Простить нельзя помиловать

— Лань Чжань… мне что-то в глаз попало, никак не проморгаюсь, прочитай, пожалуйста, что написано? — Приглашение в Пристань Лотосов на праздник по поводу трех месяцев с рождения наследника. — Для меня? — Мгм. — А вот там внизу? Лань Чжань? Гэгэ, ты чего молчишь? Лань Чжань?! — «Давай мириться». — ...значит, не показалось. — Хмф. — Ты недоволен? Думаешь, это… неправда? Западня какая-то? Не Цзян Чэн писал? Он… вообще мог написать такое? — Рука его. — Но… но ты беспокоишься. Что-то неправильно? ...Эй, Лань Чжань. Теперь уже я беспокоюсь. Давай ты не будешь вот так замирать? Ты считаешь, с предложением… помириться что-то не так? Нет? Все так, но тебе не нравится? Ты не хочешь, чтобы мы с Цзян Чэном мирились?.. — Я не должен… не хотеть. — Но не хочешь. Дай-ка я угадаю… Я люблю тебя, гэгэ. И если вдруг тебе померещилось, что я могу тебя бросить, если обратно подружусь с Цзян Чэном, то тебе померещилось, Лань Чжань! — Твой дом в Пристани... — Мой дом там, где мой муж. Эй, ну, обними же. Вот так. Ну что? Разве похоже, что я хочу куда-то еще? Чувствуешь, насколько я хочу быть как можно ближе к тебе, гэгэ?.. И у тебя уши красные. Как будто все еще не привык, а? — Вэй Ин… — А поцеловать?! — Вэй Ин. Если… если Цзян Ваньинь позовет тебя назад... ты будешь… — О, я понял. Выбирать между братом и мужем, да? Нет, гэгэ, я не буду выбирать. Если вдруг такое случится, и это чудо из чудес, Лань Чжань… ну, я буду чаще ездить в Пристань. С тобой. Я честный замужний человек, в конце концов! Но знаешь что… зачем я ему там? Давай не бежать впереди осла, Лань Чжань. Он позвал, я приеду, мы поговорим, а дальше… не знаю я, что дальше. И Цзян Чэн не знает. *** Когда начали собираться гости — как водится, самые малозначащие приезжали сильно загодя, проверяя хозяев на готовность и стойкость, — Цзян Чэн не раз и не два поймал себя на мысли, что без Чиле он, наверное, спятил бы, пытаясь как-то управлять этой оравой чужаков. Нет, конечно, без Чиле не было бы и повода для сбора. Но в будущем году наступала очередь Юньмэн Цзян принимать Совет кланов, и вот тут-то все и покатилось бы к демонам — Цзян Чэн теперь знал это наверняка. Еще дней за пять до назначенного срока в Пристань одни за другими прибыли с десяток глав мелких кланов со свитами — причем, похоже, в сопровождение свое они взяли едва ли не всех домочадцев, подозревая, что больше в жизни может и не случиться повода выбраться в свет. Эти деревенские заклинатели, часть из которых большого города-то прежде не видала, с разинутыми ртами шатались по пристани, до изнеможения торговались на рынках в лавках, а вечером заливались самым дешевым вином, потому что чего получше позволить себе не могли. Разумеется, тут же начались скандалы и драки. Когда до главы Цзян в третий раз за день долетела весть о кабацком побоище, от Цзыдяня дорогих гостей спасла исключительно выдержка госпожи Цзян. Перехватив супруга у дверей, она бестрепетно всунула ему в руки сына и попросила укачать, а то у нее самой нет уже никаких сил, и лучше она займется гостями. Вообще-то с убаюкиванием А-Кэ прекрасно справлялись кормилица и няньки, но отказаться от возможности лишний раз прижать ребенка к груди Цзян Чэн не мог — просто не имел ни силы воли, ни желания. Вдобавок то, как малыш потихоньку поглощает родительскую ци, он теперь ощущал буквально всем телом, и хотя трата энергии была ничтожной — тот же Цзыдянь забирал больше на одну только смену формы! — почему-то это в самом деле обессиливало и даже немного затуманивало разум. Временами он задумывался — и старался гнать от себя эти мысли, но выходило плохо, — как же росли и растут дети, лишенные родителей-заклинателей. Цзинь Лин, братья Лань, да тот же недоброй памяти Цзинь Гуанъяо… Это определенно не мешало развитию: блистательные Нефриты клана Лань явно не потерпели значимого ущерба, да и потом, бывают случаи, когда в семье простых людей рождается ребенок с задатками заклинателя — его-то точно родители не питают своей ци. Выходит, можно легко обойтись без этого. Но все-таки, все-таки что-то эта передача ведь приносит ребенку? Он спрашивал лекарей, те разводили руками. Жена тоже ничего не вычитала по этому вопросу в своей диковинной библиотеке. Так что Цзян Чэну оставалось лишь при любом удобном случае качать сына на руках и отпускать мысли в свободный и беспорядочный полет, потому что медитировать, держа ребенка, было решительно невозможно. И он думал: о том, что надо приказать уже с завтрашнего дня готовить покои для гостей в самой резиденции, потому что Цзинь Лин может пожелать приехать раньше, чем в обыкновении у других глав орденов; и послать несколько отрядов патрулировать протоки, чтобы праздник не попортило явление какой-нибудь нечисти; а еще нынче же ответить на те письма из Лючжоу, потому что потом несколько дней будет не до них, а дело срочное; и приедет ли этот паршивец Вэй Усянь, который на приглашение ничего не ответил, да и не должен был отвечать, этикет не требует, но в результате неизвестно, явится он или нет, а если да, то один или с супругом, и в составе ли посольства Гусу или сам по себе, и где его в таком случае селить… А-Кэ вякнул, махнул ручкой, не просыпаясь, и метко угодил отцу в нос. — Отлично, малыш, так и скажи: нечего думать о всяких придурках, — пробормотал Цзян Чэн. Подозвал няньку, передал ей ребенка и, не испытывая уже ни тени раздражения, отправился к себе — писать ответ торговцам рисом в Лючжоу. За торговцами рисом последовали торговцы шелком, которые вдруг возжелали налоговых послаблений — с чего бы, черви у них там передохли или тутовник изросся? — потом донесения из Илина — судя по всему, туда нужно было отправить нескольких старших адептов с большим, очень большим запасом чистых талисманов, — потом послание Второй тетушки из Мэйшани — родня по материнской линии до сих пор дулась на Цзян Чэна за то, что женился без их совета и дозволения, но рождение А-Кэ смягчило их, и они грозились нагрянуть на праздник, а Цзян Чэн понятия не имел, следует ли держать тетушек подальше от Чиле или, напротив, отдать их друг другу на растерзание… Небо на востоке уже зарозовело, когда в дверь проскользнула Чиле, в ночном одеянии под плащом, протирая глаза. — Господин супруг, опамятуйтесь, ступайте спать! — Уже не хочу, — возразил Цзян Чэн и тут же зевнул, едва не вывихнув челюсть. — Желания должны уступать голосу разума, — заявила жена строго и поманила его к выходу. — Если глава ордена измотает себя еще до праздника, пользы от этого не будет никому. До спальных покоев они так и не дошли. — Глава ордена! — гонец припал на колено, истово пытаясь и краем глаза не увидеть полуодетую госпожу. — Кто-то потревожил кладбище в Дунхусы, местные попытались унять покойников печатями, что-то не так нарисовали, видно… теперь у них там все кладбище поднялось и вдобавок какая-то дрянь выползла — одни говорят, стая маогуй, другие считают, что яюй… Весь город сидит взаперти, дышать боятся. — Криворукие придурки, — простонал Цзян Чэн. Печатями они покойников унимали, поди ж ты. Нашли, небось, какого-нибудь торговца шарлатанскими книжками, как бы не кисти Старейшины Илина, списали оттуда… еще хорошо, что одним кладбищем обошлось. — Кто-нибудь яюя видел доподлинно? Или с перепугу крысу тигром посчитали? Гонец пригнулся ниже. — Этого не могу знать, глава. Описывают что-то вовсе несусветное. — Яюй — он и есть нечто несусветное, — тихо заметила Чиле, — но что бы ему делать