Простить нельзя помиловать

Время главы ордена Цзян не текло, как ему полагается, широкой размеренной рекой, а неслось горным ручьем, прыгая на перекатах и замирая в заводях. Только что отшумел праздник по случаю сотого дня А-Кэ, и вот уже малыш пытается вставать на ножки; будто вчера поговорили с Вэй Усянем, но как-то так получается, что уже и прислуга отлично знает привычки Лань Ванцзи, как будто он бывает в Пристани постоянно, хотя Цзян Чэн готов был поклясться, что эти двое приезжали только трижды — а впрочем, и три раза немало, когда речь заходит о Ханьгуан-цзюне и Вэй Усяне. По правде сказать, он мог что-нибудь пропустить. Северный павильон находился в отдалении от основных построек резиденции, где он обретался чаще всего; право появляться когда угодно Вэй Усянь получил, так что вполне мог навещать Пристань и не ставя главу ордена в известность. Навряд ли он так делал: до Цзян Чэна то и дело долетали истории о том, как Ханьгуан-цзюнь со своим неизменным спутником где-то снова кого-то спасли или покарали, и это «где-то» могло быть в совершенно разных уголках Поднебесной. Если посчитать, то выходило даже, что в перерывах между странствиями пара предпочитала отдыхать в Пристани, а не в Облачных Глубинах, и это одновременно наполняло сердце странной гордостью и немало тревожило. Цзян Чэн чувствовал себя так, будто снова учится летать на мече, когда полоска стали под ногами гибка и узка, края клинка остры, а внизу очень твердая земля, или клыки скал, или верхушки деревьев. Вэй Усянь был для него сейчас как тот меч: бесспорно надежный, вне всякого сомнения свой, но и порезаться легче легкого, и упасть ничего не стоит. Цзян Чэн делился с женой — раз открыв рот, он не хотел уже, да и не мог держать в себе переживания. Как-то раз он подумал вслух, что, пожалуй, ему проще жилось бы, подскажи кто в юности: когда совсем уж подступает к горлу, можно подняться в небо и высказать свои чувства хоть облакам; они не ответят и не дадут совета, но даже просто проговорить то, что мучает, вслух — уже полезно. Чиле слегка нахмурилась: — Мой господин хочет сказать, что никогда этого не делал? — И в колодец тоже не орал. Я дурак, да?.. — Хм, — только и ответила жена, до дрожи напомнив Лань Ванцзи. Зато сравнение с обучением летать она похвалила: — По крайней мере, мой господин точно знает, что это возможно и при некотором старании непременно получится. — Ты как будто ребенка наставляешь, — притворно обиделся Цзян Чэн. Чиле подняла на него серьезный взгляд. — Если я верно понимаю, детская дружба супруга с Вэй Усянем возникла потому лишь, что вы вместе росли? Такая… навязанная обстоятельствами связь часто бывает хрупка. Но если мой господин сумеет выстроить ее заново, с открытыми глазами и понимая, что и зачем делает… — А-Ле, — перебил он, — а если ему это ни к чему? Как я могу быть уверен? Вдруг я строю этот мост в одиночку… — Страшно? Цзыдянь, отвечая напряжению хозяина, плюнул лиловой искрой, и Цзян Чэн накрыл кольцо ладонью. — Страшно, — неловко признался он, помолчав. — Я знаю, что он все… не со зла или вообще хотел как лучше. Знаю. Но ведь он и сейчас может… Я его… я им дорожу. Но не доверяю ни вот на столечко. Чиле кивнула, подошла к окну — оттуда видно было, как на тренировочной площадке юноши и девушки стреляли по мишеням, отчего-то очень сосредоточенные, без привычного смеха и гомона. — Любой человек может сделать больно без злого умысла. Ошибиться, неправильно рассчитать, чего-то не знать или не иметь иного выхода. Доверие — это всегда риск. Бывает, что он не оправдывается… — Доверия моей госпожи тоже кто-то не оправдал? — Да, — коротко ответила она и добавила хмуро: — Это было давно, еще дома… если супруг не возражает, я не хотела бы вспоминать. Кто мог нанести такую обиду юной девушке, успел удивиться Цзян Чэн и едва не начал все-таки расспрашивать, но тут в дверь скользнула служанка из тех, что находились при А-Кэ, и, торопливо присев, попросила госпожу подойти к малышу. Судя по улыбке служанки, юный господин Цзян делал что-то забавное или освоил какое-то новое умение. Цзян Чэн и сам не прочь был бы посмотреть, но тут отвлекли и его: оказывается, на стрельбище занимались сегодня с закрытыми глазами и достигли таких успехов, что наставник тайком приглашал главу ордена взглянуть. А под вечер прилетел Цзинь Лин. Семейные визиты главы Цзинь в Пристань Лотоса были не слишком часты, и Цзян Чэн бросал все дела, чтобы провести с ним время: выпить — уже даже не чаю, — поохотиться, просто пострелять по мишеням, а в последнее время еще и вместе поиграть с А-Кэ. Цзинь Лин взирал на маленького кузена с некоторым трепетом, а Цзян Чэн, глядя на них, порой подумывал, что, возможно, Цзинь Лину уже сейчас стоило бы начать приглядываться к девам, подходящим в супруги главе великого ордена. Некогда многолюдная старшая семья клана Цзинь оказалась срезана почти под корень, и наследники были очень нужны Башне Карпа. Забавно, что когда то же самое говорили ему после войны, Цзян Чэн только отмахивался. Как будто собирался жить вечно. Суматоха снаружи вскипела неожиданно и громко. Такого в резиденции обычно не допускали, и Цзян Чэн поморщился, намереваясь кликнуть управляющего и выговорить ему за шум в поздний час. Однако в следующий момент тот постучал в дверь сам. — Глава Цзян! Дурные вести. В прошлый раз дурной вестью, с которой решились побеспокоить сразу главу ордена, было кладбище в Дунхусы — не столь уж, по правде говоря, большое дело. Да и перед тем несколько лет по-настоящему серьезных бед не случалось. Но управляющий выглядел встревоженным — заклинатель в возрасте, служивший при Цзян Фэнмяне, воевавший и не склонный переживать попусту. — Что? — бросил Цзян Чэн, вставая, и заметил краем глаза, как поднялся следом племянник. — Люди из Илина. Твердят, что у них там конец света. — Снова Илин… — сквозь зубы выцедил Цзян Чэн, размашисто шагая по коридору. Название тревожило не самые приятные воспоминания, хотя в целом городишко не доставлял хлопот. — Дядя, ты же не думаешь, что это снова Вэй Усянь что-то натворил? Цзян Чэн остановился так резко, что спешивший следом племянник налетел на него и недовольно хмыкнул, потирая ушибленное плечо. — До этого момента — не думал! В самом деле, в голову не пришло. Но Илин и конец света