все равно не сумел бы: ужасом продирало при одной мысли о том, чтобы видеть, как мучается Чиле, и не быть в состоянии помочь хоть чем-то. Не мог и уйти прочь: а вдруг что-то пойдет не так, а его не будет рядом?! Вот и шатался по коридорам и комнатам, не в силах заниматься ничем, требующим внимания, дергаясь от любого громкого звука, то тоскуя о том, что время тянется медленно, то пугаясь от того, сколько его уже прошло… Ему случалось присутствовать при родах три или четыре раза в жизни, и в войну, и потом, но прежде это почти не трогало его: да, дело небезопасное, да, кровавое и болезненное, ну так вокруг полно и других страданий, а здесь, по крайней мере, при хорошем исходе получится новая человеческая жизнь… Сейчас было совсем не так. Сейчас ему казалось почему-то, что Чиле так же больно и страшно, как было ему, когда под рукой Вэнь Чжулю выгорало его золотое ядро… и он бы лучше сам стерпел подобную боль еще раз. А еще — женщины в родах стонали и кричали, все, а повитухи еще и подначивали — мол, громче давай, старайся, работай! Но из покоев Чиле не доносилось ни звука, только иногда какие-то шорохи и позвякивания — то ли посуды, то ли инструментов, ох, милосердные Небеса, еще и инструменты какие-то… Нет, если бы было плохо, ему бы сказали, правда? Но если все в порядке, почему такая тишина?! Когда посреди этой тишины, совершенно неожиданно, резиденцию огласило вдруг возмущенное «уа-а!», у Цзян Чэна подкосились ноги. Дверь приоткрылась, оттуда выскользнула служанка и поспешила было прочь. — Стой! — хотел крикнуть, но вместо этого нелепо просипел Цзян Чэн. — Как, что?! Служанка нетерпеливо крутанулась на месте: — Все в порядке, глава, все в порядке! Мальчик! С госпожой все хорошо. Позвольте, глава, побегу, надо льда принести быстренько. Льда. Зачем лед?.. В голове как будто жидкая рисовая каша булькала вместо мыслей. Все в порядке. Лед. Мальчик. Хорошо. Зачем. — Глава ордена, — один из адептов, постарше самого Цзян Чэна, уверенно взял его за плечо. — Пойдемте-ка выпьем. Вас туда все равно сейчас не пустят. И Цзян Чэн пошел. Вероятно, если бы его сейчас позвали прыгать с водопада, он пошел бы тоже. На следующее утро, кое-как проморгавшись и залив похмелье чашкой жирного острого супа, он вспомнил вдруг, что бесценная супруга иной раз ставит традиции превыше здравого смысла, а по традиции — пришедшей, по всему судя, из далекой императорской столицы с полтысячелетия назад — отец мог увидеть ребенка только спустя три месяца после рождения. А саму супругу? Цзян Чэн нахмурился, пытаясь вспомнить. В Юньмэне три месяца уединения перестали соблюдать давным-давно, он и слыхал-то про это лишь в сказках. Зачем оно, это уединение? Дети обычных людей уязвимы для болезней, может, поэтому… Но среди заклинателей традиция быстро издохла: уж если ребенок не рожден тяжело больным, от внешней угрозы его уберегут. И все-таки Чиле вполне могла бы… Он встряхнулся, коротко застонал от ноющей боли в висках и затылке. Нельзя так ужасно напиваться. В следующий раз он не… Цзян Чэн мысленно прикусил язык. Какой следующий раз, о чем это он думает?! Жена еще не пришла в себя, еще неизвестно, как ей все это далось, а он тут… Но воображение подкинуло образ целой стайки детей, носящихся, галдя, друг за другом по песку вдоль кромки воды: старший уже совсем большой, лет десяти, а младшие еще спотыкаются, перебирая пухленькими ножками. Горло перехватило едва не до слез. В семьях заклинателей редко бывало много детей: двое — хорошо, трое — благословенны родители, справившиеся с таким грузом. Семейств с четырьмя детьми Цзян Чэн в своем поколении, пожалуй, и не припоминал. Ему привиделось шесть или семь… Нет, конечно же, нет, Чиле откажется, и будет более чем права. Не стоит даже предлагать. В конце концов, он еще и первенца-то