возле поднявшегося кладбища, да еще в Дунхусы — там для него воды столько не наберется… — А это детеныш яюя, — мрачно пошутил Цзян Чэн. И снова отчаянно зевнул. — Что ж… сейчас соберу людей, слетаю туда… — Мой господин должен отдохнуть. — Госпожа моя, даже если там всего лишь полдюжины драных маогуй, оставлять это дело без внимания нельзя. А адепты, которым обычно поручаются такие вещи, все назначены в патрули… — Мой господин совершенно прав. Поэтому полечу я. — А-Ле!.. Гонец попытался слиться с полом. — Восставшее кладбище и какая-то мелкая хищная нежить. Пусть господин супруг не тревожится. Чиле выспалась, будет не одна — и осторожна. — Но это первая охота после… — «рождения А-Кэ», хотел сказать Цзян Чэн, но судорожный зевок не дал ему завершить фразу. — Какая-то должна же стать первой, — и Чиле ласково улыбнулась ему. Он мог бы продолжать спорить. Мог вовсе запретить жене лететь сегодня куда бы то ни было. Однако… Кладбище и мелкая нежить. Окраина города. Отряд заклинателей. Это и в самом деле неплохой вариант, чтобы заново начинать после перерыва. Лучше, чем ядовитые морские гули, лучше, чем мавки на болоте. А яюй и вовсе сказочная тварь. Полностью безопасных ночных охот не бывает, но… нашел же он силы отпускать Цзинь Лина одного, когда тот был совсем еще мальчишкой? А Ин Чиле — взрослая, опытная, искусная заклинательница. И она все равно не станет долго сидеть в гнезде, воркуя над птенцом. — Ступай, моя госпожа, удачной охоты. — Надолго не задержусь, — пообещала она и упорхнула к себе, переодеваться. Цзян Чэн отпустил гонца, добрел до спальни, кое-как скинул верхние одежды и упал на постель, уверенный, что беспокойство за жену не даст ему заснуть. Когда он в следующий раз открыл глаза, в окно лился золотистый свет меркнущего дня. *** Ночью он заставил себя спать. Из Дунхусы не было вестей — да и не должно было быть, ночная охота на то и ночная, и сейчас там наверняка все только начиналось. Цзян Чэн подробно представлял себе, что бы сделал он сам: отправил бы подчиненных осмотреть кладбище, опросить местных, кто поумнее и поспокойнее, попытаться выяснить, кого же народ принял за яюя: все-таки немертвые кошки маогуй не слишком-то похожи на чудовище с телом быка и ногами лошади, вдобавок красного цвета. А если там и в самом деле видели маогуй числом более одного-двух, то в Дунхусы нужно направлять следователей: эти твари появляются там, где применяют темные заклятья, пусть мелкие и мерзкие, но впрямую опасные для ни в чем не повинных соседей. Даже досадно, что не поехал сам. Впрочем, госпожа Цзян никак не хуже главы ордена знает, как опрашивать людей и от чего возникают маогуй. А если кто-то там лжет про яюя намеренно, пытаясь замаскировать какую-то серьезную пакость… Что ж, Чиле не одна, их двенадцать человек в отряде. И пусть четверть отряда ученики, взятые на охоту ради практики, но остальные — опытные адепты, не раз сталкивавшиеся как с нежитью, так и с человеческой хитростью. Нет причин для беспокойства. Нет. Нет. Разумеется, ночью Цзян Чэн спал неважно. Не полноценные кошмары, но какие-то обрывки дурных снов наплывали и растворялись в темноте, он смотрел в потолок, даже не зная, проснулся ли, и вновь закрывал глаза… Немертвые коты таращились в его окно зелеными светящимися глазницами, а потом вдруг начали танцевать на задних лапах под странный, неритмичный напев флейты… Откуда флейта, нервно подумал Цзян Чэн и пробудился окончательно. Слуха достигал недовольный детский плач, вскоре, впрочем, прервавшийся. Наверное, А-Кэ проголодался, а кормилица вздремнула. Или что-нибудь не в порядке? Сходить проверить? Сжав кулаки, Цзян Чэн заставил себя остаться на месте. Он еще с Цзинь Лином не мог привыкнуть, что маленькие дети часто плачут не оттого, что их мучают или обижают, а просто потому что никак иначе не умеют выразить свои желания и чувства. Может, ребенку холодно, или жарко, или он мокрый, или голоден, или все вместе. Может, ему тоже снился плохой сон. Или болит животик — он же в этом возрасте у всех детей болит? Там около него опытные женщины, вырастившие своих детей, уж наверняка они знают, что делать, лучше, чем отец, привыкший решать любые проблемы посредством Цзыдяня. И все-таки очень хотелось, чтобы поскорее вернулась Чиле. Сон больше не шел. Цзян Чэн оделся, поминутно прислушиваясь: не закричит ли снова А-Кэ? Но нет, резиденция погрузилась в сонную тишину, едва нарушаемую свистом ночной птицы, эхом от предрассветной возни рыбаков у причалов да еще далеким задорным смехом, как будто веселая компания заклинателей вздумала подняться на мечах повыше и продолжать пирушку в небе, чтобы не будить соседей. В юности они с Вэй Усянем, бывало, так и поступали: главное было не упиться настолько, чтобы сверзиться с меча… Резко выдохнув, Цзян Чэн шлепнул себя ладонью по лбу. С той минуты, как он, написав это идиотское «давай мириться», запечатал письмо, мысли о Вэй Усяне всплывали в голове, как пузыри на поверхности болотца, неумолимо и раздражающе часто. Стоило разрешить себе подумать, что хоть что-то может быть как прежде, и вся Пристань Лотоса — и резиденция ордена, и город — принялась подкидывать сотни, тысячи воспоминаний о том, каким было его — нет, их — детство. Странно, но того детства, которое было до Вэй Усяня, Цзян Чэн почти не помнил. И даже чудесных щенков, о которых так плакал, когда их забрали, едва мог воскресить в памяти. Зато вот, пожалуйста, стоило кому-то воспроизвести их давнее дурачество… Да даже нотки знакомые мерещатся в долетающем с высоты хохоте! Уж этого-то точно не будет как прежде. Глава ордена не может себе позволить… ...или все-таки смех и верно знакомый?.. Он прищурился, вглядываясь в сереющее небо. Действительно, стайка заклинателей на мечах понемногу снижалась. Летели они с юго-востока, было их десятка полтора… одетые в темное… только один белый блик… С юго-востока должна была вернуться Чиле, но этот отряд побольше, и пути из Дунхусы не меньше двух часов. Кто? Со сторожевой башни взмыли трое караульных: двое впереди, один поодаль. Такой порядок установился после войны: если те, кого встречают, явились не с добром, кто-то должен успеть подать сигнал тревоги. Цзян Чэн внимательно следил, как двойка подлетела к приближающемуся отряду, повисела несколько мгновений неподвижно, а потом круто пошла назад к башне, увлекая с собой третьего. Значит, свои? Светало, и уже можно было различить, что одежды на прилетевших лиловые. А на одном — все-таки белые. А затем один из паривших в воздухе заклинателей вдруг бросил меч вниз почти отвесно — прием, требующий не столь многих сил, сколь безупречного расчета и баланса, — и остальные кинулись следом, кружа, как опадающие листья, и Цзян Чэн только через мгновение осознал, что спускаются они не на главную площадь, а прямо сюда, во двор резиденции. К нему. Жену он принял в объятия прямо с меча. — Цела? — выдохнул в ухо, не прикрытое сейчас волосами: готовясь к охоте, она сделала мужскую прическу; едва удержался, чтобы не прикусить прохладную мягкую мочку. — Чиле была осторожна, как и обещала моему господину, — с готовностью откликнулась она, на миг прильнув к мужу крепче, чем дозволяли приличия. — Кроме того, нам оказали уместную помощь. — И она плавно отшагнула в сторону, разворачиваясь, становясь плечом к плечу с Цзян Чэном, а тот — сначала споткнулся глазами о бело-голубую, ледяную среди лета фигуру Лань Ванцзи, а потом медленно перевел взгляд, заставляя себя дышать