вместе вполне могли равняться Вэй Усяню. Просто потому что. — Луаньцзан гораздо старше… — напомнил Цзинь Лин почти жалобным тоном. — Да не нужно защищать этого придурка, не от чего еще пока! Цзян Чэн не стал упоминать, что Цзинь Лин прав, хотя самому ему полегчало — чуть-чуть — так же неожиданно, как стало неуютно при мысли о том, что за «концом света» снова могут стоять какие-то затеи Вэй Усяня. В самом деле, древние могильники и жуткая гора, окруженная ими, приносили неприятности окрестным жителям задолго не то что до его рождения, а даже еще до основания великих орденов. И ничто не мешало им продолжить в том же духе и нынче. К тому же Вэй Усянь теперь не отлипал от Лань Ванцзи, а тот, хоть и явно прощал возлюбленному мелкие заигрывания с темными практиками, наверняка решительно пресек бы любые попытки использовать их всерьез. Во всяком случае, в упорство Ханьгуан-цзюня в этом вопросе Цзян Чэн верил всем сердцем. — Что у вас случилось? — спросил он четверых, сбившихся кучкой перед входом в резиденцию. Почему управляющий не пригласил их внутрь, стало понятно сразу: просители были грязны, как будто по дороге раза три окунулись в самые вонючие болота Юньмэна. Перед тем, как входить в любое человеческое жилье, им стоило посетить купальни. Или хоть в реке поплавать. Судя по сопению Цзинь Лина, его обонянию удар нанесен был еще посильнее. В Пристани Лотоса постоянно пахло то рыбой во всех возможных видах — свежей, жареной, копченой, квашеной, тухлой, — то дегтем, то гниющими водорослями, и это не говоря об ароматах мяса, дыма, пряностей, вони птичников, красилен и кожевенных мастерских. Постоянно меняющийся ветер разгонял и перемешивал этот букет, и любой житель Пристани с детства ощущал его родным. А вот Ланьлин построен был таким образом, что городские запахи почти никогда не достигали резиденции ордена, где царило благоухание садов. В детстве Цзинь Лин проводил в Пристани половину каждого года, а теперь наезжал на считаные дни — и, конечно, отвык. Один из просителей — одна, статная женщина сурового вида, с мечом за спиной — сделала шаг вперед и поклонилась. Цзян Чэн прищурился: похоже, он видел перед собой одну из тех отважных, кто променял брак и семью на службу закону. Чаще это бывали бродячие заклинательницы, изредка — воспитанницы боевых школ, а порой совсем обычные женщины, которых месть или нужда вкупе с гордым нравом толкнули на путь поиска справедливости с оружием в руках. — Глава ордена Цзян, глава ордена Цзинь! Эта ничтожная — Ся Лихай, стражница в деревне Башэ в Илине. Со мной люди из окрестных деревень. Мы просим о помощи: Илин заполонили мертвецы. Искра Цзыдяня куснула Цзян Чэна за пальцы, и он, опомнившись, убрал руку с кольцом за спину. Луаньцзан все еще куда старше и страшнее Вэй Усяня. Все еще велика вероятность, что придурок ни при чем. — Какие мертвецы? Есть ли жертвы? Когда это началось? — самому казалось, что вопросы падают в пыль у ног тяжелыми каплями, как предвестие ливня. Стражница вытолкнула вперед одного из своих спутников — мужчину, похоже, бывшего в начале пути грузным, но с тех пор стремительно отощавшего. У него и щеки обвисли, и одежда болталась так, словно сшита была на человека раза в два дороднее. — Это Ху Второй, водонос из Гангана. Он видел, как началось. Водонос немного заикался, и речь его была сбивчива, но основное Цзян Чэн уяснил. Ганган — гряда лесистых холмов, где там и сям разбросаны были крохотные поселения на три-пять домишек: лесорубы, углежоги, охотники. Большую деревню тем краям было не прокормить: не хватало воды. Ручьи и родники, питавшие корни деревьев, не могли бы оросить поля, и местные лишь разбивали огороды да разводили кур. Водонос со своей тележкой, запряженной осликом, везде был желанным гостем. Так что неладное Ху Второй обнаружил, когда, заглянув к одному из семейств, обитавших на опушке леса, увидел опустевшие дома с распахнутыми дверями, брошенные на очаге котелки и перепуганных кур на ветвях деревьев. Разбойники в Гангане повывелись почти сразу после войны, поскольку и взять с местных было толком нечего, и встретить незваных гостей вилами в брюхо за ними не ржавело. Следов какой-то драки водовоз тоже не углядел («...хотя п-по правде-то сказать, г-глава Цзян, следопыт из этого Ху н-негодящий…»), почесал в затылке и хотел было обойти дома кругом, как вдруг ослик его заревел и дал стрекача по дороге. А сам Ху Второй рванул следом за ослом, как только увидел выходящих из-за угла хозяев — совершенно очевидно и бесповоротно мертвых. — Среди бела дня? — недоверчиво уточнил Цзинь Лин. — Т-точно так, г-глава орд-дена Цзинь, час Козы на д-дворе б-был, н-никак не п-позже. — Они погнались за тобой или остались на месте? — ожидать от простолюдина, что он будет разбираться в видах нежити, не стоило, но кое-что определялось по ее поведению. — Они, может, и п-попытались, г-глава орд-дена Цзян, д-да только ход-дили совсем п-плохо… Ходячие, не лютые. И к тому же Ху Второму повезло встретиться с совсем свежими восставшими, еще окоченевшими в смертном холоде. Значит, несчастье случилось той же самой ночью. — В какой точно это было день? — Десятый день после солнцеворота, глава Цзян, — вступила стражница. — Ху Второй добрался до Башэ тем же вечером. Я собиралась отправить голубя в город, когда появился Сяо Ван. На сей раз она похлопала по плечу другого мужчину — шириной, пожалуй, с двоих Цзинь Линов, кряжистого и лысого как колено. — Сяо Ван я прозываюсь, — от мощи его баса, казалось, вздрогнул Саньду в ножнах. — Дровосек я. Рубил лес. А они как полезут из оврага. С дюжину. Гнилые все. Цзян Чэн поежился. Он помнил, как тянуло тухлятиной от армии Вэй Усяня, когда ему не хватало свежих мертвецов и приходилось откапывать уже тронутых тлением. — А ты что же? — Порубал их. Медленные. Обычный человек и дюжина ходячих? Цзян Чэн прикинул, какого размера топор должен быть у Сяо Вана. Да, пожалуй, этот мог. — Сяо Ван, ты не был ли в войске во время Низвержения Солнца? — Был, а как же. С орденом Не. Вон оно что. Да, пожалуй, не слишком удивительно, что лесоруб не испугался, как водовоз, и не кинулся наутек. — Заметил ты, одежда на мертвецах была? И какая? Сяо Ван потер ладонью серый от пыли и грязи затылок. — Светлая. И рукава, — он показал жестом: длинные. — Но