Простить нельзя помиловать

Вопрос, а можно ли вообще с этой стороны подняться на гору, почему-то не приходил Цзян Чэну в голову, пока отряд не подошел к месту, где холмы обращались уже настоящими кручами. Здесь не было тропинок как таковых, потому что некому было ходить. Лететь было нельзя, а лезть, цепляясь за уступы, казалось совершенно отвратительной идеей. Звать на помощь людей из Гусу, разумеется, представлялось делом совершенно невозможным. Однако другого выхода Цзян Чэн не видел. Солнце клонилось к закату, мертвецы понемногу собирались к ложбине, где остановился отряд… — Глава ордена Цзян дозволит этому ничтожному обратиться? — Оставь церемонии для приличных мест! — рыкнул Цзян Чэн. — Чего тебе?! — Эт-тот ничт-т… — Мин Гунъюань втянул голову в плечи и даже начал немного заикаться, но все равно перейти на уместный сейчас язык сообразил не сходу. — Этому кажется, вон там есть что-то вроде тропы. При ближайшем рассмотрении это оказалась промоина в скалах, выточенная, верно, за столетия здешними дождями. Странно, думал Цзян Чэн, взбираясь по крутому склону, здесь постоянно дожди — удивительно еще, что не всегда, при здешней-то плотности темной энергии, вот и болотом воняет: вода застаивается где-то в камнях, — но трава сухая, а больше и вовсе ничего толком не растет… Вэй Усянь когда-то пытался разводить на горе огород… Огород на горе… городить... Колокольчик звякнул, уже не развеивая муть в голове, но хоть как-то облегчая мышление. При чем тут огород. Там, наверху, уже даже развалин вэньского поселка, наверное, не осталось. Цзян Чэн остановился перевести дыхание, обернулся. Юньмэнцы шли вверх. Никто не отстал, никто не делал странных движений, свойственных одержимым. Люди устали, было видно, как многих пошатывает, но все же он выбрал правильно: ни один не сдавался. Чиле, казалось, и вовсе было нипочем путешествие под барабанный бой. Сверху казалось, что она скользит по промоине вверх с легкостью рыбки в ручье. Карп взбирается по водопаду, чтобы стать драконом… Какой бы дракон вышел из Чиле: изящный лазоревый или, может, грозный черный?.. Лиловая искра чувствительно укусила за палец. Ох, если уже и Цзыдянь подгоняет, значит, дела плохи. Или враг совсем рядом. В любом случае, нужно спешить. Цзян Чэн развернул Цзыдянь в форму кнута. Послушная его воле молния затрещала, перебивая барабанный ритм. Опасная трата ци, но дело того стоило: перед глазами прояснилось, и стало вдруг видно, что почти-тропа, по которой они шли, завершается кривым желобом — началом стока воды с плоского места. Они почти добрались. Тропа взобралась на гребень, поверну… Цзян Чэн остановился как вкопанный, так что догонявший его заклинатель едва не влетел ему в спину. — Глава? — Что-то не так, — выдохнул Цзян Чэн. Зажмурился, помотал головой. Он ни разу в жизни не поднимался на Луаньцзан с этой стороны. Почему этот гребень и этот поворот кажутся ему знакомыми?! Цзыдянь грозно застрекотал, взметнулся рассерженной коброй. Что там должно ждать за поворотом, Цзян Чэн не помнил, но знал: во-первых, что-то неправильное, а во-вторых, знать это ему неоткуда. Он послал молнию Цзыдяня за гребень скалы вслепую. Ушами он не услышал ничего. Но по меридианам покатилась такая волна иньского холода, что Цзян Чэн едва не свалился под ноги своим адептам. Золотое ядро в груди затрепетало, как свеча на ветру, тело стало неповоротливым, будто куль риса… — Глава!!! Несколько рук поддержало его, не давая осесть вниз. — Глава, что с вами?! — Барабаны замолчали. Это сказала Чиле — как она успела взлететь вверх по тропе, миновав полсотни толпившихся в промоине заклинателей, Цзян Чэн не знал… а впрочем, ему и самому доводилось совершать подобные вещи от беспокойства за близких. По сердцу плеснуло теплом, ничего общего не имевшим с чарами и энергиями. А барабаны и впрямь умолкли. За гребнем послышалась какая-то возня, юньмэнцы схватились за мечи и талисманы, окружая главу и его супругу защитным… не кругом, но толпой. Сверху скатилось несколько мелких камешков, а потом над скалой показалась голова — самая обычная человеческая голова, увенчанная заколкой и ланьской клановой лентой. — Глава Цзян, у вас все в порядке? — обеспокоенно произнес Лань Сычжуй. — Мы увидели вспышку Цзыдяня, поднимаясь к пещере. — Ты тоже слышишь? — хрипло спросил Цзян Чэн, пытаясь сморгнуть цветные круги перед глазами. — Что барабаны стихли? Юноша растерянно помотал головой. — Они стихли? Дело в том, что учитель Вэй придумал амулеты от этого звука, поэтому мы его не слышим совсем. — Вот… зараза! — с сердцем выдохнул Цзян Чэн. Выходит, пока они тут корячились на склоне, отряд из Гусу преспокойно прилетел на вершину, и барабаны им ничуть не мешали?! — Поднимаемся, — скомандовал он своим. И, первым вымахнув на ровную поверхность и отчаянно стараясь не показывать слабости, спросил: — Зачем же тогда вы играли в полете, если не слышали? — Ритм все равно сбивал концентрацию, даже если его не слышать, — отозвался Лань Сычжуй и подал руку запыхавшемуся Мин Гунъюаню. Мальчишка выглядел плохо. Если подумать, у него-то колокольчика не было — как же он вообще продержался до самого конца? Цзян Чэн молча обругал себя за то, что не подумал об этом, а потом еще раз — за то, что думает сейчас. Он предлагал мальчишке остаться в Башэ, тот настоял идти с ними — пусть получает все, причитающееся его выбору. Выжил — молодец. — Это ты привел отряд? — Глава Цзян… — Лань Сычжуй вспыхнул от смущения, и Цзян Чэн чуть не хлопнул себя по лбу. То, что юноша приятельствовал с Цзинь Лином, вовсе не значило равного статуса. Цзинь Лин возглавит отряд, потому что он глава ордена. А Лань Сычжуй все еще ученик, пусть и один из лучших. Сейчас не война, чтобы юнцам поручали подобные задания. — Здесь Ханьгуан-цзюнь и учитель Вэй. Последние адепты поднялись из промоины и кое-как выстроились: измотанные, но довольные. Солнце уже наполовину опустилось в холмы, и следовало скорее расположиться в безопасном месте, пока все оставшиеся мертвецы Луаньцзан не устремились на запах живой ци. — В пещере поместятся все, — напомнил Лань Сычжуй выжидательно. Как будто Цзян Чэн мог бы не пожелать идти в Фумо. Что ж, будь у него иной выбор, возможно… Да нет. Глупость. Он ведь открыл для Вэй Усяня и его супруга Пристань, и почему бы в таком случае им не разделить и старое логово Вэй Усяня. — Туда, — кивнул он своим, и адепты, бывавшие здесь прежде, повели отряд, не дожидаясь уточнений. Лань Сычжуй поклонился и тоже направился к пещере, держась рядом с шатающимся Мин Гунъюанем, как будто