ровно. Вэй Усянь белозубо ухмыльнулся. — Э-э, доброе утро, глава ордена Цзян! И Цзян Чэн вдруг понял, что его несносный недобрат держится слишком близко к супругу — как будто хочет спрятаться за его широкую спину. Почему-то от того, что Вэй Усяню тоже не по себе, Цзян Чэну полегчало. — Ханьгуан-цзюнь. Вэй Усянь. Как я понимаю, я должен поблагодарить вас за поддержку, оказанную моим людям, — он поклонился неглубоко, но четко. Судя по лицам адептов, помощь им не особо-то и требовалась. — Заклинатели ордена Цзян не нуждались в поддержке, — немедля подтвердил догадку Лань Ванцзи. — Мы случайно оказались поблизости и получили от госпожи Цзян дозволение участвовать в ночной охоте. Теперь уже он поклонился Чиле — и не будь это Лань Ванцзи, кто-нибудь мог бы счесть такой поклон заигрыванием. — Упокаивать большие скопления ходячих мертвецов намного проще и быстрее, когда звучит Чэньцин, — ответная любезность госпожи Цзян была адресована Вэй Усяню, тот тоже поклонился — немного скованно, и Цзян Чэн подумал, уж не ранен ли он. — Вы можете отдыхать, — он кивнул адептам, — госпожа Цзян опишет произошедшее. Ханьгуан-цзюнь, я должен спросить: вы ведь намерены остаться на праздник? Присоединитесь к собратьям по ордену, когда они приедут, или ваш визит расценивать как частный? Вэй Усянь бросил на спутника короткий панический взгляд. Отдельного приглашения Лань Ванцзи орден Юньмэн Цзян не посылал. Само собой, если сейчас тот скажет, что приехал сам по себе, никто его не выгонит — но это будет нарушением этикета, и на такое сам же второй господин Лань не пойдет. А если он заявит, что желает считаться частью посольства Гусу, то его разместят в отведенных для этого посольства покоях — со всем полагающимся уважением, но одного, без Вэй Усяня. В то, что в Гусу рискнули назначить в посольство и Усяня тоже, Цзян Чэн не верил. И не то чтобы он хотел уязвить Лань Ванцзи. Не всерьез, по крайней мере. Просто интересно было посмотреть, как этот столп праведности и правильности будет выкручиваться из безобидной, но безвыходной ситуации. Ханьгуан-цзюнь величаво склонил голову. — Мой визит следует считать личным, глава ордена Цзян. Как честный замужний человек я сопровождаю своего супруга. Цзян Чэн утратил дар речи. Впрочем, видя, как округляются и лезут на лоб глаза Вэй Усяня, он счел себя немножечко отмщенным… по крайней мере, считал так до того момента, пока рядом не раздалось очень сдержанное, но отчетливое фырканье драгоценной супруги. — Мы ожидали вас немного позже и, к своему стыду, не успели завершить приготовления, — проворковала она. — Полагаю, господин супруг сочтет возможным распорядиться насчет покоев для гостей? Тем временем, надеюсь, досточтимые гости не откажутся от завтрака? Розовые перья восхода еще только кончиками дотягивались до верхушек деревьев вокруг резиденции. Цзян Чэн не имел представления, каким завтраком Чиле собирается потчевать гостей, когда на кухне, скорее всего, пока и печей не затеплили, но ни секунды не сомневался: завтрак будет, и он будет достоин великого ордена. А вот чтобы подготовить покои — он же еще не решил, какие! — нужно разбудить управляющего. Когда Цзян Чэн вернулся в главный павильон, там уже кипела жизнь. Сновали слуги, приводя в порядок гостевые комнаты, сменившиеся с дежурства адепты сдавали в оружейную доспехи, с кухни пахло лепешками и специями. Служанка, выбежавшая из бокового коридора, сообщила, что главу ожидают на завтрак в саду. Не в первый и не в сотый раз Цзян Чэн восхитился искусством супруги по части приема гостей. Знала ли она или догадалась, что Вэй Усянь любит даже по юньмэнским меркам острую пищу? Как бы то ни было, пустые миски на его столике красовались потеками перечного и имбирного соусов, в то время как блюда, предложенные Лань Ванцзи, прямо-таки дышали свежестью едва-едва тронутых огнем или кипятком овощей. Усянь, похоже, дожевывал вторую добавку — а его супруг никуда не спешил, смакуя тонкие, фигурно выложенные ломтики. Самого главу ордена ожидал столик, полный накрытых крышками сосудов: с одной стороны, он как бы присутствовал с самого начала, просто отлучился по делу, и, следовательно, можно было приступать к трапезе и без него; с другой — ничего из того, что должно было оставаться теплым, не остыло. А Чиле за столом не было: если хозяйка оказывает гостям мужа честь, сама прислуживая им, то не трапезничает в это же время. — Уже много народу налетело, Цзян Чэн? — рядом не было посторонних, и Вэй Усянь как ни в чем не бывало перешел на легкий стиль общения. — Пристань не лопнет? — Некоторые прикладывают усилия, чтобы потрескалась, — сознался Цзян Чэн, берясь за палочки. — Но мы справимся. Самые непредсказуемые приехали, с остальными будет проще. Как вас занесло в Дунхусы, между прочим? Это же вообще не по дороге из Гусу. — Ну-у… Лань Чжань сказал, что приезжать слишком рано неприлично, а я не мог усидеть на месте… и мы поехали кружным путем. Самым кружным из всех. — В самом деле, — пробормотал Цзян Чэн. Запахи еды щекотали ноздри и вызывали бурчание в животе, к счастью, тихое. В Юньмэне считалось приличным и даже предписанным издавать громкие звуки за едой, но при Лань Ванцзи почему-то было неловко. Это злило: даже в собственном доме откуда ни возьмись замаячила Стена Правил; но Цзян Чэн был слишком голоден, а завтрак — слишком вкусен, чтобы эта неловкость мучила его нестерпимо. — Ну, раз драгоценная супруга хлопочет по хозяйству, может, хоть вы мне расскажете, что там в Дунхусы стряслось? Все-таки странная они пара, думал Цзян Чэн, слушая, как Вэй Усянь повествует о мертвецах и стае маогуй с красной шерстью (вот почему кому-то почудился яюй!), размахивая палочками и то и дело обращаясь за подтверждениями к Лань Ванцзи — который сидит почти неподвижно, только кивая и изредка роняя несколько слов, поясняющих бесконечные тирады Вэй Усяня. Такие разные во всем. Как только не раздражают друг друга? — ...и тут госпожа Цзян ка-ак швырнет огненные талисманы! Ох, Цзян Чэн, я думал, сейчас не только кладбище, а полгорода упокаивать придется… Цзян Чэн моргнул, поняв, что упустил нить рассказа. — Но нет, огонь пошел по кругу и к пруду, кошки попятились, завопили — между водой и огнем, еще бы! И она тогда говорит мне, чтобы я гнал мертвецов к могилам, а нашим, то есть вашим, чтобы стирали печати эти со стен быстро, пока еще что-нибудь не поднялось. А сама прыг в огненную завесу и давай рубить маогуй! О-о, как она танцевала! Цзян Чэн, Цзян Чэн, это надо видеть, как твоя жена танцует с мечом! В огне! Я чуть мертвецов не растерял, так засмотрелся! — Вэй Ин. Это неприлично. — Да? Но, Лань Чжань, я же просто мастерство хвалю, а не что-то там… Ты не сердишься, Цзян Чэн? — Мне жаль, что я не видел, — кивнул Цзян Чэн. Любого другого он бы, пожалуй, уже огрел Цзыдянем за подобный беззастенчивый, действительно почти непристойный восторг… но это же был Вэй Усянь: неуемный, искренний и вдобавок безнадежно женатый… точнее, замужний. К тому же Чиле его недолюбливала, и это мешало Цзян Чэну сердиться — как будто прохладная ладонь жены ложилась на грудь, гася разгорающийся гнев. Следовало признать, что такое восхищение дорогого стоило: Вэй Усянь сам был мастер из лучших, и то, что в новом теле он пока не вернул прежних умений, никак не лишало его способности к точной оценке чужого искусства. И если уж он едва не повизгивал, расписывая, как Чиле управлялась с нежитью, значит, зрелище и впрямь было упоительное и достойное