драная и в земле. Цзян Чэн не услышал — почувствовал, как племянник у него за плечом перевел дыхание. Светлые одежды с длинными рукавами — это почти непременно должны были быть заклинатели. Цзинь? Лань? Вэнь?.. — Из Илина прислали троих заклинателей, — продолжила рассказ Ся Лихай. — Но к этому времени вести о ходячих летели со всего Гангана. Люди бежали из домов, Башэ уже не могла вместить всех. Заклинатели ушли с проводником искать, откуда лезет нежить. Вернулся один проводник. Мальчишке, которого она вывела вперед на сей раз, было на вид лет пятнадцать, но что-то в взгляде и позе делало его совсем взрослым. — Глава ордена Цзян, глава ордена Цзинь. Имя недостойного Мин Гунъюань. Этот вызвался показать заклинателям из Илина места, где были замечены ходячие мертвецы. Почтенные заклинатели желали отыскать исток несчастья. Они его, по всей видимости, нашли, но недостойному не хватает знаний, чтобы понять, что именно они нашли и что их убило. — К какому клану ты принадлежишь? — почти перебил его Цзян Чэн. С такими речами и такой повадкой мальчишка определенно не был охотником или подмастерьем. Мин Гунъюань побледнел и выпрямил спину так, словно проглотил жердь от ограды. — Этот не принадлежит ни к одному из кланов, глава Цзян. — Ты не только получил образование, но и начал совершенствоваться. Чей ты ученик? — Отец обучал недостойного. Он умер. — Ты… а, потом. Что стало с заклинателями? Мальчишка кивнул и продолжил рассказ. Трое из Илина — не адепты Юньмэн Цзян, а кто-то из вассальных кланов — потребовали показать им места первых появлений мертвецов. Мин Гунъюань, имея список, составленный Ся Лихай со слов свидетелей, отвел заклинателей и к тому оврагу, где Сяо Ван изрубил нежить, и туда, где с ходячими повстречался Ху Второй, и еще в три или четыре места. После этого заклинатели посовещались, поколдовали над картой и далее отправились уже по составленному ими самими плану, интересуясь только, как лучше им пройти в нужном направлении. Они выбрались туда, где холмы из лесистых становятся безжизненными, а из-под травы проступают черные камни, — туда, где Ганган превращается в Луаньцзан. — Они велели этому не сопровождать их дальше и дожидаться там, где еще растут деревья, — говорил Мин Гунъюань. — Недостойный устроил себе гнездо в развилке дерева и ждал. На вторую ночь после их ухода услышал музыку со стороны Луаньцзан. На третью — увидел их самих, возвращающихся. Мертвыми. Тогда этот написал на одежде талисман сокрытия и убежал. — Гун-эр летел бегом до самой Башэ, — стражница потрепала мальчика по плечу. — От той опушки, откуда начинается Луаньцзан, это два дня пути напрямик. — Мертвые заполонили Ганган, — Мин Гунъюань дышал тяжело, как будто и теперь несся со всех ног. — Только ходячие, но их очень много. Сотни. И… этот не уверен, не мерещилось ли ему, но та музыка… ее было слышно всю дорогу. Почти до самой ограды Башэ. Ся Лихай еще рассказывала о том, как другие заклинатели, подоспевшие из Илина, остались в Башэ сдерживать приближающуюся орду, а она, прихватив свидетелей, направилась за подмогой в Пристань, но Цзян Чэн уже плохо слышал ее. В ушах что-то тихо гудело, словно отзвук пожара. Мертвецы и музыка. Старейшина Илина, что же ты снова творишь, проклятье?! — Почему никто из заклинателей не полетел за помощью? — голос Цзинь Лина тоже будто бы отдалился. — Так было бы куда быстрее. Мин Гунъюань коротко поклонился. — Музыка, — сказал он. — Она не дает долго сосредотачиваться. Можно писать талисманы или стрелять из лука, но почтенные заклинатели не в состоянии удерживать меч в воздухе дольше нескольких минут. Ночь окрасилась лиловым: Цзыдянь полыхнул так, что просители шарахнулись. — Я ему его флейту в зубы вобью, — прошипел Цзян Чэн, чувствуя, как былой гнев снова разгорается в груди жгучим пламенем. — Флейта? — удивился Мин Гунъюань. — Нет, глава ордена Цзян, этот недостойный слышал не флейту. Это барабаны. Несколько больших барабанов. *** — Это опасно. Мы не можем отправляться вдвоем, — было первое, что сказал Цзян Чэн жене. Чиле, которая, как оказалось, тихо стояла за их с Цзинь Лином спинами большую часть времени и услышала историю почти целиком, подняла брови: — Настолько опасно? — Это не восставшее кладбище, А-Ле! Это какая-то неведомая дрянь, которая может воздействовать на расстоянии. Эти барабаны… — Затычки в уши, мой господин. Цзян Чэн открыл рот. И закрыл. — Это могут быть вибрации, от них не поможет, — осторожно заметил Цзинь Лин. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, но не уходил. Присутствовать при споре старших ему было неловко, но как глава ордена он не мог пропустить обсуждение крупной неприятности. Настолько крупной, что когда он предложил участие Башни Карпа в этом деле, Цзян Чэн не послал его к гуям. — Будь это вибрации, долетающие с Луаньцзан до Башэ, они бы размочалили в щепки то дерево, где прятался мальчик, и его самого заодно, — отрезала госпожа Цзян, в эту минуту до дрожи напоминая Цзян Чэну мать. Юный глава Цзинь тоже немного съежился, и Цзян Чэн мимоходом подумал, что напрасно все же парня не определили хоть на полгода в обучение к Лань Цижэню. После такой школы уже не станешь дергаться, когда на тебя повышают голос те, кто имеют на это право по возрасту и положению. — А-Ле, правило. Пока А-Кэ еще мал… Он не договорил. Во взгляде жены он увидел тот самый гнев, который обжег его однажды, когда еще не было на свете сына. — Никто не собирается отправляться туда в одиночку. Крупный отряд справится в любом случае. Цзян Чэн помотал головой. Он прекрасно понимал, как хочется Чиле поучаствовать в интересном и таинственном деле. Но заклинатели, ушедшие на Луаньцзан и вернувшиеся мертвыми… — Ты не воевала, А-Ле. Ты не знаешь, как легко может полечь сколь угодно крупный отряд, если на той стороне серьезный темный заклинатель… — Но ты не останавливаешь главу Цзинь, а у него нет даже наследника. Цзян Чэн окаменел. Цзинь Лин, кажется, тоже. Разумеется, пускать юного, не слишком опытного и не имеющего семьи главу ордена Цзинь разбираться с луаньцзанскими чудовищами было дурацкой идеей. Разумеется, первым порывом Цзян Чэна было пригрозить племяннику сломанными ногами. Но… Но запрещать что-то действующему главе другого ордена у него не было власти, и совсем не хотелось, чтобы