взял, даже не задумываясь, на себя обязанность опекать самого младшего. — Этот мальчик… Как Чиле отстала от заклинателей и как давно стояла теперь подле Цзян Чэна, он снова не заметил. Усталость и следы иньской силы грозили уложить его прямо здесь, и когда жена подставила плечо, он оперся о нее без заминки. Потом, дома, он осыплет ее дарами и цветами, станет носить на руках… но сейчас рядом был боевой товарищ, которому можно довериться. Непривычное, но приятное чувство. — Лань Сычжуй. Воспитанник Ханьгуан-цзюня. Вы знакомы. Помнишь охоту на морских гулей? Тот из Ланей, который не терял меча. Чиле коротко кивнула. — Мой господин не знает, этот… воспитанник… он по крови Лань? — Не имею понятия, никогда не лез в их дела. Почему ты спрашиваешь? Она легко пожала плечами: — Его тип лица… мне показалось, схож с теми, что я видела вокруг себя в детстве. Телохранительница мамы, служанки… Но не могу сказать, что я много наблюдала Ланей. Быть может, они такие же. Цзян Чэн хмыкнул. Он пробыл в Хэшани несколько дней, и если бы там были вокруг лица, напоминающие Лань Сычжуя — у слуг! — вряд ли рискнул бы жениться… Впрочем, Чиле говорила не об уроженцах Хэшани. Свита ее матери была из Вэней или их вассалов. Сильно ли отличались внешне западные горцы от южных?.. Цзян Чэн видел множество Вэней, но не то чтобы утруждал себя разглядыванием лиц. Довольно обычные люди, никаких там приплюснутых переносиц, длинных прямых носов или вывернутых губ, как бывало у иноземных торговцев. Опознал бы он человека из Цишань Вэнь просто по лицу, не глядя ни на одежду, ни на манеры? А из Гусу Лань? А своего сородича-юньмэнца? Навряд ли. По речи и ухваткам — да, но не по чертам лица. Что уж такого особенного в тех цишаньцах, разве что брови-крылья, красивый излом — у Вэнь Цин такие были, у самой Чиле, да и у Вэнь Чао, хотя на его вечно скривленной в гримасе физиономии это красивым не казалось… пожалуй, у некоторых вэньских полководцев, из старшего клана, тоже были эти брови, и широковатый рот, и резкие скулы… У Призрачного Генерала также различалась эта порода — на неподвижном мертвом лице смотрелось странно, но она была. И — да — у Лань Сычжуя тоже. Может, не так явно, потому что совсем другим было выражение лица. Юноша, кажется, брал пример с Лань Сичэня с его вечной мягкой готовностью улыбнуться, Вэней с такими повадками Цзян Чэн не припоминал… Но брови. Но скулы. Но рот. Надо же. Где Ханьгуан-цзюнь подобрал-то такого... Цзян Чэн споткнулся. Он отлично знал — где. — Мой господин? — Все в порядке. Устал. И… понятия не имею, по чему я ударил Цзыдянем, но ответило оно мощно. Жена, не говоря ни слова, поймала его запястье, вжала кончики пальцев, ловя пульс. — Не на ходу же. — Движение ци от этого не изменится. Моему господину стоило сказать сразу. — Что такое? О чем сказать? Цзян Чэн, что-то не в порядке? — Какой ты… шумный, — только и выдохнул Цзян Чэн; от вьющегося вокруг Вэй Усяня у него не на шутку зарябило в глазах. — Амулеты от ритма? — А-Юань уже сказал, мы их сняли, но держим при себе. Входи скорее, я обновлю защитный рисунок. Воды? И присядь. — Вэй Усянь, заткнись хоть ненадолго, а? Сначала барабаны, теперь ты… — Хорошо, хорошо! Госпожа Цзян, позвольте, я помогу. Все, уже ушел! Сидя на заботливо подложенном одеяле, Цзян Чэн наблюдал, как Вэй Усянь возится у входа, чертя защитные построения, как юньмэнские заклинатели здороваются и коротко беседуют с адептами Гусу. Многие здесь встречались прежде, некоторые были знакомы еще с войны. Взгляд его соскользнул на Лань Сычжуя, который, кажется, уговаривал Мин Гунъюаня что-то съесть, а потом нервно глянул сначала на Вэй Усяня, затем на самого Цзян Чэна. Память подкинула смутный образ оборванного малыша, крутившегося здесь тогда, давным-давно, в его самый первый приход. Он? Не он? Когда добивали остатки Вэней, ребенка Цзян Чэн не видел. Впрочем, он не видел почти ничего, воспоминания о том дне смазались и перемешались… он не хотел их тревожить, да и какая, в конечном счете, теперь разница? Даже если у Ханьгуан-цзюня воспитанник — Вэнь по рождению… что ж, а у главы Цзян жена наполовину Вэнь. Кровь впиталась в землю, и земля поросла травой… сухой от рождения травой на могильных холмах… — Владыка Вэнь не желает, чтобы вы приходили сюда. Цзян Чэн подпрыгнул на месте, больно ударившись плечом о каменный выступ. — Глава Цзян?.. На него внимательно поглядывал один из старших адептов. И еще Вэй Усянь. Чиле сидела рядом, держала мужа за запястье, и под пальцами ее пульсировало слабое свечение — что-то из малых лекарских печатей, Цзян Чэн узнавал их, но сам не составил бы. — Цзян Чэн, что-то не так? — Вэй Усянь чуть щурился, и в неярком свете талисманов вновь показалось, что он — прежний, такой, каким был в пору своего обитания в этой пещере. Неслышно подошел Лань Ванцзи, встал за плечом Вэй Усяня. Цзян Чэн помнил, как в детстве разинув рот слушал рассказы торговцев о ледяных горах, приплывающих из холодных морей; вот будто этакая гора приплыла из полумрака. Холодная и опасная. Ханьгуан-цзюня Цзян Чэн в некотором роде понимал — или думал, что понимает, — в достаточной степени уважал, но предпочитал лишний раз даже не приближаться, когда была такая возможность... Сейчас вот не было, и он просто отвел глаза, не желая смотреть на этих двоих. — На переломе тропы глава Цзян атаковал что-то, невидимое и неощутимое, — пояснила Чиле. — После этого мы перестали слышать барабаны, но от удара есть откат. Много мощной инь. Я убираю постепенно, но ее в самом деле немало. Сначала Цзян Чэн вскинулся было: «убрать» ненужную ци можно было, лишь поглотив ее; затем сообразил: Чиле, женщине, иньская ци наносила куда меньше вреда. Сузившиеся глаза Вэй Усяня еще сильнее напомнили, как выглядел когда-то Старейшина Илина. — Я думал, что Луаньцзан меня ничем уже не удивить, — процедил он, и Цзян Чэну померещился красноватый отблеск в его зрачках. — Незримое нечто и барабаны, измучившие всю округу... И всего один удар Цзыдяня? Что-то не сходится. У входа в пещеру что-то шевельнулось. Заклинатели, которым прежде не случалось бывать здесь, повскакивали, хватаясь за мечи. — Не нужно! — окриком остановил их Вэй Усянь. — Ходячие могут биться о защитное поле сколько угодно, они не пройдут. Сами только не высовывайтесь. Адепты Гусу послушались сразу: вернулись на места, вложив мечи в ножны. Юньмэнцы устремили взоры на Цзян Чэна. — Он здесь хозяин, — стараясь казаться безразличным, произнес Цзян Чэн. — Когда речь о мертвых, лучше Вэй Усяня никто не разбирается. Слушайте