всяческой хвалы. — А что же Ханьгуан-цзюнь? — уточнил он. — Не может быть, чтобы остался в стороне. — Я играл для горожан. — Для горожан?.. — Красные маогуй издают звуки, вызывающие у людей панику. Многие пытались спасаться бегством, а это опасно, когда на улицах мертвецы. Следовало противодействовать. Цзян Чэн вообразил: Лань Ванцзи на одной из крыш, и поверх утробного рева ходячих мертвецов и злобного воя немертвых кошек над городом плывет низкий, вязкий рокот струн… Дунхусы не такой уж маленький городок. Лань Ванцзи в одиночку прикрывал от волн смертного ужаса несколько тысяч человек. Цзян Чэн глубоко вздохнул и еще раз поклонился обоим гостям. — Теперь, когда мне известны подробности, я должен поблагодарить вас снова. Адепты нашего ордена справились бы с нежитью сами, но это стоило бы куда большего числа жертв среди горожан, если бы не ваша поддержка. Орден Юньмэн Цзян у вас в долгу. Показалось, или Усянь действительно покраснел? В этот момент Цзян Чэн даже слегка пожалел, что распорядился поселить этих двоих в Северном павильоне — былых покоях матери. Лань Ванцзи все равно, но Вэй Усяню, возможно, это причинит значительную неловкость. Впрочем, сожаление мелькнуло и пропало. Усянь пока еще не заслужил подлинной заботы. Хотя, конечно, слушать восхваления в адрес Чиле было очень и очень приятно. *** Под вечер Цзян Чэн думал с тоской, что обычай, заведенный в Ланьлине — поручать организацию праздника специальному человеку, который все знает и отвечает за все, — гораздо лучше, чем юньмэнская традиция заниматься всем самому. Да, разумеется, и супруга, и управляющий, и старшие адепты принимали самое живое участие в подготовке. И по-хорошему, глава Цзян мог бы и устраниться от дел — раздать распоряжения и наслаждаться себе прекрасной погодой, расслабленно взирая на чужую суету… Мог бы — но не сумел. И теперь, перепроверив все, пробежавшись раз тридцать по резиденции и еще с пяток раз по городу, встретив посланников из Ланьлина (к счастью, хоть с Цзинь Лином не требовалось разводить церемоний — тот сам прекрасно знал, куда ему идти и что можно делать), забыв об обеде и уже под вечер наскоро перекусив, глава ордена намеревался отойти ко сну в весьма смятенном состоянии духа. Ему нужно было поговорить с Вэй Усянем. Он совершенно не понимал, как должен выглядеть этот разговор. Вэй Усянь разговора ждал. Он не мешался под ногами — увел супруга гулять в город, потом они болтались в резиденции вдалеке от больших скоплений народу, но Цзян Чэн все равно нет-нет да и замечал его и его осторожный вопросительный взгляд. Кто первый сказал «давай мириться», тот и должен начинать, это был нерушимый закон с самого детства. Но как начать? Ах, как было просто, когда «я больше так не буду», или «я не нарочно», или даже короткое «извини» стирало любые разногласия между ними! А теперь… теперь не отделаешься просьбой о прощении. Да и кто кому что должен прощать? Должен ли? Столько всего между ними переплелось, сплавилось, срослось — не раздерешь без крови… «Не нужно раздирать», — сказала бы Чиле. Цзян Чэн почти слышал ее голос, мягкий, словно лебяжий пух. Чиле знала, как нужно, но не могла научить; такому и вовсе, наверно, нельзя научить. Еле слышный шорох прервал его размышления. Уже босой, в одном исподнем, Цзян Чэн крутанулся ко входу, лиловый сполох Цзыдяня озарил комнату… ...и фигуру Чиле, которая как раз притворяла за собой дверь. — А-Ле! Не подкрадывайся так! Что-то случилось? — Сколь мне известно, ничего, — улыбнулась она, будто бы и не испугавшись ни на миг. Да, впрочем, она не боялась мужа даже в минуты, когда он в самом деле ярился, и адепты потихонечку отходили в стороны, чтобы он не заметил, а простые люди так и ниц валились в надежде, что гроза пройдет над головой. Такое бывало — в самом начале, первые месяцы после свадьбы… а потом все реже и реже. — Тогда почему ты здесь? Брови Чиле взмыли вверх изящными дугами: — Не следует ли супруге хоть время от времени оказываться в покоях своего господина в ночную пору? Хотя если господин супруг сегодня утомился и не желает… — Желает, — голос у Цзян Чэна разом сел. Они перестали делить постель за четыре месяца до рождения А-Кэ. — Еще как желает. От силы этого желания у него задрожали руки. Еще в конце зимы Чиле предложила ему взять наложницу. Чего ради соблюдать воздержание, когда можно не делать этого? Конечно, всегда есть дома удовольствий, но глава Цзян вряд ли найдет время, чтобы расслабиться там как должно… Цзян Чэн отказался. И не стал рассказывать жене, что дома удовольствий посещал за всю жизнь раз пять или шесть: брезговал. Возможно, случись ему найти среди тамошних женщин такую, которая бы не раздражала его угодливостью, страхом и плохо скрываемой надеждой в глазах, — и он выкупил бы ее в наложницы, но такой не сыскалось; а славы Цзинь Гуаншаня ему и вовсе не было нужно. К воздержанию было не привыкать, а когда в дом вступила Чиле, другой женщины рядом он уже и не хотел. Но сейчас, когда супруга вновь одарила его вниманием, все эти месяцы без нее отозвались в теле сумасшедшей жаждой. — Моя госпожа… боюсь, я могу быть несдержан. — И это совершенно не удивительно, — ответила она. — Супруг окажет честь избавить меня от одежд? Наверное, его нетерпение действительно было легко предсказуемо, подумал Цзян Чэн, раздевая жену и борясь с желанием просто посрывать все эти тряпки — без сложных застежек и многочисленных завязок; Чиле определенно нарядилась так, чтобы ему было проще. То есть, конечно, проще всего — это задрать подол и… но Цзян Чэн в страшном сне не оскорбил бы супругу подобным обращением. Его и так-то не хватило на долгие ласки, которыми они обменивались прежде; он боялся причинить ей боль, но все равно был поспешен и груб, и только ее нескрываемое, жаркое ответное желание хоть как-то успокаивало его совесть. — Моя госпожа, должно быть, недовольна мною, — выдохнул он, излившись неприлично быстро, и виновато спрятал лицо у нее на плече. — А если это так? — Чиле улыбалась, он слышал. — Быть может, мой господин пожелает это исправить? — Как же? Цзян Чэн приподнялся на локте. Возбуждение перестало туманить его разум — почти совсем перестало, и он жадным взглядом ощупывал тело жены, в полумраке спальни такое невероятно белое, почти светящееся, совсем не изменившееся, как будто выносить ребенка не стоило совершенно ничего… — Мой господин сам знает ответ, — прошептала Чиле и медленно провела пальцами сначала по собственной шее, ложбинке меж мягких грудей, по животу, а потом точно так же — по телу Цзян Чэна, и его кожа будто занялась незримым огнем под этим прикосновением. Едва не задыхаясь, он переспросил: — Ты хочешь еще? Сейчас? Хочешь?.. — Прямо сейчас, — подтвердила она и потянулась навстречу. Теперь Цзян Чэн мог держать себя в руках и не спешить. Да, по-прежнему хотелось немедля погрузить плоть в горячее лоно, но теперь он хотя бы слышал что-то за грохотом крови в ушах, чувствовал, как вздрагивает и изгибается под его руками и губами самая прекрасная, самая желанная женщина на свете. И он ласкал ее, сам дрожа от наслаждения, подчиняясь направляющим его рукам, шалея от запаха своего семени, мешающегося с ее запахом, сладким и резким; дразнил языком и пальцами и стонал вместе с нею; и когда наконец позволил себе взять ее — она скрестила ноги у него на спине, вдавливая в себя, а он только покачивался взад и вперед, стараясь продлить удовольствие, и поцелуями глушил ее вскрики. Потом, когда