Цзинь Лин вспомнил об этом. Он неизбежно должен был обрести самостоятельность, но терять последний рычаг воздействия было нельзя. Цзян Чэн воочию видел, как эта самая беда — утрата последнего влияния на племянников — настигла Лань Цижэня. Позволять себе угодить в такую же ловушку было нельзя. Однако, не держа в безопасности неженатого и бездетного племянника, как мог бы он не пустить на эту охоту супругу, куда как более опытную, осторожную и внимательную? — Что до темного заклинателя — призови Вэй Усяня, — добавила Чиле. — Никто лучше него не разбирается в этом. Нельзя сказать, что Цзян Чэн об этом уже не подумал. С момента, как Мин Гунъюань произнес слово «барабан», вскипевшая было в сердце злоба улеглась. Вот уж чего-чего, а барабанов в арсенале Вэй Усяня не водилось сроду. И больше того: чтобы долго бить в большой барабан, вкладывая духовную силу в музыку, заклинатель должен был бы обладать поистине буйволиной силой и выносливостью. Вэй Усянь ни в новом теле, ни даже в старом не осилил бы больше полстражи барабанного боя. Сам Цзян Чэн тоже не сумел бы. Может, оба Нефрита ордена Лань: те обладали поразительной физической силой… Но вообразить Лань Ванцзи или уж тем паче Лань Сичэня вот так заклинающими мертвых Цзян Чэн не мог никак. Лупить в барабаны сутками без устали могли бы мертвецы, но тогда ритм не обладал бы силой, снимающей из воздуха заклинателей на мечах. Правда, приглашать Вэй Усяня самому, будто бы расписываясь в бессилии и непонимании происходящего, Цзян Чэн не желал совершенно. Но теперь, когда идею подавала супруга… — Дядя, я могу по дороге в Ланьлин сделать крюк и передать весточку в Гусу, — не выдержал Цзинь Лин. Подзатыльника он не получил — но голову в плечи слегка втянул. Не разучился еще читать дядины взгляды, ну надо же. — Разве глава ордена Цзинь — посыльный, чтобы «делать крюк до Гусу»?! Или, может, в Юньмэне перевелись почтовые голуби ордена Лань?! Ты, так уж и быть, можешь сам написать письмо. Но не вздумай изображать мальчика на побегушках! — Да, дядя. Судя по позе Цзинь Лина, упрек он принял как должное: одновременно свесить голову и гордо развернуть плечи — это нужно было еще суметь. — Завтра с утра глава ордена Цзинь отправится в Ланьлин и подберет… — Двадцать? — ...тридцать заклинателей, которых поведет в город Илин. — Дядя, почему не сразу в Башэ? Вмешалась Чиле: — В Башэ нет места для еще нескольких десятков заклинателей. Там ведь беженцы. Это если деревня еще существует, а не пала под напором ходячих мертвецов, мрачно подумал Цзян Чэн, но вслух ничего говорить не стал. Он не знал, случалось ли Чиле видеть по-настоящему большие орды восставших; Цзинь Лину уже довелось, и это воспоминание вряд ли могло быть сколько-нибудь приятным. Тигриная Печать Преисподней в руках Цзинь Гуанъяо согнала к пещере Фумо десятки тысяч ходячих. Они там и полегли, и можно было надеяться, что более не встанут, но… теперь смерть собирала жатву среди холмов Гангана, и кто знает, сколько там уже трупов. А ведь Печать, которая должна была быть у Цзинь Гуанъяо, так и не нашли. Он уверял, что сломал ее, но каким дураком надо было быть, чтобы поверить… Цзян Чэн с силой растер лицо ладонями. — Цзинь Лин, иди спать. А-Ле, ты тоже. Завтра ранний подъем — нужно будет отбирать и снаряжать людей. И оставить указания нянькам. — Мой господин согласен взять А-Ле с собой? Почему-то это прозвучало не с радостным трепетом, а скорее с мрачной уверенностью. Что ж, жена на то и жена, чтобы знать нрав своего мужа. — Только позаботься о затычках в уши, раз уж завела об этом речь. Почему-то радостно вскинулся Цзинь Лин. Ему-то, в конце концов, какое дело… Нет, подумал Цзян Чэн, с почти осязаемым усилием отпихивая подальше странную мысль: Цзинь Лин всего на несколько лет младше своей новоявленной тетушки. Нет, это попросту стыдно, это оскорбительно по отношению и к жене, и к племяннику! Цзинь Лин хорошо относится к тетушке и рад за нее, и это так и должно быть; куда хуже, если б он невзлюбил Чиле за что-то… Да в конце концов, что за глупости накануне большой сложной охоты! Он тряхнул головой и рывком поднялся. — Расходимся. Глава Цзинь. Моя госпожа. Ночью, невзирая на явную необходимость отдохнуть, Цзян Чэн спал урывками, вскидываясь от малейшего шороха. Чиле ночевала в своих покоях. Простыни на широкой постели главы ордена были прохладны, одеяло — как он любил, тонкое и легкое… Все было как надо, удобно, привычно, в резиденции не слышалось посторонних звуков, но что-то вновь и вновь вздергивало Цзян Чэна в явь, не давая как следует погрузиться в сновидения. Проснувшись в третий раз, он не выдержал, выглянул в коридор и потребовал у зевающей ночной прислуги горячего молока с вином. К молоку его приохотили еще в годы Низвержения: среди людей Не были северные горцы, они-то и научили. Жирное варево с молоком, солью и маслом, называемое ими чаем, он пить не мог, но вот горячее молоко от бессонницы помогало отменно — лекарство ничуть не хуже прочих. У многих, он знал, нутро не принимало молочной пищи, но Цзян Чэн, казалось, мог бы питаться хоть гвоздями, а средство было дельное; вот и теперь, опрокинув чашку чуть пряного напитка, он погрузился в сон почти сразу. Он снова поднимался на Луаньцзан, той же тропой, которой ходил туда раньше: к Вэй Усяню, за Вэй Усянем, против Вэй Усяня… В сухом, пыльном воздухе перекатывался, как дальний гром, рокот больших барабанов. — Это неправильный ритм, Цзян Чэн, — сказал ему Вэй Усянь, шедший рядом. В том, прежнем теле, в серых тряпках Старейшины Илина. — Он не управляет мертвыми. — А что он делает? — спросил Цзян Чэн и вдруг заметил, что на руке нет Цзыдяня. Саньду у пояса был, а вот кольца на пальце не оказалось — и он не мог вспомнить, куда его дел. — Я не знаю, — ответил Вэй Усянь, и тут Цзян Чэн понял, что никакого Вэй Усяня рядом вообще нет, а только клубится взметенная его сапогами пыль да в отдалении покачиваются темные фигуры — мертвецы, идущие в ту же сторону, что он сам. Тропа взобралась на гребень утеса, повернула — и вместо развалин вэньского поселка, вместо устья пещеры Фумо перед Цзян Чэном распростерся Безночный Город. Такой, каким он видел его однажды с меча, когда они приехали на состязания лучников: огромный, в бесчисленных огнях, увенчанный одинокой горной