не видел. Странно, так ждал, так переживал, и вот теперь даже не кружит у дверей, ожидая, когда же, когда ему покажут, дадут в руки вот эту самую новую жизнь, это продолжение рода… этот кабачок с глазами. Цзян Чэн рассмеялся, тут же охнул — так загудело в голове, — но веселье никуда не ушло, «кабачок с глазами», кто же это сказал? Сам Цзинь Цзысюань или, может, Гуанъяо чуть позже? Удивление и разочарование остались в памяти, а сам голос — нет. Наверно, все-таки это зять: Цзян Чэн помнил, как собирался стукнуть шутника, а Цзинь Гуанъяо он бить никогда не пытался, даже «ноги переломаю» не ложилось на язык; тот выглядел таким тихим, хрупким, беззащитным… гуева тварь. Нет, все-таки Цзысюань, и только смешок Яньли не позволил Цзян Чэну как следует врезать насмешнику. Если Яньли смеялась, значит, ее это не обидело, позволительная шутка. А запеленутый в шелк и парчу Цзинь Лин и правда походил на кабачок с глазами, бессмысленный, крохотный, теплый… Слезы пришлось утирать обеими руками. Нет, нет, нельзя столько пить. Вроде и не пьяный уже, а все равно размазня какая-то… Где тот кабачок, глава ордена Цзинь вон уже с отца ростом вымахал. Наверное. А сейчас через три коридора и две двери отсюда другое такое же существо в колыбельке или на руках у матери… Цзян Чэн решительно выдохнул и поднялся, игнорируя булыжники, катающиеся под крышкой черепа. Вот прямо сейчас он пойдет и посмотрит… а если не пустят, хоть в окно заглянет, в конце концов, он тут глава ордена или кто?! Он распахнул дверь и чувствительно врезался плечом в косяк, уходя от столкновения с ахнувшей служанкой. Та шарахнулась, но тут же присела: — Госпожа Цзян приказала уведомить главу ордена Цзян, что готова принять его в любое время, какое он сочтет подходящим. — Скажи, что я скоро приду, — велел Цзян Чэн, и служанка, присев еще раз, стрелой унеслась прочь. Резиденция жила обычной жизнью, слышались шаги, голоса, смех, звон оружия с тренировочной площадки. Еле заметно тянулся запах благовоний и копченой рыбы, прошагал помощник управляющего с подносом сладостей: видно, пожаловали посланцы от какого-нибудь города по хозяйственным вопросам, и разговор предстоял обстоятельный и долгий. Цзян Чэн вздохнул, поймал за шиворот кого-то из младших слуг и распорядился приготовить ему горячую воду для мытья с какими-нибудь лепестками. А еще — чтобы кто-нибудь сгонял в город на базар и купил маленьких миндальных пирожных у дядюшки Му. Чиле была равнодушна к сладкому, но миндальные пирожные дядюшки Му неизменно радовали ее: маленькие шарики, хрустящие снаружи и мягкие внутри, с засахаренным лепестком фиалки поверх каждого. — И в ларец чтобы положили, — добавил он поспешно. По-хорошему, нужно было самому наведаться в город, обойти улицу ювелиров и подобрать для Чиле что-то, подобающее теперь уже не просто супруге главы, но матери наследника. Цзян Чэн усмехнулся: сам он совершенно не разбирался в церемониальных тонкостях такого рода, но уже достаточно времени провел с супругой, чтобы вспомнить, что эта смена статуса имеет серьезное значение. Что ж, ближайшие несколько дней драгоценная супруга все равно не выйдет к людям; у него есть время найти для нее… да хоть фениксовый убор! Хотя фениксовый она не примет: скажет, не по чину. Хорошо; тогда лотосовый. С пятью шпильками. Отец дарил матери шпильки, и она порой их надевала… наверное, по ним можно было догадаться, в каком она настроении или что хочет сказать. Цзян Чэн был тогда слишком юн и глуп, чтобы не то что понимать этот язык, но и чтобы просто заметить его существование. Чиле научила его: он не так много дарил ей украшений, но она носила их все, подбирая к сезону, событию, наряду; а ему как-то само собою вспоминалось: как он выбирал то или это ожерелье, как застегивал у нее на шее, как впервые вставил — негнущимися пальцами, боясь оцарапать — длинную шпильку в форме птичьего пера в ее прическу. Сколько мелочей у них было общих на двоих, сколько одним им понятных жестов… Цзян Чэн с трудом перевел дыхание и отправился мыться. Предстать перед супругой нечесаным и разя перегаром он решительно не мог. Час спустя, чувствуя себя чистым до хруста, с ларцом с пирожными в руках, он стоял перед дверью покоев жены и понимал, что у него дрожат колени. Глава ордена, как же. Растерянный и сбитый с толку молодой отец. И это при том, что он ведь растил Цзинь Лина… Дверь отворилась, служанка, пряча улыбку, пригласила его войти, и Цзян Чэн перешагнул порог так, словно выходил на самое важное в жизни состязание. И… ничего не случилось. Разве что Чиле впервые не встала, приветствуя его: она полулежала в кресле, бледная, с распухшими искусанными губами, и Цзян Чэн даже не сразу заметил, потрясенный этим свидетельством перенесенной боли, сопящий сверток на руках у няньки. Пожилого лекаря, склонившегося в приветствии, он тоже увидел не сходу. И от растерянности выпалил: — Есть что-то, что я должен сейчас обязательно сказать? Чиле рассмеялась. — Никаких особенных ритуалов, мой господин, — а вот голос у нее был странно хриплый, какой бывает, если сорвать горло криком, но ведь она не кричала, ни разу… — Вы можете подержать малыша, если хотите. Он нерешительно кивнул, торопливо сунул кому-то в руки ларец, и нянька подала ему укутанного ребенка. Тут даже «кабачка с глазами» не получилось: малыш спал, и только тихое посапывание да исходящее от свертка легкое тепло давали понять, что это живой ребенок, а не искусно выполненная кукла. Цзян Чэн вгляделся: нет, невозможно было сказать, на кого похоже дитя. Густые темные волосы — младенческий пух, длинные и тоже густые ресницы, вздернутый носик, рот с такими нежными губами, что даже дышать страшно в эту сторону… Тепло расползалось по рукам и груди, как будто проникало под кожу. У заклинателей потому не бывает много детей, что родители отдают свои силы, кормят младенцев своей ци. Цзян Чэн знал это, это входило в обучение, но почувствовал — лишь теперь. Неохотно он передал малыша няньке — так бы и стоял с ним на руках, но начинала помаленьку кружиться голова, от не до конца ушедшего похмелья или от непривычного течения энергий, кто знает. Шагнул к креслу жены, опустился на колени, поцеловал ей кончики пальцев. — Пусть моя госпожа вызывает меня в любое время, когда я понадоблюсь, — сказал он, еле удерживаясь, чтобы не прижаться щекой к прохладной ладони. Не при других людях. — И пусть отдохнет как следует… и не стесняется просить ни о чем. Любые желания моей госпожи будут исполнены. Чиле слегка сжала ему руку. — А если мне случится пожелать луну с неба? — спросила она, и Цзян Чэн опять прикипел взглядом к ее губам. Бедная, бедная, прекрасная, любимая… — Я придумаю что-нибудь, — пообещал он и поднялся. Лекарь выскользнул из покоев следом за ним. — Дитя вполне здорово, и госпожа также, — вполголоса ответил он на немой вопрос Цзян Чэна. — Вот только… присмотрите за нею внимательно, глава ордена. Этому старику случалось видеть и женщин, и мужчин, которые считали унизительной слабостью кричать от боли… но он впервые в жизни видит, чтобы кому-то удалось эту слабость вот так перебороть. — Это плохо? Для здоровья? — насторожился Цзян Чэн, и лекарь хмуро кивнул. — Самое меньшее — так можно остаться без голоса. В худшем случае — покалечить себе что-то внутри или, быть может, даже повредить меридианы. Этот непрозвучавший крик — он уходит в напряжение по всему телу. Уж и не знаю, кто и зачем внушил госпоже, что нельзя терять лица даже по такому случаю, но дело это очень опасное, глава. Лекаря госпожа не послушала, но, может, послушает мужа… — Я пригляжу, — пообещал Цзян Чэн и