терпение его иссякло, он сжал ее бедра и толкнулся внутрь с силой, которой едва не испугался сам: Чиле не была хрупкой, но все же… Но нет, в ее крике не было недовольства или боли, и «еще!», которое она повторяла, содрогаясь всем телом, подхлестывало его, покуда он наконец не изверг семя снова. И, без сил опустившись рядом с женой, сам не понял, как прошептал — еле слышно, невнятно, но все-таки то, что вслух не говорил никому никогда прежде: — Люблю тебя… Чиле не ответила, но прижалась теснее, уткнувшись носом ему в шею, и Цзян Чэн порадовался, что она не видит его лица: щеки запылали, как обожженные. Он не смог бы, наверно, повторить этого, но не жалел, что слова все-таки вырвались. Почти непристойные даже между супругами — но правильные. Несмотря на полный хлопот день и бурное начало ночи, сон не шел. Дыхание Чиле, щекотавшее кожу, тоже стало мерным, но не дремотно-легким, и Цзян Чэн принялся легко гладить ее — по плечам и спине, по боку, бедру — куда дотягивался рукой; он почти забыл, какая шелковистая у нее кожа, как идеален изгиб поясницы — как будто боги специально лепили так, чтобы именно его ладони было удобно там скользить. Жена хрипловато вздохнула, потерлась грудью, приникая еще плотнее, и обессилевшее было мужское орудие снова встрепенулось. — Мой господин беспокоится, — прошептала Чиле. — У нас какие-нибудь затруднения с праздником? Цзян Чэн с гораздо большим удовольствием продолжил бы ласкать ее, но раз уж тревоги его оставались очевидными даже после упоительных объятий, отмахиваться от них не следовало. К тому же это ведь Чиле подтолкнула его… — Я должен что-то… решить с Вэй Усянем. Что-то сказать. Но ума не приложу, как! Наверное, у него сердце забилось чересчур часто, потому что Чиле отстранилась и, обеспокоенно хмурясь, положила ладонь ему на грудь. — Расскажи мне? — Рассказать что? — Что именно сложно для тебя в том, чтобы говорить с Вэй Усянем. В такие минуты, в уединении супружеского ложа, Чиле порой отбрасывала — нет, аккуратно откладывала в сторону — свою привычную манеру разговора: как будто из-под маски чуть-чуть старомодной девы из дальней провинции на недолгое время выглядывала та, кто танцует с мечом в огне. Цзян Чэн почти не видел жену такой и теперь, после восторгов Вэй Усяня, вдруг захотел, чтобы и ему выпал случай от души полюбоваться госпожой Цзян — опытной и искусной заклинательницей… Строгой и внимательной. Как сейчас. — Я вообще не умею разговаривать с ним. Никогда не умел. В детстве я… мы обходились почти без слов. — А позже? Цзян Чэн коротко вздохнул. — Я всегда мог его пнуть. Смешок Чиле растаял в полумраке. — А теперь? Он вздохнул — и задержал дыхание. Может ли он сейчас отвесить Вэй Усяню оплеуху так, чтобы тот сразу понял: на него здесь больше не злятся? Нет. Потому что это неправда: злость никуда не делась. Так и лежала, свернувшись ядовитой змеей, и поднимала голову всякий раз, когда этот придурок появлялся в поле зрения… И еще потому, что Цзян Чэн уже нанес Вэй Усяню настоящие удары, не шуточные, говорящие не о мире и дружбе, а о самой настоящей вражде и ненависти. Детский язык пинков и тумаков умер, иссох и рассыпался прахом. Теперь любой удар значил то же, что и у всех людей. Теперь — только словами. А словами Цзян Чэн не умел. Не с Вэй Усянем. — Не могу, — почти простонал он. Вжался затылком в изголовье, как будто это могло помочь привести мысли в порядок. — Я даже не знаю, что я хочу ему сказать! Чиле плавно села, опираясь о постель. Прическа ее рассыпалась, волосы легли пышной накидкой. — Может быть, ты хочешь услышать что-то от него? Цзян Чэн мотнул головой. — Нет. Больше нет. Он или соврет, или скажет «прости» и замолчит… А-ах, я ненавижу этого придурка! Выкрикнул — и прикусил язык: снова ложь. Он не знал имени чувству, которое рвало на части его сердце, стоило Вэй Усяню появиться поблизости. Он знал ненависть — это была не она. — Его ли? — Что?.. — Его ли ты ненавидишь, — произнесла Чиле задумчиво. Она не смотрела на мужа — взор ее направлен был то ли в стену, то ли внутрь себя. — Может быть, свое горе, которое никак не можешь отпустить? Вину, которую возложил на него? Обиду, которая так и не прошла? — Откуда ты знаешь? — еле выговорил Цзян Чэн. Слова жены словно упали на дно его души и гудели там, как тяжелый храмовый колокол, вызывая из памяти картины, которые он мечтал забыть и которые забыть не смог бы, наверное, никогда. Горящая Пристань. Тела родителей. Истекающая кровью Яньли. Дотлевающий поселок на Луаньцзан. Суйбянь, легко выходящий из ножен в его руках. И вдруг, нарушая ход времени, — приближающийся патруль в белом и красном, миг на принятие решения и бросок: смогу! успею! повезет! ...не повезло. Вэй Усяню повезло бы, его удача всегда была ненормально велика... — Знаю, — тихо сказала Чиле. — Слухами полнится земля. Ее пальцы медленно погрузились в его волосы, высвободили из прядей шпильку, вынули давно, наверное, сбившуюся заколку. Погладили по щеке. — Люди болтают. Что-то выдумывают, конечно, но порой можно найти зерно истины, сличая разные истории. Некоторые слова передаются из уст в уста без изменений. Кое-кто, бывает, записывает услышанное, чтобы не забыть. Конечно, мне не известны подробности, но ведь я хорошо тебя знаю… Назови по имени то, что стоит между вами. Назови, станет проще. И Цзян Чэн попытался. Полтора десятка лет он не мог заставить себя произнести все это вслух. Даже перед табличками родителей не мог. И теперь словно весенний поток размыл плотину, и мутная вода обиды, обманутой надежды, разочарования, унижения хлынула прочь. Он шептал, сбиваясь и путаясь в словах, и не понял, что плачет, пока слезы не начали затекать в уши. Как Вэй Усянь навлек на Пристань гнев ордена Вэнь, хотя, конечно же, это не он виноват, но он все равно герой, потому что они с Лань Ванцзи убили Сюаньу, а сам Цзян Чэн всего только дошел за помощью, а потом был змей этот дурацкий, и Вэни, и побег, и возвращение, и попытка спасти Вэй Усяня, и сожженное ядро, а Вэй Усянь ничего не рассказал, а если бы он рассказал, не было бы ничего этого — с Цзинь Цзысюанем, с Яньли… и как надо было тогда еще понять, когда Вэй Усянь вернулся, больше похожий на демона, но было не до того, потому что они отомстили Вэнь Чао, и Цзян Чэн был так рад, что даже не стал расспрашивать, и это его вина, нужно было сразу задать вопрос, но ведь Вэй Усянь обещал всегда быть рядом, так что все было как надо… Слова лились и лились, он не мог остановиться, если б и захотел. Путался в событиях, во времени, перескакивал с одного на другое: вторая резня в Безночном Городе, где Яньли... а ведь была сначала первая… — спохватывался: прости, тебе неприятно об этом, прости, А-Ле... Чиле гладила его ладони, и когда ему не хватало слов, вступала сама — едва слышно, но Цзян Чэну было внятно все до последнего придыхания: — Не вини Вэй Усяня в вашем горе, вини Вэней: это они пришли с огнем и мечом, это им вы мстили в войну. Не кори себя, что не заметил беды: откуда тебе было знать, что такое возможно. Не держи обиды: Вэй Усянь нарушил обещание, но он за это поплатился как никто… — Ты говоришь, что никто из нас не виноват ни в чем? — хотел крикнуть Цзян Чэн, а получилось разве что всхлипнуть. — Нет, — Чиле покачала головой и, склонившись, коснулась губами его виска. — Но вся эта вина — она как самый лютый из мертвецов: запечатай ее в ларце из персикового дерева, похорони под горой Тайшань, окружи заклятьями и никогда больше не возвращайся