его. — Сам Старейшина Илина?! — пискнуло из угла. Мин Гунъюань таращился на Вэй Усяня, растеряв всю взрослость, скорей испуганно, чем восторженно. Вэй Усянь покосился на мальчишку досадливо и ничего не ответил. Видимо, его сейчас больше занимало, что происходит на горе — на, в сущности, его личной горе. Он помялся совсем немного, прежде чем плюхнуться на пол рядом с Цзян Чэном. — Расскажи, что было? — попросил он. — Мы получили письмо А-Лина, но он пересказывал сведения от ходоков, а мы даже Илин пролетели без остановки и не знаем новостей. Если бы над ними не нависал молчаливой скалой Лань Ванцзи, Цзян Чэн явно чувствовал бы себя лучше. Он постарался не замечать этого присутствия и начал рассказ. — Мы приняли решение отправить Цзинь Лина домой — пусть собирает людей, но я надеюсь обойтись без него. Ты сказал, что ритм барабанов не управляет мертвыми, но я так и не понял, что же… — Я сказал?! — Ты, кто ж еще, — огрызнулся Цзян Чэн и осекся. Они же не виделись с Вэй Усянем с его последнего визита в Пристань. Так как же… — Цзян Чэн, а что именно я тебе сказал?.. — Что ритм неправильный, — повторил Цзян Чэн тупо. — Что он не управляет мертвецами. Что ты не знаешь, что он делает. — Когда же это было? Это же точно было! — А потом ты… рассыпался прахом. Вэй Усянь бесцеремонно схватил его за свободную руку. — Действительно много иньской ци, но я не ощущаю никаких проклятий. — Это сон, по-видимому, — подсказала Чиле, не поднимая глаз. — Возможно, повторяющийся. По дороге сюда глава Цзян тоже видел во сне что-то необычное… Барабаны. «Пусть барабаны заберут его… ну па-ап!» «Владыка Вэнь не желает, чтобы вы приходили сюда»... Картины появлялись перед глазами и пропадали, мельтешили, кружились, зазвенело в ушах. Цзян Чэн вырвал руки из хватки жены и брата и схватился за голову, стискивая ее, как будто она могла развалиться на части. Краем сознания он понимал: его люди подбежали, замерли, не понимая, что делать. Нерешительно прозвучал одинокий вибрирующий звук: похоже, кто-то из адептов Гусу достал гуцинь, но тоже не знал, что играть. Барабаны. Барабаны в Безночном Городе и мертвые Вэни, гнавшие его прочь. Все, кроме Вэнь Чао, желавшего ему смерти. Что за сон это был? Откуда он взялся?! Потом на мечущиеся образы будто легла сверху сеть божественного плетения: прижала, заставила остановиться, замереть и замолчать… Рокот гуциня наполнил пещеру. Играл Лань Ванцзи, и даже его заклинатели смотрели на него изумленно. Даже Вэй Усянь. — Что это, Лань Чжань? Ты никогда раньше не играл этой песни. — «Тропа в облаках» — мелодия для видящих сны, — пояснил Лань Ванцзи, убрав пальцы со струн, но не убирая гуциня. — Главе Цзян легче? Цзян Чэн кивнул. Он понимал, что нужно поблагодарить — есть за что, — но не мог заставить себя произнести нужные слова. — Вэньские барабаны, — выдавил он наконец. — Все это имеет какое-то отношение к Вэням… если сны не врут. Чиле едва слышно выдохнула у плеча. На другом конце пещеры вскинулся потревоженной птицей Лань Сычжуй. А потом — через удар сердца — одинокая фигура метнулась из пещеры наружу. Наружу! — Стой! — отчаянно выкрикнул Лань Сычжуй, но было поздно. Мин Гунъюань перемахнул сдерживающие мертвых начертания и канул во тьму. В пещере воцарилась напряженная тишина. — Он сумасшедший? — осторожно спросил Вэй Усянь. Снаружи не слышалось ни вскрика, ни тех отвратительных звуков, с которыми мертвецы рвут добычу. Только шорох и невнятный топот, с каким они обычно передвигаются. — Вроде не казался, — выдавил Цзян Чэн. Он не понимал, что происходит, и злился, но руки Чиле, похоже, забрали часть его злости вместе с иньской энергией. — Это местный проводник. Начинающий заклинатель. Очень хотел идти с нами. — Его не тронули, — заметил Лань Ванцзи негромко. — Все тихо. По толпе заклинателей пронесся невнятный шепоток. — Он говорил о талисмане сокрытия… — начала Чиле, и тут где-то совсем рядом глухо бухнул барабан. И еще. И еще. Ритм возобновился. Иньская энергия в теле Цзян Чэна отозвалась на барабанный бой — у него потемнело в глазах от силы этого отклика. Холод растекался по жилам, как будто замерзала кровь. Что-то с силой толкнуло его в грудь, и звук затих. Неслышный ритм все еще отдавался, казалось, эхом в костях, но стало легче. Вэй Усянь сидел перед ним на корточках и прижимал к его груди криво сложенную бумажную фигурку. — Спрячь под одежду, к телу. Это амулет от ритма. — А ты? — Справлюсь. Цзян Чэн не успел возразить: Вэй Усянь вынул из рукава флейту. Лань Ванцзи взял поудобнее гуцинь, изготовившись играть. Но никакой музыки не зазвучало: видимо, мелодия, поддерживающая сосредоточение, была сейчас неуместна. Не слышать барабанов не значило полностью избавиться от их воздействия, но Цзян Чэн не мог себе позволить просто сидеть, пока остальные делали хоть что-то. Он поднялся, стараясь не опираться всем весом на подставленные руки адептов, сунул амулет за пазуху и подошел ко входу в пещеру, вглядываясь в темноту. Мертвецов было много, но не так, как в прошлый раз. Не орда, надвигающаяся плотной массой без единого просвета. Они бродили перед пещерой, тычась в стены и в защитное поле, и порой тихо порыкивали, недоумевая — насколько им было это доступно, — где же добыча, чье тепло они отчетливо чуяли. Бой барабанов колыхался ноющей болью во всем теле. А вот мертвецы — им, похоже, было плевать. Никто из них не двигался в ритме этой кошмарной музыки. — Этот ритм не управляет мертвыми, — вслух повторил Цзян Чэн. — Что-что? — Вэй Усянь подошел, вертя Чэньцин в пальцах. — Да смотри же! Они никак не соотносятся с барабанами. — Так, — хмуро сказал Вэй Усянь и поднес флейту к губам. Мелодия, которую он наигрывал, была отвратительно знакома Цзян Чэну по временам Низвержения. Резкая, рваная, взвизгивающая, вовсе не похожая на музыку. В войну, заслышав эту песню дицзы, заклинатели-союзники старались собраться там, где светло, и держали наготове оружие: Вэй Усянь не особенно тщательно оберегал «своих» живых от своих мертвых, и неосторожный или слишком храбрый адепт вполне мог в ту же ночь оказаться в рядах мертвого воинства. Но сейчас живых от ходячих отделял надежный барьер. Мертвецы по ту сторону начертаний затоптались, закачались на месте, завертели головами, будто принюхиваясь, и один за другим неторопливо зашаркали в ночь. — Куда ты их отослал? — Искать твоего проводника. — Сожрут же. — Всегда есть «Расспрос». Цзян Чэн прищурился, глядя на Вэй Усяня. — Вот так просто? Почти-брата хотелось стукнуть как следует. Мин Гунъюаня было не жалко: человек, выскочивший