направился к себе. Перед внутренним взором все стояло безмятежное лицо Чиле с распухшими губами. Он сам тогда, угодив в плен, хотел молчать. Но не сумел — ни под кнутом, ни когда выжигали ядро. А ведь это было быстро. Какое же сокровище досталось ему в жены… *** Пристань Лотосов праздновала рождение наследника Юньмэн Цзян на третий день, пока довольно скромно. Цзян Чэн оплатил двум десяткам торговцев угощение, которое они выставили для жителей, и фейерверк. Многие лавки присоединились к празднику по своей воле, продавая съестное за полцены, а то и раздавая даром: в Пристани так было принято и редко кому приносило убыток, потому что напробовавшиеся дармовых закусок гости потом приходили за ними с плотно набитыми кошельками. Огненные забавы, как водится, устраивали с лодок — и тут мастерские норовили перещеголять друг друга в разноцветье огней и изысканности форм. Цзян Чэн смотрел на все это из беседки над водой, обнимая жену и сына, и чувствовал себя не то что счастливо — правильно. Все было правильно. Именно так, как должно было быть. Утром он сходил показать ребенка предкам и объявить детское имя: взрослого они с Чиле покуда не придумали. Супруга, которой еще тяжело было много ходить и уж тем более было бы сложно подобающе поклониться, в храм не пошла, пообещав выполнить все должные обряды на сто дней от рождения А-Кэ, которые хотели праздновать уже с размахом и даже начали обсуждать список гостей. По темному небу проструилась широкая алая лента и рассыпалась мерцающими звездами. От грохота фейерверков, казалось, дрожала водная гладь, но А-Кэ на руках матери спал совершенно безмятежно. — Говорят, совсем маленькие дети плохо слышат и почти не чувствуют боли, — пояснила Чиле. — Про плохо слышат я готова верить… — А боли ему никто не причинит. — Да, — улыбнулась жена. И, провожая глазами теперь уже зеленую огненную ленту, сказала: — Пусть мой господин пригласит Вэй Усяня на праздник. — М-м… — кивнул было Цзян Чэн: перед этим говорилось о том, что непременно нужно позвать тех и этих глав мелких кланов, и поначалу он даже не совсем понял, о ком речь. — А еще… Кого?! Вэй Усяня?! Чиле легко потерлась щекой о его плечо, успокаивая и подтверждая. Цзян Чэн попытался заглянуть ей в лицо, но они сидели так, что нужно было быть самое меньшее гусем, чтобы вывернуть шею нужным образом. — Госпожа моя… Но ведь ты его терпеть не можешь! Смешок жены он не услышал — почувствовал всем телом. — Отчего же. Терпеть — вполне могу. Но это не вопрос приязни, господин мой, во всяком случае — не моей. Мы ведь и каких-нибудь Балин Оуян не потому приглашаем, что они нам нравятся. С этим было не поспорить, однако… — Глава Оуян — уважаемый человек, нам стоит поддерживать с ним… некий уровень вежливости. Да что я, моя госпожа прекрасно знает причины, по которым на семейные праздники зовут соседей и власть имущих. А при чем тут Вэй Усянь? Чиле помолчала. Провела пальцем по щечке А-Кэ. — Может быть, при том, что на семейные праздники непременно зовут родичей и друзей? А еще, — продолжила она, заставив Цзян Чэна подавиться возмущенным возгласом, — при том, что у сына главы Цзян не будет защитника более могущественного и более самоотверженного, чем былой брат главы Цзян. — Ты считаешь, А-Кэ понадобится защитник? — сердце кольнуло ядовитым копьецом тревоги, Цзыдянь на пальце дрогнул, полуразбуженный. — Кроме нас? Кроме всего ордена? От чего нужна такая защита? — Не знаю, — жена пожала плечами. — Если б знать, можно подготовиться заранее, и тогда защитник не нужен. А вот что-то внезапное, то, чего никто не ожидает, что никому не придет в голову… тогда и нужен человек, которому плевать на любые правила, включая даже некоторые законы бытия, верно? — Ты про его воскрешение? — Нет. Это… я поняла из рассказов, что тут он сам не