туда. Эта дорога пройдена до конца, и теперь есть только ты и тот, кто тебе как брат… Она говорила что-то еще, а Цзян Чэн, ощутив вдруг невероятную усталость, прикрыл глаза и задремал под звуки любимого голоса. Он проснулся на восходе. Чиле в комнате не было. На Вэй Усяня и Лань Ванцзи он наткнулся почти сразу, еще до завтрака, и, не позволяя себе ни мгновения колебаний, позвал: — Вэй Усянь, на два слова. От него не укрылось, как напряженно шагнул вперед Вэй Усянь — улыбаясь, но натянутый подобно струне, — и как едва заметно подался к нему всем телом Лань Ванцзи. — Пусть Ханьгуан-цзюнь не беспокоится, — сказал Цзян Чэн и понял, что в самом деле имел в виду то, что сказал, без издевки, без злости, — я не причиню никакого вреда. И это, кажется, тоже было чистой правдой. *** — Ух ты, — восхитился Вэй Усянь, завидев, куда его ведут, — точь-в-точь как было! Ты что, рисовал плотникам беседку по памяти? — Не было нужды. Эту делали сыновья того мастера, который строил прежнюю, — пояснил Цзян Чэн. На самом деле беседка, куда они направлялись, не была точной копией своей предшественницы. Цзян Чэн знал это точно, потому что помнил еще скребущее чувство неправильности, охватившее его, когда он вошел туда после постройки: перила не на той высоте, другая резьба на столбиках, иначе закрепленные скамьи… Похоже, но не то. А Вэй Усянь этого увидеть не успел, и спустя годы воспоминания, конечно же, потускнели… Еще вчера Цзян Чэн вызверился бы на него: как он смеет не помнить! Как смеет не быть самим собой, тем Вэй Усянем, который знал Пристань как свои пять пальцев… тем, который должен был, обречен был находиться здесь, рядом. Все эти проклятые годы — должен был! Но привычный гнев не приходил. Его просто не было, как будто где-то там, в месте его рождения, кончился запас горючего каменного масла, и искра раздражения упала на сухое дно иссякшего колодца. — Цзян Чэн? — осторожно позвал Вэй Усянь, и Цзян Чэн осознал вдруг, что так и замер на полушаге, невидяще таращась на злополучную беседку. — Да. Идем. Мостик дрогнул под ногами. Надо велеть, чтобы укрепили, подумал Цзян Чэн в двадцатый уже, наверное, раз и забыл об этом тут же, как сошел на устойчивый настил. Вэй Усянь следовал за ним — не пытался забежать вперед, не дурачился, молчал, и эта его серьезность цепляла зазубренными крючьями: что же ты, ты ведь дома, ты вправе быть собой, так почему… Потому что больше не дома, верно? Или потому что Вэй Усянь уже не тот, что прежде? — Сядь, — велел Цзян Чэн и сам уселся на пол беседки, с того края, где не было перил. Недавно он упал отсюда в воду. — Да сядь, ну! — и нетерпеливо хлопнул ладонью по настилу рядом с собой. Раньше Вэй Усянь плюхнулся бы бок о бок, еще и пихнул бы Цзян Чэна локтем, требуя больше места. Но сейчас ему и не нужно было место: он на удивление легко сложился почти вдвое, подтянул колено к груди, обнял его одной рукой. Повисшее было неловкое молчание разнесла вдребезги крупная рыба, ударившая хвостом едва ли не у них под ногами. Цзян Чэн от неожиданности шарахнулся назад, лиловая молния Цзыдяня на миг возникла в воздухе и тут же исчезла. Вэй Усянь подпрыгнул на месте, отчаянно замахал руками в попытке не сорваться с края настила и свалился Цзян Чэну на колени. — Придурок, ты что делаешь! — взвыл Цзян Чэн и рванул Вэй Усяня за шиворот, поскольку тот все еще норовил соскользнуть в воду и оттого вцепился во что придется — а это оказалась штанина Цзян Чэна, и штаны начали неумолимо сползать. В итоге оба они распластались на полу беседки, тяжело дыша. Вэй Усянь хихикнул первым. По крайней мере, Цзян Чэн предпочел считать именно так — когда они наконец смогли перевести дыхание после нескольких минут неудержимого хохота. — У меня живот болит! — пожаловался Вэй Усянь сквозь судорожные всхлипы. — За что, Цзян Чэн, я же мог умереть от смеха! — Что значит «за что»?! Ты что думаешь, я эту щуку нарочно подослал?! — А вдруг?! Это же юньмэнская щука! Она обязана слушаться главу ордена... — Прекрати, болван! Нельзя столько ржать! — Цзян Чэн пристукнул кулаком по полу, с трудом сел: от смеха щемило в груди. — Да чего нельзя-то сразу… — Мелкого разбудим! Словно в подтверждение его слов из окон резиденции донесся возмущенный детский крик. Вэй Усянь спал с лица мгновенно; никогда еще Цзян Чэну не приходилось видеть у него таких виноватых глаз. — Это… я, да? Ой… Это очень плохо? Может, я могу что-нибудь… — Не вздумай играть ему колыбельные на Чэньцин! — рыкнул Цзян Чэн, заметив, как рука Вэй Ина дернулась к рукаву. — Вот и как я тебе, недоумку, должен доверять ребенка, а?! — Да-да, детей мне точно доверять нельзя, я же не… Что? — Что — что?! — Ты… что сейчас сказал? Ах, в былые времена Цзян Чэн снова хохотал бы до упаду над растерянным и потрясенным Вэй Усянем: приоткрытый рот, округлившиеся глаза… Да и теперь, по правде сказать, смешок щекотался где-то внутри, только дай ему волю. Вот сейчас бы и правда отвесить леща придурку, и все бы встало на свои места… Но нет. Ни леща нельзя, ни само собой не построится как надо. Как сказала Чиле? «Эта дорога пройдена до конца». Плач А-Кэ затих, а Вэй Усянь все смотрел на Цзян Чэна и как будто даже не дышал, и Цзян Чэн даже успел поймать за хвост тревожную мыслишку: а вдруг задохнется?! — Спросил, как я должен доверять тебе ребенка, — буркнул он. — Ну что ты как карась? Рот разинул, глаза выкатил… Вставай, пошли. Пока А-Кэ опять не заснул. На сей раз Вэй Усянь даже попытался что-то сказать. Но — точно же карась! — так и не сказал, только беззвучно открывал и закрывал рот. И следом пошел безропотно, только ступал так, будто оказался в лесу, полном тварей, безоружным и изо всех сил старался не привлекать внимания. Наружный вход в покои госпожи Цзян охраняли защитные заклинания, талисманы и служанка. — Глава ордена. Мастер Вэй. Госпожа у себя. Доложить? Эта женщина тоже сражалась в войне Низвержения, помнил Цзян Чэн. Вдова одного из защитников Пристани, она была свирепа в бою едва ли не больше, чем многие мужчины, даже невзирая на то, что в ту пору была всего лишь ученицей. Потом она вышла замуж снова, не участвовала в ночных охотах, но Цзян Чэн не сомневался: случись кто с недобрыми намерениями, и его в клочья порвут. — Да, скажи, что мы пришли навестить А-Кэ. Женщина присела и ускользнула в комнаты. Цзян Чэн выждал минуту-другую и дернул Вэй Усяня — тот имел до странности бледный вид — за рукав: — Шагай, не заставляй госпожу Цзян ждать. Чиле встретила их, одетая парадно; Цзян Чэн сначала вздрогнул: ведь невозможно за столько короткий срок нарядиться и сделать сложную прическу! Затем он вспомнил, что сегодня прибывают посольства из Гусу и Цинхэ, и ему самому бы не помешало принять более торжественный вид. Тем более что госпожа Цзян выглядела не просто торжественно, но величественно. Даже с ребенком на руках. — Мой господин. Мастер Вэй. Доброго вам утра. А еще у ее платья был высокий плотный ворот, открывающий только немного горла спереди, и Цзян Чэн ощутил, как кровь приливает разом к щекам и туда, куда вот сейчас совершенно не следовало бы. Потому что ворот этот определенно прятал от чужого взгляда следы прошедшей ночи. — Госпожа Цзян, — Вэй Усянь поклонился, пожалуй, недостаточно низко и за это заслуживал пинка, но Цзян Чэн хорошо видел, как он не может отвести взгляда от свертка на руках Чиле. Та скупо улыбнулась: — Мне сказали, что этот визит — к маленькому господину. Подойдите же, мастер Вэй, вы ведь не просто