к стае ходячих без оружия, просто безумен, но если он при этом не пострадал, то с ним точно неладно. Однако… так легко относиться к чужой жизни… На этом месте Цзян Чэн понял, что запутался. Он ведь и сам бы искал мальчишку с собаками, будь у него возможность, и не стал бы плакать, случись псам его растерзать. И какая же тогда разница… — Мой господин, Чиле вспомнила. Жена стояла перед ним, напряженная и хмурая. — Вспомнила что, А-Ле? — Барабаны. Мертвые вообще не при чем, это приманка или даже случайность. Имеют значение вэньские барабаны и запах болота. Чиле все время думала о мертвецах, поэтому не догадалась сразу. Мой господин, все это иллюзия. А еще мелкие демоны и темное заклинательство. С дозволения главы Цзян… — она поклонилась мужу и развернулась к Лань Ванцзи: — Не мог бы Ханьгуан-цзюнь сыграть «Прозрение» и «Колодец семи звезд»? Возможно, даже вместе с другими адептами. Цзян Чэн полагал, что более непроницаемым, чем было, выражение лица Лань Ванцзи стать уже не могло. Ошибся. — Как угодно госпоже Цзян, — произнес тот идеально невыразительно и, положив гуцинь прямо на воздух перед собой, коснулся струн. Слышать боевые напевы гуциней Цзян Чэну тоже доводилось, и не сказать чтобы это была приятная музыка. Но тот воющий стон, который издал инструмент Лань Ванцзи, и музыкой-то назвать было сложно. Гуцинь рыдал и вопил, как стая голодной нежити. Некоторые юньмэнские заклинатели зажали уши, а на лицах людей из Гусу отражалось крайнее изумление. — Лань Чжань, что это было?! — страдальчески заныл Вэй Усянь, когда мелодия оборвалась. И хотя за тон ему руки чесались отвесить подзатыльник, сам вопрос Цзян Чэн готов был повторить. — «Прозрение», — скупо ответил Лань Ванцзи и повернулся к своим людям. — Кто сможет, присоединяйтесь с повтора. — Он снова занес руки над струнами, и Цзян Чэн подавил желание отойти подальше. Однако в этот раз гуцинь зазвучал мелодично и даже бодро, как будто музыка предназначена была для танца — простого, деревенского, состоящего из шагов, прыжков и кружений. Цзян Чэн не сразу понял, что ритм этой плясовой — под нее и впрямь тянуло пританцовывать! — странным образом слился с неслышным грохотом барабанов. А еще — что иньский холод оставил его тело, быстро, тихо и незаметно, как растет трава. Некоторые из заклинателей Гусу тоже начали играть. Мелодия текла, ускоряясь и усиливаясь, и когда она достигла — наверное — пика, снаружи послышался длинный скрежет, как будто медленно заваливалась набок здоровенная конструкция вроде башни или… ...или помоста. Высокого помоста. С барабанами. Цзян Чэн воочию представил, как помост из его сна кренится набок, как скользят к краю огромные барабаны и как стараются уцепиться за что-нибудь барабанщики… Бум-м-м! — раскатился по Луаньцзан гулкий грохот такой силы, что, наверное, его и в Гангане услыхали. Если б он был настоящим звуком. А если бы он был настоящим, сейчас у всех людей в пещере потекла бы кровь из ушей. Но нет — это было что-то столь же потустороннее, как и сам барабанный бой. И все затихло. Совсем. И эхо барабанов в костях, и шаги мертвых за пределами пещеры, и гуцини. — Ванцзи должен спросить. Как вышло, что госпоже Цзян известны тайные мелодии клана Лань? *** Вот так и развязываются войны между орденами, успел подумать Цзян Чэн, делая шаг, чтобы закрыть собой жену. И не он один: сразу с десяток юньмэнцев качнулось вперед, настолько ощутимо повеяло холодной угрозой от простого и вежливого вопроса Ханьгуан-цзюня. Вэй Усянь тоже дернулся, будто пытаясь идти в две стороны сразу, и почти прильнул к супругу — было бы непристойно, если б не округлившиеся его глаза и не приподнятые руки, словно он собирался удерживать Лань Ванцзи силой, буде придется. Силой, ха. Даже в прежнем, куда более крепком теле, он не сравнялся бы с Лань Ванцзи телесной мощью. Разве что покойный Не Минцзюэ мог бы. История в юньпинском храме более чем ясно это показала… На локоть Цзян Чэна легли тонкие пальцы и сжали подобно капкану. — Пусть Ханьгуан-цзюнь не тревожится, — произнесла Чиле, выступая вперед и становясь с мужем вровень. — Чиле не знает этих мелодий, лишь названия. Обе описаны как способ противодействия чарам: первая — изгоняет призванных в мир демонов, об этом повествуется в «Записках о тайных ходах» кисти Оуян Ифаня; другая же создана шестым главой ордена Гусу Лань, почтенным Лань Чжифу, в качестве ответа на «магию барабанов», услышанную им в Безночном Городе, и поименована в «Трех путешествиях старика из Гусу». Поза Лань Ванцзи неуловимо переменилась. Цзян Чэн даже не смог бы сказать, что именно сдвинулось — опустились ли на волос плечи или, может, чуть сместилось равновесие, но теперь вместо грозной ледяной горы оказался иероглиф «что?!» — Госпожа читала «Три путешествия»?! Тут, видимо, прославленный безупречностью манер Ханьгуан-цзюнь о манерах вспомнил и весьма церемонно поклонился — достаточно низко и достаточно надолго оставшись в поклоне, чтобы Цзян Чэн ощутил удовлетворение. Не то чтобы он не понял, отчего Лань Ванцзи сделался вдруг почти враждебен: вздумай кто хвататься за клановые техники Юньмэн Цзян без спросу, мог бы получить и Цзыдянем еще прежде разбирательства. Иные из этих техник даже Вэй Усяню не были преподаны в свое время, просто потому, что Цзяном по крови он не был и не смог бы ими овладеть как следует. Но понимание это совершенно не прибавило Цзян Чэну расположения к Лань Ванцзи — даже, пожалуй, наоборот. — Разве чтение книг — преступление в глазах ордена Гусу Лань? — проговорил он, даже не стараясь сдерживать усмешку, и почти не удивился, когда вперед выскользнул Лань Сычжуй. Вид у юноши был несколько ошарашенный, но и это можно было понять: не каждый день на твоих глазах человек сам бросается на растерзание мертвым, а они его еще и не трогают. Кое-кто из своих же заклинателей, постарше и поопытнее, выглядел не лучше. — Прошу главу Цзян и госпожу Цзян не принимать это близко к сердцу. — И в самом деле, говорить он, видимо, учился у Лань Сичэня: то же мягкое достоинство, то же предложение успокоиться и поговорить мирно — в каждой ноте голоса. — Уже двадцать лет, со времен пожара в Облачных Глубинах, «Три путешествия старика из Гусу» считаются утраченными. Эта книга не руководство для совершенствующихся — лишь путевые заметки шестого главы ордена, и потому ее не переписывали для библиотек других орденов. Предполагалось, что все имевшиеся копии тогда погибли в огне. Для нашего ордена «Три путешествия» — бесценное произведение. Если его где-то еще можно разыскать, Гусу Лань