прилагал усилий. Но говорят также, что Призрачный Генерал — единственный в своем роде. — Нет, уже нет, — Цзян Чэн поморщился; упоминаний о Вэнь Нине он тоже старался по возможности избегать. — Есть еще Сун Цзычэнь. Сам я его не видел, но свидетели говорят в один голос, что он такой же — осознанный лютый мертвец. Но госпожа моя! Разве это важно? Послушай, ведь Вэй Усянь… прошлый раз, когда его позвали на такой праздник… — во рту стало кисло, и огни фейерверка в глазах на миг потускнели. — Мой господин опасается повторить судьбу Цзинь Цзысюаня? — Нет! — вскрикнул Цзян Чэн и тут же захлопнул рот. Покосился на А-Кэ, но младенец даже не вздрогнул. — Нет, конечно же. Тогда ведь… Тогда Вэй Усянь, изгой, темный заклинатель, угодил в засаду и отбивался от крупного отряда лучников. Интересно, вчуже подумал Цзян Чэн, а если бы в тот день Цзинь Цзысюаня подстрелили в спину, в этом тоже обвинили бы Вэй Усяня? Наверняка. Но так не случилось. Случился Вэнь Нин, защищавший господина от нападения. В ту пору Цзян Чэн полагал его оружием — примерно таким, как Цзыдянь, покорным воле хозяина. Он понял гораздо позже, что Призрачный Генерал — совсем другое дело, разумное существо со своей волей, со своими понятиями о должном и недолжном. Мог ли Вэй Усянь в тот день вообще удержать его? Успеть объяснить, что от этого Цзиня — единственного из трех сотен или сколько их там было — его защищать не нужно? Но он создал Вэнь Нина и должен был следить за каждым его шагом! Лишившийся золотого ядра, изгнанный из ордена, вечно голодный, взявшийся отвечать за кучку таких же голодных оборванцев, ставший врагом всем сильным мира сего. Самодовольный, гордый, один против всех, возомнивший себя всемогущим — он должен был контролировать свое создание! ...не смог. Вэй Усянь не отрицал своей вины. Он никогда ее не отрицал. Вообще никогда, даже если на самом деле ничего не совершил или провинился не в одиночку. Сколько раз ему доставалось за их с Цзян Чэном совместные шалости… Вот в этой самой беседке — нет, беседку поставили заново после пожара, но место оставалось то же — они раскладывали на полу лотосовые коробочки, хвастаясь друг перед другом добычей, и их застала мама, но Вэй Усянь успел спихнуть Цзян Чэна вниз, и тот так и сидел, обняв сваю, пока мама бранилась и назначала наказание… подавать голос было глупо, а потом Вэй Усянь сказал — «долг вассала — спасти господина от беды»… — Мой господин, это больно. Цзян Чэн вздрогнул, вырванный из воспоминания тихим голосом жены. Он сжимал ее предплечье так, что заныли пальцы. — А-Ле! Я… — ...задумался. Ничего страшного. «Ничего страшного». Какой у нее будет кровоподтек на руке, Цзян Чэн изо всех сил старался не думать. — В другой раз стукни меня как следует, А-Ле. Чтобы не задумывался вот так. — Разве эти размышления не стоят того, чтобы немного потерпеть? — она приподняла голову, чуть улыбнулась. На губах ее уже не было видно никаких следов, но Цзян Чэн хорошо запомнил слова лекаря. — Не надо. Не надо молча терпеть боль, когда можно не терпеть. Хорошо? Прошу тебя. Чиле подняла брови, потом вдруг нахмурилась. — Не хочет ли господин супруг обратить эти, без сомнения, мудрые слова к самому себе? — О чем ты?.. — О той боли, которую молча терпишь ты! — она перехватила ребенка одной рукой и положила ладонь другой на грудь Цзян Чэну, прямо над сердцем. Почему-то показалось, что касание обжигает. — Ты зовешь Вэй Усяня во сне — наверное, ты не помнишь этих снов, но поверь, они тебя посещают. Пытаешься ненавидеть его — и не можешь. Зачем ты мучаешь и себя, и его? Как вы смотрите друг на друга, когда второй не видит! Разреши себе любить брата, это никому не принесет беды… — она рассмеялась тихо и горестно, сильнее прижалась к Цзян Чэну. Ему стало тяжело дышать. Так, словно воздух наполнился