так пришли. Вэй Усянь, как завороженный, сделал несколько шагов и остановился, неотрывно глядя на малыша. На лице у него возникло такое странное выражение, что Цзян Чэн на всякий случай тоже подошел поближе. Не то что он ожидал, что Вэй Усянь сделает что-нибудь не то, но… обычно люди так не смотрят на детей. На чужих, по крайней мере. — А можно… — сипло начал Вэй Усянь, — можно мне… Судя по движению, он хотел попросить разрешения потрогать малыша — Цзян Чэн его хорошо понимал, его тоже все время тянуло дотронуться пальцем до щечки или ручки, таких неправдоподобно маленьких и нежных, — но Чиле кивнула и попросту протянула ему А-Кэ. То, как Вэй Усянь шатнулся навстречу — вся его поза и нескрываемый ужас в глазах, — говорило однозначно: ему никогда в жизни не приходилось держать младенцев. Цзян Чэн фыркнул и подставил руки, готовый, если что, подхватить ребенка. Гордость, охватившая его в этот момент, была даже не столько отцовской, сколько по-детски смешной: «эх ты, неумеха, смотри, как надо!» Теперь, глядя на Вэй Усяня и на то, как тот держал А-Кэ — почти в панике, но все равно бережно и надежно, — он понял, о чем говорила Чиле. Даже в другом теле, с другим лицом не узнать его было невозможно — человека, который вывернет Небо и Землю наизнанку, завяжет бантиком законы мироздания ради кого-то, кто важен ему. Лишь бы не понадобилось, с тенью ужаса подумал Цзян Чэн, следя, как Вэй Усянь неловко наклоняется, рассматривая ребенка у себя на руках. А-Кэ молча смотрел на него, а потом вдруг с довольным «тя-я» широко улыбнулся. — Что ж, судя по всему, дядю он признал, — отметила Чиле, забирая А-Кэ у Вэй Усяня, который заморгал покрасневшими глазами так отчаянно, будто ему туда не иначе мешок соринок угодил. — Я советовала бы супругу и дорогому гостю не пренебрегать утренней трапезой: позже будет не до того. Это был совершенно прямой совет убраться, и Цзян Чэн счел за лучшее ему последовать. Он снова вытащил Вэй Усяня к той же беседке, где собирался разговаривать изначально. Тот выглядел потерянно. То и дело рассматривал собственные ладони, словно на них остался какой-то след, какое-то воспоминание о том, кого он только что держал на руках. — Садись. И не устраивай больше фокусов, — распорядился Цзян Чэн, устраиваясь на прежнем месте. — Только если эта рыба не повторит свой, — неловкой шуткой ответил Вэй Усянь и сел рядом. — Цзян Чэн, что происходит? Твоя супруга меня терпеть не может, почему она позволила мне… — Да что ты знаешь, — оборвал его Цзян Чэн и все-таки не удержался — пихнул кулаком в плечо, легко совсем, незло. — Она и сама будет тебя терпеть, и всех еще заставит. Хочет, чтобы у А-Кэ был дядя-чудотворец, который умеет разрешать необычные затруднения необычными способами. Сказал — вздрогнул: будто на краткий миг увидал рядом с собою Вэй Усяня не в новой шкуре, а того, прежнего, вернувшегося с Луаньцзан: беспечного и опасного. — А что, есть основания ждать… необычных затруднений? — вот он и ухмыляется — но подобрался, сузил глаза, словно уже готов выследить это самое затруднение и натравить на него что-нибудь особо смертельное. Как во время войны. — Как по мне — нету. Но Чиле считает — а вдруг. Как-то так получалось, будто это Чиле решила призвать Вэй Усяня в Пристань, да еще и исключительно затем, чтобы оберегать А-Кэ. Цзян Чэн нахмурился, прикусил щеку: неправильно это ощущалось. Он не того хотел. Да он сам не знал, чего хотел! — Тебе тут рады, — буркнул он наконец. — В Пристани. Тоже звучало так себе. Цзян Чэн начинал злиться. Вэй Усянь, уже снова «нынешний», коротко кивнул. — Я благодарен, — сказал он тихо. — Нет, правда. Если я понадоблюсь, ты же знаешь, где меня найти, Цзян Чэн. — И поднялся. — Я пойду тогда. Тебе пора заниматься делами, а меня... — Стоять! — Цзян Чэн взвился на ноги рывком. — Я не закончил! — он обеими руками схватил Вэй Усяня за грудки, сильно тряхнул. Слова стояли колом в глотке, но они были — впервые за много лет; и, чувствуя боль почти настоящую, как от стрелы в груди, он прохрипел: — Ты нужен мне здесь. Мне, понимаешь, придурок?! Я хочу, чтобы ты был рядом! Шутки свои дурацкие шутил, охотился с нами, с А-Кэ играл. А-Лин рос без тебя, но А-Кэ-то ты не бросишь? Или… или это тебе тоже не нуж… Договорить он не смог, потому что Вэй Усянь извернулся у него в руках и, вырвавшись, сам вцепился ему в плечи. — Да что ты говоришь такое! — выкрикнул он, и голос у него сорвался. — Я думал, ты меня от сына Цзыдянем гонять будешь! Цзян Чэн, Цзян Чэн, ну неужели я по доброй воле откажусь сюда приходить?! — Ты уже однажды… — начал Цзян Чэн и осекся. Тогда в храме Гуаньинь он произнес это: «ты бросил Пристань ради каких-то Вэней». Он много чего наговорил тогда, и вспоминать было стыдно до сих пор, но это — это засело тоненькой мерзкой занозой. В ту ночь он, хоть и понял уже, в чем было дело с Вэнями и с какой стати Вэй Усянь взялся их защищать, не успел полностью этого осознать. Но время шло, не думать не получалось, и тень долга, который, выходит, Вэй Усянь платил за них обоих, становилась только гуще. Они были обязаны Вэнь Цин и ее брату не только помощью и укрытием во время бегства. Без этих двоих — их знаний, умений и, что уж, оказанной милости, — у главы Цзян не было бы золотого ядра. Да и самого главы Цзян, пожалуй, не стало бы довольно скоро: жить обычным человеком Цзян Чэн не смог бы. Он гнал прочь эти мысли, но они приходили снова и снова. Он едва помнил Вэнь Цин — пока не встретил Чиле; он и Вэнь Нина живым толком не помнил, зато его мертвое неподвижное лицо вставало перед глазами всякий раз, как он пытался не вспоминать — и не мог — миг раскрытия истины. Незнание уберегло его тогда, но знание терзало сейчас. Быть может, из-за этого он и отнесся так спокойно к словам Чиле о ее матери? Он не знал. И попрекать Вэй Усяня его Вэнями больше не мог. — Не слушай, — пробормотал он, — это… лютый мертвец в ларце. — Что?! Цзян Чэн, ты… ты здоров? Никакие слова Вэй Усяня не сказали бы Цзян Чэну больше, чем сказал один взгляд. Быстрый, пристальный, в момент общупавший его едва ли не всего, еще чуть — и Вэй Усянь полез бы пульс проверять… Тревожился. — Да здоров я, это так… глупость… — нет, не глупость это была никакая, Цзян Чэн чуть не воочию видел этот ларец из персикового дерева, где бесновалась и рычала злое и обидное та самая их обоюдная, лютая вина. Она, не он. И надо было перестать слушать ее подсказки. Надо было как-то самому… — Я больше не хочу всего этого, — сказал он. Медленно, пробуя каждое слово на вкус, как будто они могли оказаться отравой. — Уже ничего нельзя изменить. Если… если ты все еще хочешь… быть частью семьи… — что-то душило его, и он сглотнул, пытаясь избавиться от затянувшейся на горле петли, — мы могли бы как-то… заново?.. Перед глазами плыло; тускло блеснула в глубине души досада — он много лет столько не рыдал, сколько нынче. Потянулся вытереть лицо, запнулся о руку Вэй Усяня, который все еще держал его за плечи… — Цзян Чэн, ты только не плачь, смотреть же страшно, я же сейчас сам… Судя по тому, как Вэй Усянь шмыгнул носом, он и правда тоже ударился в слезы. Можно было чувствовать себя, по крайней мере, не единственным плаксивым идиотом в этой истории, но почему-то это не утешало. — Два героя, — невнятно пробормотал Вэй Усянь. — Сначала ржут, как умалишенные, потом ревут, как дети малые… — Стукну, — пообещал Цзян Чэн растерянно. — Больно. Вэй Усянь разжал руки. — Знаешь что, Цзян Чэн. Пожалуйста, не