вершиной. Следующий шаг перенес Цзян Чэна сразу на дворцовую площадь: ту самую, где некогда они строились перед состязанием. — Нравится, глава ордена Цзян? — спросил кто-то, и Цзян Чэн знал, о чем его спрашивают. Прямо перед ним на высоком помосте несколько мужчин, полураздетых, мокрых от пота, били в огромные барабаны. Сложный ритм плыл над городом и отзывался дрожью во всем теле. Блики от факелов скользили по телам барабанщиков — казалось, те и сами в огне. Цзян Чэн обернулся — и шарахнулся в сторону, рука бесполезно сжалась, ожидая, что в ладонь ляжет кнутовище. Перед ним стоял Вэнь Чао и сладко улыбался. — Хочешь сдохнуть второй раз?! — прохрипел Цзян Чэн и дернул меч из ножен. Клинок не двинулся, будто в ножны налили смолы. Вэнь Чао хихикнул, отступил на шаг и рассыпался пыльным смерчем. — Вам не надо быть здесь, глава Цзян. Этот голос Цзян Чэн узнал. А вот самого Вэнь Цюнлиня — едва-едва. Он не помнил его живым, а сейчас видел именно таким: совсем юным, большеглазым, страшно смущенным. Лютый Призрачный Генерал был гораздо выше — за время войны он успел вырасти и раздаться в плечах. А это… это дитя в бело-красных вэньских одеждах… — Это место не для живых, глава Цзян. Вам бы уходить поскорее. — А-Нин, оставь его в покое. Пусть рискует, если хочет. У Цзян Чэна перехватило горло. На миг показалось, что это Чиле — ее голос, ее интонации… Но нет. Это была Вэнь Цин. Не бледная, усталая женщина, пришедшая сдаваться в Башню Карпа — нет, Вэнь Цин в блеске величия ордена Вэнь. Такой он ее тоже видел всего несколько мгновений. И да, они с Чиле и правда были схожи: лицом отдаленно, а вот осанкой, взглядом, цепким вниманием… — Дева Вэнь, — с трудом выдавил Цзян Чэн и поклонился, ниже, еще ниже. — Благодарю вас. Если б только знать тогда, в конце войны, чем он ей обязан. Почему они все молчали, почему… — А что бы ты сделал, если б знал? — поинтересовался незнакомый голос. Цзян Чэн распрямился и остолбенел. Обнимая за плечи Вэнь Цин и вновь возникшего откуда-то Вэнь Чао, за ними стоял Вэнь Жохань. Его Цзян Чэн видел только однажды и издалека, но спутать не смог бы ни с кем. От фигуры главы Вэнь веяло мощью, как веет жаром от плавильной печи. Не было нужды даже вглядываться в лицо — да Цзян Чэн и не знал его в лицо. Он открыл было рот, но Вэнь Цин успела первой: — Ничего бы он не сделал, дядя. Презрение? Нет. Горечь. — Сестра… — Уходи, — сказал Вэнь Жохань, и его голос перекрыл лепет Вэнь Нина начисто. — Живому здесь быть не нужно. — Ну па-ап, — это заныл Вэнь Чао. Капризно кривящееся лицо, как у ребенка… как не стыдно-то, вдруг подумал Цзян Чэн, при таком отце быть вот такой размазней. — Пусть его заберут барабаны. Он меня убил, па-ап! Он не защитил сестрицу! — Я не стану повторять дважды, — произнес Вэнь Жохань, не обращая внимания на возгласы сына. Он развернулся, взметнув вороной гривой, а молодые Вэни все разом устремились следом. Бой барабанов катился по площади волнами, и казалось, что больше не существует ничего, кроме этих камней, этих факелов и этого немолчного грохота. — Как? — выдохнул Цзян Чэн. — Как отсюда выйти?! Не оборачиваясь, Вэнь Жохань поднял руку. — Чжулю, проводи. И Вэнь Чжулю соткался из пыли, огня и звука — тоже не измотанный, каким Цзян Чэн видел его в последний раз, а равнодушный и невозмутимый, как в лагере перевоспитания. В груди что-то сжалось — до боли, до тошноты. Страх? Гнев? И ведь он сейчас безоружен… Вэнь Чжулю коротко поклонился и жестом предложил следовать за собой. Звук барабанов не стал тише, но шаг — и они оказались на краю площади, еще шаг — и Безночный Город остался далеко позади. Цзян Чэн ступал по чему-то мягкому, как толстый слой пыли, и в этой пыли что-то похрустывало под сапогами. Кости. Он знал это наверняка. Куда — в груди сжалось неясная тревога — куда ведет его Вэнь Чжулю?! «Выйти отсюда» ведь совсем необязательно значило «туда, куда нужно живым»! — Стой! — Цзян Чэн снова бессмысленно дернул рукой, пытаясь ощутить невесомую, но страшную силу Цзыдяня. Потянулся дернуть Вэнь Чжулю за плечо и не достал, как будто тот в единый миг оказался еще на два шага впереди. — Куда ты меня ведешь?! — Останавливаться нельзя. Голос у Вэнь Чжулю тоже был таким, каким помнился по Пристани: низким, красивым и совершенно невыразительным. Ни угрозы, ни сочувствия. «Слушаюсь, второй молодой господин Вэнь», — сказал он, когда Вэнь Чао велел ему… Цзян Чэн сплюнул горечь, наполнившую рот. Воспоминание было не ко времени. — Глава Вэнь приказал проводить вас. — Куда?! — К выходу. — Куда ведет выход? — Туда, откуда вы пришли. Цзян Чэн сообразил оглядеться. Вокруг было ничто. Серое, бессветное; он отлично видел проводника, но все остальное было туманом. Откуда же он пришел? Тропа… Луаньцзан… Вэй Усянь… а до того?.. Вэй Усянь. Этот-то куда делся? Да нет, откуда он взялся, его же не должно было быть, Вэни умерли, а он — он-то жив… — Я сплю?.. Вэнь Чжулю остановился, и его фигура начала растворяться в тумане. — Владыка Вэнь не желает, чтобы вы сюда возвращались. Последним растаял его голос, и Цзян Чэн остался совершенно один. Он хотел крикнуть, захлебнулся серым пыльным туманом… ...и рывком сел на постели, хватая ртом воздух. Светало, и в приоткрытое окно вползали пряди молочного тумана с озера, почти сразу расточаясь в тепле комнаты. Поморгав, Цзян Чэн выругался вполголоса, положил себе спросить, какое именно вино служанка налила в молоко, и подарить весь запас этой дряни Не Хуайсану. Приснится же такое, а! Сон уже распадался на осколки, исчезал из памяти, но было что-то… что-то… Вэй Усянь в серых одеждах, вэньских одеждах, он сказал когда-то, что подобрал их на Луаньцзан… откуда там древние вэньские тряпки… Цзян Чэн помотал головой. Настоящим сновидцем он никогда не был. В войну ему порой приходили сны-предупреждения, короткие и яркие, когда правдивые, когда не особенно… Возможно, и на сей раз это был простой бессмысленный недокошмар. Стряхнув остатки дремоты и погладив Цзыдянь, мирно охвативший палец, Цзян Чэн потянулся за одеждой. Сам же сказал — подъем ранний. Значит, пора вставать. *** Барабанный рокот заставил отряд из Пристани спешиться, не долетев до Башэ. Хорошо еще, что никто не успел утратить контроль над мечом: Цзян Чэн приказал спускаться, лишь только заметил, как под самыми