приложит все усилия, чтобы выкупить его или хотя бы снять копию. Возможно, госпожа Цзян соблаговолит дать нам указания… На месте Чиле Цзян Чэн отказался бы наотрез. И, быть может, потом преподнес бы копию пресловутой книги в подарок по какому-нибудь случаю, да хоть при следующем Совете кланов, выпадающем на долю Облачных Глубин. А еще лучше — преподнес бы не Ланям, а Не Хуайсану, и пусть просят копию уже у него. Однако Чиле не снизошла до мелочной мести. — В библиотеке, составлявшей приданое моей матери, есть эта книга. Я попрошу отца, чтобы распорядился переписать ее для ордена Лань. Когда все до единого адепты Гусу поклонились в ответ на это, Цзян Чэн подумал, что продолжает недооценивать жену. Это тоже была небольшая красивая победа — не хитрости, а великодушия. И, пожалуй, на этом поле переиграть Гусу Лань выходило даже более приятно. — Моя госпожа поведает нам, что навело ее на мысли о нужных мелодиях? — напомнил он, наблюдая краем глаза, как Вэй Усянь что-то очень тихо говорит Лань Ванцзи, при этом отчаянно жестикулируя и даже корча рожи. — Охотно, мой господин. Ключом ко всему послужил запах болота. Чиле уже привыкла связывать его с нежитью, живя в Юньмэне, и долго не могла отойти от этой связи, пока не осознала, что здесь, в сухих холмах, болотная нежить просто не может существовать. Тогда Чиле стала вспоминать, что еще может пахнуть тиной и гнилью, и вот тут на память пришли «Записки о тайных ходах». Сам составитель писал, что большая часть этих историй — скорее страшные сказки, записанные со слов крестьян. Однако среди прочего там был рассказ о ханьба — демонах засухи… Сразу несколько человек, и среди юньмэнцев, и среди адептов Гусу, закивали в подтверждение. — В книге сказано, — продолжала Чиле, — что ханьба — не следствие засухи, подобно неупокоенным духам ее жертв, а причина. Это обитатели одного из адов, которые по собственной воле не выбираются в мир людей. Их кто-то призывает. И они самим своим присутствием иссушают мелкие водоемы и портят воду в больших, и вокруг них распространяется этот особенный запах. — Но зачем кому-то в этих местах могла понадобиться засуха?! — выкрикнул кто-то из заклинателей. — Не засуха, — Чиле покачала головой. — Это лишь признак ханьба. Сила любых демонов в другом: они создают иллюзии. Очень подробные, неотличимые от правды. И что самое важное — они не тратят на это ци, поэтому почуять обман невозможно. Чиле подумала, что барабаны совершенно точно не настоящие, раз их «слышно» так далеко; но демоническая иллюзия это хорошо объясняет. В той истории всех спас заклинатель из Гусу, сыгравший «Прозрение» — указано только название мелодии, но с большой уверенностью. Потому Чиле попросила Ханьгуан-цзюня сыграть именно ее. Демоны, вот как. Цзян Чэн нахмурился. Возможно, когда он ударил Цзыдянем наугад, как раз и попал по одной из тварей или, может, нарушил что-то из их начертаний, если демоны пользуются начертаниями. Вот и ответ в виде огромной волны инь, вот и замолчавшие барабаны. Цзыдянь — оружие в большей степени против «яо и гуай, мо и гуй», чем против людей, он вполне мог поразить отродье преисподней. А потом Мин Гунъюань вышел наружу, и барабаны загремели вновь. Мальчишка — демон под личиной? Или тот, кто их призвал?! Лиловые искры укололи руку. Он шел с отрядом — летел от самой Пристани — он был в Пристани… засуха… порча воды… вонь болота от ходоков… может, все они были демонами?! — Цзян Чэн? — хмурый Вэй Усянь заглядывал в лицо. — Что-то еще стряслось? — Просители, — сквозь зубы пояснил Цзян Чэн. — Болотом от них несло прямо до слез. Двоих мы привезли с собой обратно. А еще двое… Должны были отправиться речным путем. Вэй Усянь закусил костяшку пальца. — Плохо. Голубей не взяли? — Их еще не хватало. — Ну да. Хочешь, утром могу какую-нибудь дохлятину отправить с письмом. Цзян Чэн уставился на него, едва веря ушам и чувствуя, как к горлу подступает ярость. — Ты больной, нет? Демоны вокруг, а ты за темные заклятья хватаешься?! — Так нету их уже. «Прозрение» их домой отправляет. Ладно тебе, что… — Вэй Усянь!!! Наверное, он гаркнул в полный голос, потому что все, кто был рядом, обернулись к ним, но Цзян Чэну было плевать. — Самоуверенный придурок! Ты что, демонов изучал? Хоть кто-то их изучал?! Почем ты знаешь, отправились они в ад или нет! Тебе нельзя использовать сейчас темный путь, недоумок! Никому вообще нельзя, а тебе особенно! Полыхнуло лиловым; Цзян Чэн не сходу понял, что это не зарница дальней грозы, а Цзыдянь; Лань Ванцзи возник из ниоткуда, теперь уже заслоняя собой Вэй Усяня, и выдвинул меч из ножен на два пальца; Цзян Чэн окончательно вскипел: какого гуя этот… мешает ему разговаривать с братом!.. Стена пламени встала между ними. Ревущего, грозного пламени. Цзян Чэн шарахнулся от обжигающих языков, заслонил лицо локтем, но огонь вдруг исчез бесследно, только в воздухе потянуло горелым. — Позор, — сухо произнесла Чиле. Она не сказала больше ничего — повернулась и ушла вглубь пещеры, в густеющую тьму, чеканя шаг так, что мягкие подошвы сапог впечатывались в каменный пол с отчетливым звуком. Адепты обоих орденов, казалось, позабыли дышать. Пещера будто наполнилась каменными изваяниями. Цзян Чэн уперся взглядом в Лань Ванцзи и с нарастающим изумлением понял, что у того краснеют уши. — Госпожа Цзян… великолепна… — едва слышно прошелестело откуда-то сзади. Вэй Усянь, сидя на полу, таращился вслед Чиле, приоткрыв рот. Как мальчишек. Как в детстве. Иные матери в Пристани разливали драки холодной водой, их с Вэй Усянем матушка порой вытягивала Цзыдянем… Чиле воспользовалась огнем, но смысл был тот же самый. Как дерущихся мальчишек. Кажется, понял Цзян Чэн, он тоже покраснел. Поклонились они с Лань Ванцзи друг другу одновременно. Молча — а что тут скажешь! — разошлись по сторонам. Облегченный вздох нескольких дюжин человек разнесся под сводами пещеры. Вэй Усянь покрутил головой, посмотрел на Цзян Чэна, на Лань Ванцзи, а потом вдруг поднялся и ушел к кровавому пруду следом за Чиле. Воцарилась тишина. Не тревожная — обычная тишина ожидания, разбавленная шорохами, вздохами, мелкой возней. Где-то стражу спустя черная пасть входа стала сереть. Все это время Цзян Чэн с трудом заставлял себя сидеть смирно, делая вид, что медитирует. Клубок чувств в груди мешал дышать. Только что он едва не подрался прилюдно с Лань Ванцзи — из-за Вэй Усяня. Только что его жена за малым не надрала им обоим уши на глазах у подчиненных. Неправильно было и то, и другое, и Цзян Чэн никак не мог понять, что хуже. И то, и другое было