догорающими искрами фейерверка. Он? Зовет Усяня во сне?.. — Ты хочешь, чтобы я его простил?.. — слова не шли с языка, путались, и голос вдруг осип. — Нет же. Я хочу, чтобы у тебя был брат. Сколько угодно не прощайте друг друга, обижайтесь, деритесь, я знаю — мальчишки всегда такие… Но вы все равно семья, понимаешь? — Ты моя семья… — пробормотал Цзян Чэн. Последние залпы фейерверков отгремели, снова стало видно звезды в небе, А-Кэ тихонько хрюкнул в своем свертке. — Вы моя семья. Мне не нужно больше. — Нет, — твердо ответила жена. — Нужно. Вэй Усянь тебе нужен. И А-Кэ он нужен. Родные — это то, без чего нельзя. — А тебе? — сделал последнюю попытку Цзян Чэн, чувствуя, как железная уверенность Чиле что-то ломает в нем. Как таран — старые, подгнившие крепостные ворота. — Разве его… присутствие в нашей жизни… не будет тебе неприятно? Нужно ли терпеть боль, если можно ее не допустить? А-Кэ завозился, заныл — пока еще тихонько, не открывая глаз. Чиле подхватила его поудобнее и встала с недовольным вздохом: ей было пока еще не совсем удобно двигаться. — У меня Вэй Усянь не болит, — сказала она. — Раздражает, но если этот человек сможет принести немного радости в жизнь моего супруга, как мне не быть благодарной ему за это! А то, за что мне должно питать к нему неприязнь… — она шагнула к выходу из беседки и закончила совсем тихо: — Он уже умер за это однажды. Все долги сочтены. Ошеломленный, Цзян Чэн даже не сразу сообразил, что супругу следует проводить: от беседки вели узкие мостки. Но в этот миг в темноте замелькали, качаясь, сразу три фонаря, озаряя фигуры служанок. Свита госпожи Цзян смотрела фейерверк, расположившись лишь чуть поодаль, и преданно дожидалась хозяйку. Так что Цзян Чэн убедился, что жену и сына опекают как должно, — и остался в беседке. Если кто-то в резиденции полуночничал у окон, выходящих к воде, он мог бы полюбоваться тем, как Цзыдянь полосует мелкую рябь, разбрасывая мириады лиловых брызг. Кнут возмущенно трещал: нечасто хозяин позволял себе бессмысленно рассеивать в воздухе его мощь. В мыслях Цзян Чэна царил хаос, подобный вспоротой фиолетовой молнией воде. Как?! Как ему смотреть на Вэй Усяня и не видеть кровь на губах сестры? Как быть рядом и не слышать ровного горения своего — чужого! — золотого ядра? Куда деть сросшиеся воедино горькую обиду и отчаянную надежду? Что делать с дрожью в руках, когда хочется разом разбить мерзавцу его новое лицо — и обнять изо всех сил? Мальчишки, сказала его жена — его ужасно мудрая совсем еще девчонка, она же даже младше, чем была Яньли, когда появился Цзинь Лин… Наверно, девочки просто знают такие вещи, как-то впитывают их из воздуха — эту мудрость, это понимание, эту непоколебимую уверенность в том, что надо просто любить близких. А мальчишки не слушаются и все портят. В конце концов Цзыдянь не выдержал хозяйских метаний и зацепил Цзян Чэна кончиком за сапог. Или не стоит переваливать вину на оружие, просто сам он утратил контроль, замахнувшись шире, чем было можно? Как бы то ни было, Цзян Чэн запнулся, оступился — и свалился в воду. Он позволил себе опуститься до самого дна: редкие пряди водорослей, закрепившиеся в песке, не сумели бы опутать его. Взглянул вверх — было немногим глубже человеческого роста — и сквозь утихающие круги и рябь от ночного ветерка увидел встающий над беседкой месяц, серебряную лодочку в черных водах. Цзыдянь затих в форме кольца, вода напитывала одежду и шептала в уши, уговаривая остаться, не всплывать, замереть… «А если мне случится пожелать луну с неба?» Он обещал, что все желания госпожи Цзян будут исполнены. Что проще: достать луну или попытаться откопать из-под стольких лет гнева и вины до сих пор еще не издохшую братскую любовь?.. Цзян Чэн оттолкнулся пятками от дна и не торопясь поднялся на поверхность.