молодыми и порывистыми адептами клинки начали рыскать на ходу. И ведь он этого ждал, а случись кому-то лететь здесь, не будучи предупрежденным? Хорошо, что Цзинь Лин тоже знал, и в письме, отосланном в Гусу, было упомянуто об опасности. Ордену Не сообщать не стали: им до Илина было дальше всех, да и не хотелось Цзян Чэну иметь дело ни с суровыми вояками, которым он не смог бы внятно обьяснить, в чем состоит беда, ни с Не Хуайсаном и его насквозь фальшивым «я ничего не знаю». На последнем Собрании орденов главу Не едва не выбрали Верховным заклинателем, скорее от общей растерянности, чем по сколько-нибудь веской причине. Помешал орден Лань — Лань Сичэня не было, а Лань Цижэнь вместо обсуждения кандидатур заявил, что, возможно, пост Верховного вовсе стоит упразднить: мол, стоит ли искушать кого бы то ни было властью, мы же все видим, что из этого получается. Малые кланы засомневались, забурлили, и решение было отложено на год. Цзян Чэн сам до сих пор не мог решить, какого мнения придерживаться. Но Не Хуайсан как Верховный заклинатель… может, лучше совсем никак, чем так… Ся Лихай, как уговорено было заранее, повела заклинателей к деревне. Идти старались тихо и быть настороже: за прошедшие дни всякое могло случиться, и раз сюда дотягивались барабаны, то и мертвецы могли повстречаться. Краем глаза Цзян Чэн видел, как юный Мин Гунъюань шагает в начале строя, нервничая, но стараясь этого не показывать. Отец его, видно, был бродячим заклинателем, наставлял сына как умел, но, конечно, действиям в составе отряда обучить не мог. Парнишке одновременно хотелось выделиться и боязно было как-то опозориться. Цзян Чэн усмехнулся. Понавидался таких юнцов в войну. Сам был… ну, не таким, но страх потерять лицо среди старших узнавался с первого взгляда как родной. Он подавил желание оглянуться и найти взглядом Чиле. Жена шла в последних рядах: единственная уступка, которой он добился — не лезть вперед и вообще держаться на отдалении от него. Если что-то случится, они двое не должны быть рядом. Впрочем, был ясный день, и в ветвях деревьев заливались певчие птицы. Мелкое зверье первым чует темную энергию, так что можно было не опасаться полчищ мертвецов, поднимающихся из придорожных канав. А одного, десяток — их отряд сметет, едва заметив… Частокол, окружавший деревню, завиднелся издалека, но стражница замедлила шаг и подняла руку. Цзян Чэн вполголоса скомандовал отряду остановиться и подошел к ней. — Запах, — коротко сказала женщина. Ветерок дул не прямо от деревни, а немного со стороны, и Цзян Чэну померещилось, что среди ароматов леса и близкого жилья ползет еще один — не мертвечины, а такой… мутная болотная вонь, схожая с той, которая висела вокруг посланцев Башэ, когда они явились в Пристань. Тогда Цзян Чэн ничуть не удивился: Юньмэн был краем многоводным, и пешие путешественники, желая побыстрее добраться из Илина в Пристань, могли и даже должны бы были несколько раз срезать дорогу по болотам — по их краю, а если найти местного проводника, то и напрямик… Правда, можно было нанять лодку. — Стражница Ся, а почему вы шли в Пристань Лотоса пешком, а не спустились по течению на лодке? — До ближайших пристаней отсюда сутки пути, — Ся Лихай неуверенно покачала головой. Цзян Чэн нахмурился было — что-то ему не нравилось в этой неуверенности, словно женщина не могла сходу подобрать слов, хотя что уж тут подбирать! Но тут она заговорила снова: — И еще деньги, глава Цзян. — Деньги?.. — Лодка до Пристани стоит недешево. Цзян Чэн моргнул. Когда после сражения с полчищами мертвых на Луаньцзан они сплавлялись до Пристани Лотоса, пришлось выкупить все в Илине, что только могло держаться на воде. Но помимо самого Цзян Чэна, Не Хуайсана и Лань Цижэня, там еще были главы малых орденов. Вложились все, и казна Юньмэн Цзян не потерпела серьезного урона. А ведь, если подумать, найм лодок разом на тысячу человек разорил бы орден. Может, не вчистую, но потом пришлось бы тяжело. — Неужели, зная об ордах мертвых, вас не отвезли бы в долг? Стражница поморщилась: — Еще и не поверили бы. Чего здесь только не плетут, бывает, о нежити. Луаньцзан рядом. Цзян Чэн еще раз потянул ноздрями воздух. Болотная вонь никуда не делась. — Здесь поблизости есть болото? — Нет, глава Цзян. Потому эта ничтожная подала сигнал. Двадцать лет в этих краях — так тут еще не пахло. Он кивнул, обернулся на своих людей. Увидел хмурую Чиле, окруженную, как и было приказано, адептами в три ряда, и поспешно отвел взгляд. Назвал шесть имен — не самых сильных бойцов, но самых ловких и внимательных охотников. — Стражница Ся, ступай с этими адептами, осмотрите… — Глава Цзян! Этот низкорожденный умоляет послать его вместо госпожи Ся! Эту позу Цзян Чэн тоже знал хорошо: когда кланяешься как проситель, зная доподлинно, что ты можешь выполнить задачу лучше всех. — Почему я должен? — Потому что госпожа Ся не заклинательница. А этот умеет чуять темную энергию. И знает окрестности не хуже, чем госпожа Ся! Ся Лихай кивнула: — Молодой господин Мин здесь вырос, глава Цзян. Некоторое время Цзян Чэн смотрел на мальчишку с сомнением. Нет, окажись на месте этого юнца ученик любого из крупных орденов, и даже вопросов не возникло бы. А это дитя лесов… кто знает, что именно он умеет или, точнее, чего он не умеет из того, что ожидают от ученика его возраста? А хотя… он тут работал проводником у заклинателей и два дня бегал от мертвецов под талисманом сокрытия. Не всякий ученик Юньмэн Цзян сообразил бы. Нужно было быть Вэй Усянем, чтобы… — Хорошо, иди ты. Меча у тебя нет, так что держись ближе к старшим, увидишь опасность — укажи на нее и отойди назад. — Мин Гунъюань повинуется главе ордена Цзян! Цзян Чэн только хмыкнул. Совершенно книжный ответ, живые люди так не говорят. Нужно будет порасспросить мальчишку, кто был его отец. В былые времена он позвал бы Мин Гунъюаня в орден сразу, не задумываясь. Когда Юньмэн Цзян собирался из осколков и латал прорехи в рядах свежей кровью, такие вот одиночки, у которых блестели глаза при виде орденских знамен, были самыми лучшими новобранцами. Может, не особенно талантливые, они отчаянно дрались с врагом за одну награду: по праву зваться адептами великого ордена. Но сейчас недостатка в людях у Пристани не было, и Цзян Чэн предпочитал сначала убедиться, что