катастрофической потерей лица, но он не ощущал этих взглядов — прохладных и колких, самых верных вестников того, что ты оступился. Ни свои, ни даже чужие адепты не косились на предводителей. Словно предпочли забыть увиденное. А еще Чиле рассердилась не на шутку, и от ожидания разговора с ней сосало под ложечкой, тоже как в детстве, когда ждал выволочки от матери… Но ведь Чиле его жена, он в семье главный, ей даже не подобает бранить его… да она и не станет, единственное слово и так уже яснее некуда выразило, что она думает… отчего же тогда так колется в висках мысль о беседе… Вэй Усянь пошел, наверно, разговаривать с нею. Странно, что он еще там, ведь Чиле недолюбливала его, хотя, кажется, в последнее время стала равнодушна. Хорошо, если так; а может, они и вовсе там сидят молча: наверняка Вэй Усяню тоже неприятно, что вот так вышло. Вспомнилось, как давным-давно он подрался с Цзинь Цзысюанем за дурное слово, сказанное о Яньли… пожалуй, будь там тогда Яньли, она бы расстроилась, что ее брат и жених так ведут себя… Сестра предложила бы извиниться, горько подумал Цзян Чэн. Перед Вэй Усянем — за то, что едва не ударил Лань Ванцзи, и ударил бы, если б не Чиле. И перед Лань Ванцзи — за то, что вспылил, да и за то, что кричал на его… супруга… тоже. Не то что мужские браки были таким уж немыслимым делом. В прежние времена и в Юньмэне, и в Гусу частенько сочетались браком те, чья жизнь полна была опасностей: рыбаки, охотники. Кто не был готов оставить жену с малыми детьми в нищете. Чем заклинатели не такие же? Но это было лет пятьсот назад, и с тех пор обычай этот почти исчез. Почти, не начисто; Цзян Чэн, пожалуй, не особенно нервничал бы, вздумай выкинуть такое кто-то из его подчиненных. Но Вэй Усянь… думать о них с Лань Ванцзи как о супружеской паре было… ...он просто не хотел думать об этом вообще. Никак. Словно в ответ на его размышления Вэй Усянь вышел в посветлевшую с восходом часть пещеры. — Парня нашли, — сказал он негромко. — И можно выходить отсюда. На Цзян Чэна он не смотрел. Еще бы: раз он знает, что его мертвецы отыскали Мин Гунъюаня, значит, все же пользовался темной силой. Дурак, какой же дурак… Чиле не показывалась, и Цзян Чэн, одновременно нервничая и желая ее увидеть, сам устремился к кровавому пруду. Она была там — сидела на берегу, одна рука свесилась, кончики пальцев окунулись в черную в полутьме жижу. Задремала, наверное, и Вэй Усянь не стал ее будить. — А-Ле, — позвал Цзян Чэн вполголоса, мысленно ругая себя за нерешительность — да кто здесь старший, в конце концов! — А-Ле, просыпайся. — Я не сплю, — сказала она. Подняла руку, глянула на темные капли, бегущие по пальцам, и отерла их о край одежды. — Это… место последнего упокоения последних Вэней. Может, тут были и мои родичи. Я даже не знаю, кто. И где лежат кости моих предков по матери, не знаю… Цзян Чэн усилием воли стер взметнувшееся было воспоминание. Это не было славной битвой. Вообще не было битвой. Это было отвратительно. Если Лань Сычжуй в самом деле тот самый малыш, который вертелся здесь подле Вэй Усяня… если каким-то чудом он выжил, попался Лань Ванцзи, вызвал достаточно жалости, чтобы тот взял его на воспитание… То и к счастью. Цзян Чэн до боли сжал кулак. Размяк, став отцом, да? Да. Он подал руку жене, и та приняла ее. Встала, отряхнула подол, кивнула Цзян Чэну — света не хватало, но он и так мог сказать, что на лице ее мелькнула грустная улыбка, — и первой пошла к выходу. Ночное происшествие они не обсуждали, и, возможно, тоже к счастью… и только теперь Цзян Чэн вспомнил, что из-за дурацкой вспышки гнева он так и не расспросил Чиле, что было сказано в «Трех путешествиях» и при чем тут вэньские барабаны. Мин Гунъюаня они нашли выше по склону, в прямом смысле зажатым в углу: мертвецы загнали его в узкую нишу меж трех валунов и заперли выход собственным телами. Они стояли, сидели, лежали, не оставляя просвета, и тихо рычали, не смея притронуться к лакомой живой плоти, трепетавшей в каком-то шаге от них. Что ж, это говорило о том, что под личиной Мин Гунъюаня не скрывался демон: тот с легкостью ускользнул бы или растерзал ходячих в клочья. Сказки о ханьба знали и в Юньмэне — это были отнюдь не мелкие и не безобидные твари. В одной из таких историй воевать с ханьба пригласили дракона Желтой реки, а в другой с ним так и не сладили, и он расточился сам по себе, когда на землях, которые он терзал, не осталось ни капли влаги, и на том месте теперь пустыня. Насколько это было правдой, Цзян Чэн не знал, но его учили доверять повторяющимся описаниям в сказках: как правило, зерно истины в них оставалось. Чэньцин издала короткую трель, неприятную на слух, как и всегда, когда ее хозяин командовал мертвыми. Ходячие послушно разбрелись в стороны, совершенно не выказывая интереса к людям, и мальчишка оказался в кольце заклинателей. Он и вчера уже выглядел скверно — как и должен был, юный и неумелый, без меча и талисманов взошедший вместе с опытными заклинателями на Луаньцзан. Теперь же его серые губы, покрасневшие глаза и запавшие щеки ничего кроме жалости не могли бы вызвать, не знай Цзян Чэн, до какой степени с мальчишкой все нечисто. — Мертвецы, — сказал Вэй Усянь, — и барабаны. И демоны. Выкладывай, молодой господин Мин. И лучше быстро, а то глава Цзян нетерпелив. Цзян Чэн собирался пнуть наглеца, но сдержался чудом, уже в движении вспомнив, что Вэй Усянь просил не бить его новое тело. Надеясь, что никто не заметил или хоть не понял, что это был за рывок, он встал еще прямее и столкнулся глазами с ненавидящим взглядом. — Этому ничтожному известен нрав главы Цзян, — сказал Мин Гунъюань, как плюнул. — Глава Цзян не погнушается собственноручно забить насмерть того, кто запятнал себя темными искусствами. Кроме, конечно, Старейшины Илина. — Он зло и безнадежно фыркнул. — Боитесь, а, глава Цзян? Цзян Чэн тряхнул головой. — Ты что несешь?! Он не ощущал пока гнева — только растерянность. Мин Гунъюань подался вперед, шагнул из своей расселины, куда втиснулся, как улитка в панцирь. — Моего отца исторгли из клана за то, что стал темным заклинателем. Разве не достаточное наказание?! Но глава Цзян не пожалел времени, отыскал его и убил. Не помните? — он сжал кулаки и шагнул еще ближе, не обращая внимания на направленные на него острия мечей. — Ваши люди выволокли его из дома… и вы этим вашим кнутом… — губы его кривились, — я спрятался и смотрел… Не помните, да?! — Глава… — вполголоса начал один из адептов, но Цзян Чэн оборвал его жестом. — Отчего же, — возразил он, чувствуя, как губы сами