надо меня бить. От неожиданности Цзян Чэн закашлялся. «Пожалуйста», он сказал? «Не надо», он сказал? — С тобой что-то не так? — и все-таки вытер глаза ладонью, и еще украдкой оглянулся: нет ли кого поблизости? Никого не было. Этот уголок всегда был уединенным, недаром еще в детстве они с Вэй Усянем любили играть тут, чтобы никто не потревожил; но все-таки уединенным не настолько, чтобы за все прошедшее время здесь не прошел совсем никто. — Да все не так, — Вэй Усянь поморщился, тоже утерся — рукавом, по-деревенски, будто напрашивался на подзатыльник, и зачем-то подергал себя за руку. — Синяки вылезают от самой малости. И болят. Цзян Чэн, слушай… Я хочу заново. Я очень хочу. Но… Про госпожу Цзян я понял, но ты — ты-то сумеешь меня терпеть здесь? Если я просто вот так явлюсь без приглашения… — У тебя есть приглашение, дурень. Тебе письменное выдать? — Ха-ха, нет, не надо. Вы же не завели тут пропусков, как в Гусу? А… и что, мне и в Храм предков можно будет? Ощущение было сродни зубной боли. Единственный раз в жизни у Цзян Чэна разнылся зуб, и он слишком хорошо запомнил эту вроде бы не сильную, но маетную боль, от которой не отвлечься, не устроиться поудобнее, вовсе никуда не деться. Да, то, что они тогда устроили в Храме предков, было безобразно. Непростительно. Цзян Чэн потом долго вымаливал прощение у родителей… — Можно. Нужно! Хоть извинишься за тот раз. — Я?! — вспыхнул Вэй Усянь. — Да ведь ты же… — и рот себе зажал ладонью. — Нет-нет-нет, теперь ты меня не слушай. Я извинюсь. Сколько нужно. Только вот какое дело, Цзян Чэн… ты ведь знаешь, я человек теперь семейный. Если мы вдвоем будем приезжать, ты как, и это стерпишь? — Ты нарываешься, — сквозь зубы предупредил его Цзян Чэн. — Еще так будешь — и я решу, что лишний синяк тебе не повредит! Вэй Усянь со вздохом развел руками. — Придется, видно, жертвовать шкурой за ответ на важный вопрос. Он правда важный, Цзян Чэн. — Да приезжай ты хоть с ним, хоть с кем хочешь! — сдерживаться дольше было совершенно невозможно. — Чтобы без непотребств прилюдно — ничего больше не прошу! И мертвецов сюда не води, вот что. — Вэнь Нин и сам не придет… без необходимости. — Какая может быть необходимость в его присутствии?! — Не знаю, — Вэй Усянь дернул плечом и поморщился. — Если госпожа Цзян считает, что может быть что-то непредвиденное, то всякое может пригодиться. Последние его слова Цзян Чэн пропустил мимо ушей. Он вдруг понял, что болит у Вэй Усяня то плечо, в которое он, Цзян Чэн, его недавно ткнул. — Это что, я тебя? Быть не может! — По старой ссадине пришлось, ерунда, — Вэй Усянь усмехнулся — совсем как раньше, широко и беспечно, вот только сейчас Цзян Чэн смотрел внимательно. И замечал… разное. Мелочи. — Пойдем-ка сядем, — сказал он, и получилось, наверно, угрожающе: Вэй Усянь сразу собрался, чуть-чуть подпружинил ноги, готовясь уворачиваться… Не было по нему этого заметно прежде. Прежде он бы так и стоял, расхлябанный весь, а потом — откуда что взялось! — прыжок, или бросок, или удар. А теперь ему подготовка нужна. Не как совсем неопытному ученику, но — нужна. — В другом теле — это как? — прямо спросил Цзян Чэн, опускаясь теперь уже на скамью: попытки сидеть над самой водой что-то не слишком им сегодня удавались. — Как это ощущается? Вэй Усянь изобразил изумление, поскреб в затылке. — Да как… ха-ха… тебе-то зачем это? — Ты ответь, не кривляйся. — Что тут отвечать… Да как обычно, наверное? Может, неудобно немножко бывает иногда, ха-ха, если прыгнуть надо или еще что. Что ты так смотришь? Цзян Чэн? — Это какой-то секрет или что? Вэй Усянь, ты что-то врать разучился. Или мне не в свое дело не лезть? Уж скажи сразу, сделай одолжение. Вэй Усянь замолчал. Потеребил рукав, снова уставился на собственные руки. — Это как одежда не по мерке, — наконец тихо ответил он. — Мо Сюаньюй меня всего на ладонь был ниже, но… До сих пор чувствуется, что все неправильно. Неудобно. Сейчас лучше, конечно, я почти совсем привык, и то порой… то руки как не свои, то ноги. Спасибо молодому господину Мо, что не оказался коротышкой или толстяком. Или вообще девчонкой. Я бы спятил. А так — ничего, знаешь, живу, и с удовольствием даже, но раз ты спросил — заметно, что не все ладно, да? — Если знать, куда смотреть, то да, — бросил Цзян Чэн как мог сухо. В войну ему случалось носить одежду с чужого плеча, и о чем говорит Вэй Усянь, он вроде бы понимал. Ничего страшного, только неудобно: где-то натирает, где-то спадает, знай пояс подтягивай. Но это одежда — а когда само тело вот так? И не снимешь, не сменишь. Тошно. — Хочешь, я оставлю за тобой Северный павильон насовсем? — предложил он. Вэй Усянь расширил глаза. — Тебя не поймешь, Цзян Чэн, то ты про тело, то про жилье. Не слишком ли роскошно для бродячего заклинателя — Северный-то павильон? — Когда этот бродячий заклинатель принят в старшую семью Ланей из Гусу? — вышло ядовито, но уж об этом Цзян Чэн не жалел. — В самый раз, особенно если с… — пришлось сделать над собой изрядное усилие, — ...мужем будешь появляться. — Между прочим… — начал Вэй Усянь с нарочито оскорбленным видом, но тут же осекся и кивнул на дорожку. К беседке бежал один из старших учеников. — Глава ордена! Люди из Цинхэ на подлете. Цзян Чэн втянул воздух сквозь зубы. Он страшно не хотел обрывать разговор — такой хрупкий и шаткий мостик между ними, — но выхода не было. — Я не удеру, — сказал Вэй Усянь ему в спину. — Знаю я, чего стоят твои обещания, — бросил Цзян Чэн и почти бегом направился к себе. Нужно было переодеться, и быстро. И тщательно: еще не хватало, чтобы Не Хуайсан заметил какую-нибудь нелепость в праздничном наряде главы Цзян. Внутри все болезненно ныло, как тогда, после отчаянного броска от горы Муси домой. Но это была до странности сладкая боль. *** — Вэй Ин. — А? — Ты задумчив. — О, в самом деле? Ну да, наверное. Я говорил? Мне дали А-Кэ подержать… — Ты говорил. — Уже раз десять, да? Ха-ха, и я не отдал подарок… — Он был у меня. — Да, но я мог бы догадаться… Ну, Лань Чжань, не смотри так. Цзян Чэн, он… стал легче. Он говорит вслух такое, что раньше я бы никогда не подумал, что он даже про себя… — Ты тоже. — О? А… ну… ха-ха, да, пожалуй. Как думаешь, по той же причине? Потому что у него есть… Ага. И что ты краснеешь? Разве плохо, когда супруги любят друг друга? Лань Чжань-гэгэ, ты такой красивый, когда смущаешься! А знаешь, я тут подумал… — М-м? — Я бы хотел как-нибудь поохотиться вместе с госпожой Цзян. Как ты думаешь, это будет очень невежливо — пригласить ее с нами? — Вэй Ин! Это… ужасающе невежливо. К тому же госпожа Цзян относится к тебе… — Лань Чжань, она сама дала мне в руки своего ребенка. Не так уж и плохо она ко мне относится, а? И потом… я, конечно, не знаю точно, но мне показалось, она была прямо в своей стихии, когда сражалась. В Юньмэне тихо, ей должно не хватать вот этого… — Мы не можем, Вэй Ин. Госпожа Цзян связана браком и своим положением. Она не вправе уехать охотиться в чужие земли. Нужно приглашение другого ордена… — ...и ее не отпустят в сколько-нибудь опас… то есть интересную заварушку, потому что если она пострадает хоть немного, это будет оскорбление, нанесенное принимающей стороной… Эх, я все это знаю, Лань Чжань. Просто хотелось… — Сделать подарок госпоже Цзян? — Скажешь тоже, подарок. Просто что-то приятное. Думаешь, это неправильно? Нет, я понимаю, чужая жена, госпожа ордена, но в конце концов, она же мне все равно что невестка, разве я не могу… — Нужно обдумать.