приобретение обещает быть стоящим. Семь фигур бесшумно исчезли в перелеске. Отряд расположился на привал. Никто не расслаблялся, мечи все держали под рукой, готовые в любой момент сражаться или взлетать. Барабаны действительно мешали, но недолго продержаться в воздухе они позволяли, а это дало бы возможность отойти на два-три ли. Цзян Чэн проследил, выставлены ли дозоры, находится ли тот из адептов, что вез Ся Лихай, рядом с нею, и наконец позволил себе приблизиться к жене. Чиле спокойно кивнула ему: — Я опасалась, что барабаны будут путать мысли, но нет. — Пока нет. — Сомневаюсь, что дальше будет хуже. Сила такого инструмента в ритме, а не в звуке. Если мы слышим ритм, но всего лишь испытываем сложности с тем, чтобы удерживать концентрацию, значит, и ближе к источнику будет то же самое. — Моя госпожа уверена? — Да, — она кивнула без тени сомнения. — Когда прибудут люди из Гусу, мой господин может уточнить у них. Магия любого ударного инструмента ритмическая, не мелодическая. Поэтому их и используют редко: слышно-то далеко, но их возможности скудны. — Ты говоришь как адепт Гусу Лань, — развел руками Цзян Чэн. Что-то такое он припоминал как раз из времен учебы в Облачных Глубинах, но тогда это не задержалось в голове: где он и где музыкальные чары… — Мой господин шутит. Чиле ничего не смыслит в чарах мелодий. Но в третьей главе «О видах совершенствования»... — Ох, нет, остановись, — Цзян Чэн шутливо замахал руками. «О видах совершенствования» был исполинский трактат, старше великих орденов, некоторые главы его были утеряны, но даже в неполном виде он занимал почти целую полку что в библиотеке Гусу, что — до пожара — в библиотеке Пристани. В юности они с Вэй Усянем пытались его читать, но трактат оказался написан языком столь сложным и скучным, что даже обещанные оглавлением страницы о парном совершенствовании не смогли удержать их внимания. Как же, должно быть, уныла была жизнь в Хэшани, если юная девушка не просто прочла, но еще и запомнила этот чудовищный труд! — Итак, моя госпожа считает, что сами по себе барабаны не опасны? Чиле нахмурилась. — Концентрацию они сбивают. Если ближе к источнику звука добавится еще какое-то воздействие, мы не сможем его сдержать усилием воли. Нужно будет спросить у юного Мина, заметил ли он, какого рода смерть настигла заклинателей, уходивших на Луаньцзан. — Моя госпожа мудра, — Цзян Чэн коротко вздохнул. Он числился, бесспорно, среди сильнейших заклинателей своего времени. И образование тоже получил превосходное. Но если бы Чиле поленилась, подобно ему самому, прочесть одну из самых важных книг, ползти бы им дальше с затычками в ушах. Впрочем, кто знает, не добавится ли там, в холмах, к барабанам иная музыка… Разведчики вернулись полторы стражи спустя, когда солнце уже коснулось горизонта. — В деревне живые люди. Мертвецов вокруг нет, но запах присутствует везде, и непонятно, откуда он берется. — Что ж, — не этого Цзян Чэн ожидал, но приходилось иметь дело с чем есть. — До заката нам нужно оказаться за стенами. Остаток пути отряд прошел быстрым маршем, то и дело переходя на легкую рысь. Цзян Чэн поглядывал, не спечется ли Мин Гунъюань, но мальчишка и шел, и бежал резво, пусть даже совершенно неправильно дыша. Полный день такого перехода — и он бы свалился, но до Башэ было всего около четырех ли. Ся Лихай, напротив, скользила по дороге, как матерая волчица, плавным и легким шагом. Вот у кого поучиться бы, вскользь подумал Цзян Чэн. В деревне их встретили опасливым ликованием. Разместить пятьдесят человек на ночлег оказалось не самым простым делом, поскольку деревня и так уже укрывала беженцев из всех углов Гангана. В итоге глава Цзян с супругой остановились в доме старосты, а адепты, ожидавшие подобного развития событий, разбили шатры прямо на деревенской площади. Десять человек отправились на стены сразу, сменив дозорных из илинских заклинателей; те, измотанные до предела, повалились спать там же, где стояли. — Мертвые появлялись, но их мало, — доложили Цзян Чэну утром. — И на стены не бросаются, просто бродят по опушке. Деревня сейчас была скопищем живой энергии, вдобавок полсотни заклинателей не последнего разбора должны были привлекать ходячих, как маяк в ночи. Но те даже не подходили к стенам. Как такое могло быть?.. Илинские заклинатели подтвердили: подобное повторялось каждую ночь. — Несколько раз бывало, что все-таки пытались лезть, — заметил один из них. — И это все были свежие покойники из местных, их узнавали в лицо. А те, что бродят бесцельно, выглядят старыми, очень потрепанными. Печать, в который раз подумал Цзян Чэн, Тигриная Печать, якобы сломанная Цзинь Гуанъяо. Была ли она и вправду сломана? Была ли при нем, когда он угодил в гроб Не Минцзюэ? Ответа на этот вопрос не было ни у кого, и вскрывать захороненный в сердце горы саркофаг, чтобы убедиться, что Печати там нет, никто не рискнул бы. Кроме того, что сделано одним человеком, может повторить другой. О Сюэ Яне, превратившем город И в обитель нежити, рассказывал Цзинь Лин, и сколько еще на земле таких Сюэ Янов… Как бы то ни было, от сидения на месте толку не виделось, и незадолго до полудня отряд из Юньмэна выдвинулся в холмы. Ся Лихай осталась в Башэ, Мин Гунъюань отправился с заклинателями. Цзян Чэн хотел было и мальчишку оставить в деревне, но тот посулил, что в таком случае пойдет следом сам, и губы у него почти не дрожали при этом. «Твоя жизнь, твое право», — сказал ему Цзян Чэн и определил место в рядах адептов. Барабанный бой не смолкал ни на миг. Цзян Чэн уже не обращал на него внимания: ритм на самой грани слышимости становился назойливым, только если требовалось очистить сознание. Хуже было то, что бесконечно повторяющийся рисунок этого ритма въедался, казалось, в самые кости, и тело двигалось соответственно, будто в танце. — Затычки не помогут, мы слышим барабаны не ушами, — сказала утром Чиле. И в самом деле, звук не становился громче по мере продвижения отряда. По крайней мере, пока. Ходячие попадались то и дело, обыкновенные: в меру быстрые, совершенно безмозглые. Среди них были и свежие, но больше — старых, неведомо как сохранившихся в относительной целости трупов времен то ли Низвержения, а то ли еще раньше. Встречались ошметки одежд всех пяти великих орденов. Цзян Чэн отчаянно