собой расползаются в оскале, — отлично помню. Тот самый заклинатель, который изучал свойства крови, верно? Которого выкинули из списков рода, когда узнали, что кровь он берет у живых людей? А люди после этого то и дело переставали быть живыми… Ты не похож на отца, не то бы я узнал. Помогал ему, а?! Потрошить нищенок и уличных шлюх?! Кто-то повис у него на локтях, не давая замахнуться Цзыдянем. В ноздрях стоял металлический запах. Цзян Чэн действительно отлично помнил этого… последователя Старейшины Илина, который писал талисманы кровью, взятой в точно рассчитанный день и час согласно гороскопу очередной девушки. Мнил себя ученым, проклинал тех, кто пришел за ним, за препятствование науке… Сына обучил, тварь. — Цзян Чэн! Подожди! — Вэй Усянь кричал ему на ухо. — Подожди, слышишь? Надо сначала узнать про демонов и барабаны. — А на это есть «Расспрос»! — ощерился Цзян Чэн в ответ. Бешенство бродило в крови, требуя выхода. — Сам сказал! — Слишком сложные вопросы, — прохладный голос Лань Ванцзи расцветился незнакомыми нотками. Как будто эта ледяная гора тоже испытывала отвращение или что-то вроде. — Лучше спрашивать живого. Мин Гунъюань сплюнул под ноги и, бешено ухмыльнувшись, бросился прямо на мечи. Если бы на это оставались силы, Цзян Чэн мог бы гордиться своими подчиненными. Юньмэнские заклинатели отшатнулись, отхлынули, только мечи блеснули рыбками в быстрой волне, и строй снова замкнулся, не давая пленнику ни убиться, ни сбежать. Мальчишка с совершенно безумным взглядом снова прыгнул вперед, и Цзян Чэн успел понять, что дело плохо — вот только сделать ничего не успевал: на сей раз целью Мин Гунъюаня оказался Лань Сычжуй, так же стоявший с обнаженным мечом, — и ему отчаянно недоставало опыта, не боевого — жизненного. Пусть юноша многажды участвовал уже в ночных охотах, но вряд ли до сей поры парнишка младше него самого пытался надеться грудью на его клинок… Что-то хрустнуло громко, как сухая ветка, и Мин Гунъюань с воплем рухнул наземь. Нога у него вывернулась, будто в мгновение ока там образовался еще один сустав. — Смерть от кнута — быстрая, — мягко сказала Чиле, выходя к нему из толпы. Серьезным было ее лицо, сочувственным — голос, а рука была в крови, густой и темной… видно, то, что заполняло кровавый пруд вместо воды, не так-то просто было оттереть. — А вот костей в твоем теле две сотни. И ломать их по одной можно очень долго. Говори. Лань Сычжуй, бледный как смерть, торопливо попятился, и ряды заклинателей из Гусу поглотили его. — Впрочем, — негромко заметила Чиле, — кое-что рассказать могу и я. Поправь, если ошибаюсь. Клан, откуда ты происходишь, был присоединен к ордену Вэнь лет за двадцать до Низвержения Солнца. Твой отец учился или служил в Безночном Городе… так ли? Молча извивавшийся от боли мальчишка отвернулся. На сей раз хруст был едва слышен, но Мин Гунъюань заорал так, будто его терзали демоны. Краем глаза Цзян Чэн заметил, как Вэй Усянь придвинулся поближе к Лань Ванцзи. — Так ли? — повторила Чиле, и Мин Гунъюань судорожно закивал. — Дальше я не уверена, — Чиле мрачно усмехнулась, — поэтому скажи, из какого рода была твоя мать? Бескровные губы шевельнулись, выпуская неразборчивый звук. — Не слышу. — И… ин… чуань… Ван... Цзян Чэн захлебнулся воздухом. И не он один: у Вэй Усяня тоже вырвалось приглушенное «ах». — Значит, его наставлял тесть, — в голосе Чиле проскользнули неприятные нотки. — Инчуаньские Ваны не только поставляли девушек в свиту женщин из старшей семьи Вэнь, — она бросила короткий взгляд на мужа. — Они изучали тварей с других планов мира. Почему ты выбрал ханьба, молодой господин Мин? Отец не успел рассказать тебе о других демонах, или была особая причина? Мин Гунъюань не ответил сразу, и Цзян Чэн затаил дыхание, ожидая очередных хруста и вопля. Жалости он не чувствовал: перед ним корчился на земле состоявшийся темный заклинатель, потомственный, деятельный. Не запутавшийся ребенок, не человек в отчаянии — настоящий, вполне осознающий себя преступник. И пытку Чиле выбрала «чистую», не вызывающую омерзения и тошноты от запаха крови или горелой плоти… но все равно от ожидания морозом продирало по коже. Однако мальчишка все же решил не дожидаться новой боли. — Пристань Лотоса стоит на воде, — прошипел он тихо, но отчетливо. — Глава Цзян далеко… Кто-то из юньмэнских заклинателей тихо выругался. — Письмо? — так же вполголоса повторил Вэй Усянь, пристально глядя на Цзян Чэна. Тот сжал кулаки. — Есть другие способы бороться с ханьба, кроме «Прозрения»? Никто не ответил. Мин Гунъюань полуотвернулся, кусая губы. — Лань Чжань, а кто-то кроме тебя, ну и, понятно, главы Лань умеет это играть? Ах да. Секретная клановая техника. Цзян Чэн сглотнул — так стало кисло. Он, глава великого ордена, кинулся очертя голову в расставленную юнцом ловушку. Сам оказался в безопасности, зато подставил под удар весь огромный Юньмэн, а теперь еще вынужден будет просить помощи у Ланей… — Дядя и некоторые из старейшин. Но мы доберемся быстрее. Разумеется. Из Илина до Пристани будет куда быстрее, чем из Илина до Гусу, а потом уже до Пристани… И Цзян Чэн окажется должен Лань Ванцзи до конца жизни. Прибить на месте мальчишку, заигравшегося в темное могущество, хотелось нестерпимо. — Теперь барабаны, — сказала Чиле. — Почему они? Прежде чем они услышали ответ на этот вопрос, хруст костей прозвучал еще дважды. Мин Гунъюань давился криком и слезами, но в конце концов все-таки не выдержал: — Душа… барабаны уносят душу… без перерождения… мстил… Дружный вздох пронесся среди заклинателей — цзянских и ланьских, взиравших на допрос равнодушно или с отвращением. Не вспомни госпожа Цзян страницу из редкой книги, не окажись среди них одного из старшей ветви Ланей — и почти восемь десятков человек стали бы бесприютными духами! Даже на бледном до синевы лице Лань Сычжуя проступил гнев, сделавший его изумительно похожим на тех Вэней, с которыми случилось знаться Цзян Чэну. Очень ровный голос Лань Ванцзи перекрыл волну возмущенного шепота: — Барабаны Вэней замолчали до твоего рождения. Как ты объяснил ханьба, какая нужна иллюзия? — Не… не объяснял… они сами знали! Сами! Они знают все… Чиле глянула на Лань Ванцзи вопросительно, но тот слегка кивнул и отступил на полшага, показывая: услышал все, что хотел. — Нужно торопиться в Пристань, — сказал Вэй Усянь. Он был хмур и встревожен. — Кто знает, что там могли натворить оставшиеся демоны. Цзян Чэн открыл рот, намереваясь согласиться и отдать приказ о сборах, но сиплый смех остановил его. — Два захудалых демона… не