пытался припомнить, насколько яростными были бои в Илине и особенно в Гангане, но не мог: сам он здесь не сражался, а тогдашние донесения давно забылись, смешались в голове в один плотный и бессмысленный ком. Вечером, располагаясь на ночлег, лагерь обнесли сторожевыми талисманами в три ряда, а дозорным дали выпить проясняющего разум отвара. Цзян Чэн успел уже пожалеть, что среди адептов нет никого из опытных музыкантов: перебить чужой звук собственным помогало, он испробовал этот способ лично. Впрочем, подумав, дозорные затянули вполголоса рыбацкие песни, чьи мелодии были с детства с любым уроженцем Юньмэна. Такие можно было петь не то что не думая — пребывая наполовину в сознании. Тягучие переливы, так странно звучавшие здесь, вдали от любой серьезной воды, действительно глушили неотвязный барабанный бой. Цзян Чэн уснул быстро. — Неправильный ритм, — сказал ему Вэй Усянь. Он сидел на валуне возле тропы, отмеченной талисманами, и пересыпал из горсти в горсть серую пыль. Цзян Чэн хотел подойти, хотел спросить, что ему делать и что все это значит, но Вэй Усянь вдруг начал рассыпаться пеплом прямо на глазах. Под призрачный, еле слышный барабанный бой. Цзян Чэн заорал, рванулся... — Мой господин, проснись, — позвала его невесть откуда взявшаяся Вэнь Цин. То есть, конечно же, Чиле. Светало, костер горел высоко и ровно, адепты не без тревоги поглядывали в их сторону. — Ты кричал, — одними губами произнесла жена. — Звал?.. — Нет. Без слов. Сон? Цзян Чэн сел, растер лицо ладонями. — Я не помню, — досада царапалась на дне сознания, — это как будто что-то важное, но… не помню. В самом начале войны Лань Сичэнь сказал как-то, что сновидческий дар редок и ценен, и он у Цзян Чэна, по-видимому, есть. Но не тренированный должным образом, он более опасен, чем полезен, и полагаться на него не стоит. Цзян Чэн и не пытался — ни разу за все годы, а вот теперь жалел, что уже после Низвержения не нашел времени хоть почитать об этом, не говоря уже о поиске наставника. Или не стоило жалеть? Мало ли кто… или что пытается добраться до его сознания через эту ржавую, ни разу не отпиравшуюся дверцу? — Отправляемся, — хриплым спросонья голосом скомандовал он. — Что бы ни творилось, не нужно давать этому лишнего времени. Рубеж Луаньцзан открылся им вскоре после полудня. С этой стороны Цзян Чэн никогда могильников не видел. Унылые серые горбы теснились друг за другом, чем дальше, тем круче и чернее, и гора, чьего подлинного имени никто не знал, высилась за грядой холмов, как туша древней, даже — особенно — в смерти жуткой твари. Низкие облака, никогда не покидавшие этих мест, прятали от глаз вершину. Барабаны сделались слышны — теперь уже по-настоящему. Слабое эхо перекатывалось среди холмов, дробясь и рассыпаясь. Мин Гунъюань, неестественно прямо держа спину, двинулся было вперед, и его немедля поймал за шиворот ближайший адепт. — Куда без приказа? — А… ой. По правде говоря, в эту минуту Цзян Чэн больше всего хотел дождаться людей из Гусу Лань. Теперь, когда ритм сделался звуком, очень хотелось иметь под рукой кого-то, кто знал, как со звуками обращаться. Но кто из Гусу появится, появится ли вообще, когда и где именно — может, прилетят по старой памяти в сам город Илин! — было неизвестно, а что точно стоило бы, так это опередить отряд из Башни Карпа. В том, что Цзинь Лин не упустит случая сунуться в опасную переделку, Цзян Чэн был убежден. И намеревался не дать племяннику такого шанса. Чуть заметно тянуло болотной прелью. Вот где точно нет никаких болот, так это в Луаньцзан… — А-Ле. — Мой господин. — Моя госпожа начитана основательнее Лань Цижэня. — Польстил, пожалуй, грубо… а может, и нет. — Припомнишь, не говорилось ли где про болото, мертвецов и ритм в одной и той же истории? — Чиле думает об этом с самой Башэ. — Что ж, скажи сразу, если что-то придет на ум. Произносить этого вслух, конечно, не требовалось. Цзян Чэн с неудовольствием подумал, что полагаться на жену как на ходячую библиотеку — это как-то даже оскорбительно. — Идем к горе, — распорядился он. — Не торопимся. Смотреть по сторонам очень внимательно. При малейших знаках помутнения сознания — назад. Сети, талисманы, мечи держать наготове. Он не собирался рисковать. Не больше, чем уже рискнул, сунувшись сюда, да еще вместе с Чиле. Еще Цзян Чэн очень надеялся до заката или отыскать барабаны, или выйти к пещере Фумо. Если на Луаньцзан хоть где-то и было относительно безопасное место, так это там. Даже после битвы с полчищами мертвецов Цзинь Гуанъяо и разрушения защитных построений былое жилище Вэй Усяня все равно представлялось Цзян Чэну наилучшей защитой от зла в самом сердце зла. Двенадцать из пятидесяти адептов, которых он взял с собой, участвовали во втором походе против Вэй Усяня. Пятеро — в обоих походах. Именно эти люди встали сейчас во главе отряда, оставляя главу ордена в центре, а его супругу — в тылу. Там же, позади всех, определили место Мин Гунъюаню — заклинателю без опыта и без меча. Под ногами поскрипывали камушки и хрустела сухая черная трава. Она как будто так и росла здесь — от рождения сухой. Редкие ходячие падали под мечами и талисманами. Рокот барабанов становился звучней и богаче: точно не один, не два… три больших и три малых? Или еще больше? Рисунок становился все сложнее, и если слушать внимательно, можно было проследить голос каждого из инструментов... Цзян Чэн выругался сквозь зубы и схватился за поясной колокольчик. Мелодичный звон вторгся в ритмичный гул, разрушая его власть. Адепты тоже встрепенулись, и вскоре весь отряд нестройно звенел в такт шагам. Юньмэнские колокольчики не должны звучать, когда их владельцы в ладу с собой, но сейчас им было самое время подавать голос. И, словно отвечая серебристому звону, слуха коснулась другая музыка: тревожная, резкая, как аромат полыни. Пение струн. Далеко слева, намного ближе к знакомой Цзян Чэну тропе, над холмами поблескивали голубоватые искры. — Гусу Лань. Летят. — И играют. — Потому и летят… — Идем дальше, — Цзян Чэн повысил голос, перекрывая шум и очень стараясь не выдать облегчения. Кто бы ни наводил смуту на Луаньцзан, он был его, Цзян Чэна, добычей! Но… будто бы проще стало от того, что было кому отозваться на сигнальный огонь в небе. Если он понадобится, конечно. Интересно, там ли Вэй Усянь…