сравнятся… с деяниями Старейшины Илина! — Мин Гунъюань, страшно скособочившись, приподнялся на коленях. — Попортят воду… отравится сотня-другая… рыба передохнет… а ты… весь Безночный Город!.. — кровавая пена выступила у него на губах, и сам он стал похож на неведомую тварь. — Почему бы главе Цзян… не покарать… Старейшину Илина… главного темного заклинателя… даже барабаны его не взяли… или кишка тонка?! Его руки взметнулись вдруг над головой — пальцы сложены в ручную печать. Миг — всего лишь миг, наполненный растерянностью, — и за спиной Мин Гунъюаня свилась из теней и пыли человеческая фигура. Или не очень человеческая. Ся Лихай еще можно было узнать, но теперь видно было, что это потустороннее существо. Контуры тела оплыли, как свечной воск, длиннее стали руки, а лицо казалось маской, нацепленной на морду твари. Болотное зловоние заставило людей закашляться. Демон неестественно вывернул шею, заглянул в лицо Мин Гунъюаню, нависая над ним. — Убей их, — прокашлял мальчишка, торжествующе щерясь. — Убей их всех. ...Давным-давно совершенствующиеся разделились на два различных пути. Одни посвятили свое время накоплению и трансформации ци в теле, делая его сначала неуязвимым для времени, а потом и бессмертным, становясь в итоге небожителями и прозревая все грани мироздания. Другие стали учиться обращению с ци как с оружием во имя борьбы с нечистью и нежитью, наполнявшими тварный мир. Иные могли сочетать оба пути, но таких история знала единицы. Сейчас на Луаньцзан стояли мастера-воины, закаленные в схватках с порождениями инь и темных энергий. Никто из них прежде не имел дела с тем, что приходит с других планов мира. Знай они, как с этим обращаться… Цзян Чэну показалось, что воздух стал песком. Он закашлялся, силясь протолкнуть эту невыносимую сушь в легкие, а когда все-таки вздохнул — между ним и Вэй Усянем на ногах остались стоять около половины заклинателей. Не меньше десятка тел лежали на земле неподвижно, и выглядели они… так, словно погибли в жаркой пустыне уже с год назад. Ханьба — демон засухи. Что будет, если из человеческого тела испарится вся вода… Что происходило дальше, Цзян Чэн не мог бы пересказать подробно даже под угрозой пытки. Сухой треск Цзыдяня и ледяные волны инь, грызущие кости, — он попадал по демону, но не знал, был ли от этого толк. Пение Чэньцин, похожее больше на истошный визг: иссушенные трупы, кажется, пытались вставать, а Вэй Усянь не позволял, или, быть может, наоборот — он пытался атаковать демона мертвыми, а не позволял уже тот… «Прозрение» не звучало, и Цзян Чэн быстро понял, почему: демон, видимо, старался в первую очередь добраться до Лань Ванцзи, полагая его главным противником, и тот был вынужден отбиваться короткими музыкальными фразами, которые к тому же действовали плохо. Сражаться с демонами в Гусу не учили. Нигде не учили. Небожителем нужно было быть для этого... Оставшиеся в живых заклинатели стремительно расширили круг, не позволяя ханьба нападать на многих сразу, и старались подойти к демону со спины. Тот метался, уворачиваясь от жалящих прикосновений Цзыдяня, и кто-то из адептов то и дело падал, не в силах избежать смертоносных атак. Потом сверху на демона упала сеть божественного плетения. Она истлела за несколько мгновений, но голову поднять Цзян Чэн успел и увидел людей на мечах, золотистые одежды… — Цзинь Лин, нет! — заорал совсем рядом Вэй Усянь; демон прянул вверх, кто-то упал с меча, Цзян Чэн тоже заорал и хлестнул Цзыдянем, вкладывая в удар весь ужас и всю ярость, полыхнувшие в сердце; стаей голодных духов завыл гуцинь. Демон дернулся, как от внезапной боли, и снова попытался напасть на Лань Ванцзи. Три или четыре адепта Гусу закрыли того собой — верная гибель, но время дать это могло… Цзян Чэн захлестнул Цзыдянем ноги ханьба, молясь про себя, чтобы демон не умел изменять форму и выскальзывать из пут. Захлестнул, рванулся, всем весом удерживая его на месте, как держат за канат лодку, норовящую уйти на стремнину. Кто-то вцепился в его пояс, помогая. Ханьба забился, теряя равновесие и скорость, стонущая мелодия «Прозрения» набрала силу, и в этот миг Цзян Чэн увидел, как позабытый всеми Мин Гунъюань, приподнявшись, хватает меч одного из погибших адептов и швыряет прямо в Лань Ванцзи. Меч понесся, направляемый волей заклинателя: может, не так стремительно, как если бы это было собственное оружие Мин Гунъюаня, а может, время для Цзян Чэна замедлилось. Он не мог сделать ничего: все его силы уходили на то, чтобы держать ханьба, и обе руки были заняты рукоятью кнута, отпусти — и демон сорвется с привязи. Но если меч найдет цель, все пойдет прахом; если бы кто-то еще, кроме Лань Ванцзи, умел играть «Прозрение», он уже играл бы… Фиолетовый росчерк полоснул по глазам: кто-то кинулся наперехват летящему мечу, сбил в отчаянном прыжке-падении, угодив острием собственного меча в эфес. Блеснула заколка с лиловым камнем. — А-Ле!.. — Глава Цзян! — Дядя!!! Второй меч Мин Гунъюань запустил в Цзян Чэна. А тот все еще удерживал бешено рвущегося ханьба, висел на туго натянутой привязи, не в силах ни отшатнуться, ни отклониться, и мог только смотреть, как приближается тусклый стальной блик. А затем сталь сменилась золотом. Суйхуа описал дугу, летящий меч косо вонзился в черную землю. Цзинь Лин метнулся вперед под предостерегающие крики своих людей: он подходил к демону чересчур близко… он, похоже, попросту забыл про демона, стремясь к цели. Его опередили. Еще один меч — в руках Лань Сычжуя — сверкнул, и голова Мин Гунъюаня, отделенная от тела, отскочила в сторону, едва ли не в руки поднимавшейся с земли Чиле. Все еще поднимавшейся: прошло лишь несколько мгновений. «Прозрение» ударило по ушам последним отвратительным созвучием, и Цзян Чэн повалился назад вместе с тем, кто помогал ему оттаскивать ханьба от Лань Ванцзи. На другом конце Цзыдяня больше ничего не было. Демон исчез без следа. — Ай, Цзян Чэн! Слезь с меня! — Придурок, — выдохнул Цзян Чэн, пытаясь не то что слезть — хотя бы повернуться на бок. Тело стало тяжелым и холодным, как мраморная плита, в глазах медленно темнело. Цзыдянь, свернувшийся в кольцо, колол руку искрами, но и они будто разбивались о камень. — Отравление инь, — сказал кто-то над головой. — Лекаря! — В пещеру, — добавил кто-то еще. Цзян Чэн хотел было прикрикнуть: совсем расслабились, какая пещера, нужно в Пристань... там таких еще двое… Язык не повиновался ему, да и дыхание давалось с трудом. Чьи-то горячие пальцы обхватили его запястье, посылая волну огня по меридианам, и сознание оставило Цзян Чэна.