Простить нельзя помиловать

— Мне кажется, ты обеспокоен, Лань Чжань. Что-то не в порядке? Как мы вернулись после разборок с демонами в Юньмэне, ты прямо сам не свой. — Вэй Ин также. — О, ну… это пустяки, правда. Правда же, ха-ха... — Вэй Ин расскажет? — Ничего особенного, Лань Чжань. Это… а хотя давай меняться. Ты расскажи, и я расскажу. Что тревожит моего гэгэ? — Совершил… недопустимый поступок. — Ох, давно ли ты снова стал беспокоиться о допустимом, Лань Чжань? Что не так? Ну, да, вчера проспал подъем и завтрак. Ужасно. Но согласись, после такого приключения отдых нужен даже цельнонефритовому тебе! — Нет… — Нет — в смысле не нужен? Да неужели. Разве… а, в смысле, я не угадал? А что тогда? — В пещере Фумо. Дважды. — Это когда вы с Цзян Чэном чуть не сцепились? Хм… — Вэй Ин недоволен? — О, гэгэ… Прямо и не знаю, разве я могу быть недоволен тобой? Ха-ха, как такое возможно! — Вэй Ин… — Госпожа Цзян была прекрасна, верно? И очень похожа на госпожу Юй. Ну, то есть как… Госпожа Юй еще и бранилась бы. И вам обоим досталось бы Цзыдянем. — Я был… непочтителен. Не имел права. — Имел, честно, Лань Чжань. Клановые секреты такая штука… Но. Но. Но да. Всем можно читать книги. Верно же? — Вэй Ин не знает. «Записки о тайных ходах» недоступны приглашенным ученикам, они хранятся в особых комнатах библиотеки. Это опасная книга. Думал, она есть только у нас. Но ее автор не из ордена Лань… где-то еще могут быть копии. Не сообразил. Повел себя недопустимо. Не… не знаю, что делать. — Лань Чжань не знает, что делать, если… А! О. Ты не можешь попросить о наказании, да? Это не дело клана или ордена, это… внешнее. Ух, как сложно! А, хм, если Лань Чжань попросит прощения? Так вообще можно? — Можно. Но… Обидеть госпожу Цзян значит обидеть орден Юньмэн Цзян. И Цзян Ваньинь был оскорблен. А просить его прощения… Вэй Ин? Я что-то сказал не так? — Все так, Лань Чжань. Я просто… я понимаю, ты его недолюбливаешь, но… — Он убил тебя. — Что?! — Тогда на Луаньцзан. — А… Нет. Ха-ха, я слышал что-то такое, но, Лань Чжань… не то что я помню те последние дни, но момент смерти — да. Бр-р. И уж мне-то можешь поверить: Цзян Чэн там остался не при делах. Его и рядом-то не было… — Вэй Ин! — Ничего. Ничего. Обними покрепче, гэгэ, и все пройдет… Это плохое воспоминание, только и всего. Но послушай, это вранье, что Цзян Чэн… ха-ха, понятно, почему так болтают, кому еще и убивать Старейшину Илина, да? Но нет. Не он. Никто из живых. Так что если ты все это время считал, что Цзян Чэн… — Напишу ему. Принесу извинения. — Мой гэгэ самый мудрый и отважный человек на свете, знаешь? Теперь знаешь, м-м… — Вэй Ин обещал рассказать, что его расстроило. — О, ты не забыл. Досадно. Я… все думаю про этого парнишку. Мин Гунъюань, да? Понимаешь, Лань Чжань… мне рассказывали, что Цзян Чэн ищет и убивает темных заклинателей, потому что подозревает в них меня. И я, честно говоря… ха-ха… мне было обидно. Темный путь не так и страшен, если не быть как я, без ядра, одной ногой в безумии… все ордены теперь используют компас и знамена… а те заклинатели, их-то за что? Не убивали же они людей тысячами… как я. Нет, Лань Чжань, это правда, мы оба знаем, что правда. Но сейчас… я понимаю, что те, кто назывались моими последователями… я думал, Сюэ Ян был особенный. А он нет. Эти люди действительно страшны. И Цзян Чэн был прав, уничтожая их. И лучше бы темный путь забылся совсем, чем вот так, когда мальчишка младше А-Юаня и даже А-Лина берет и опустошает целые местности, призывая демонов… потому что может. — Его мать была... — Из Инчуань Ван, да. Как та девка… но это ничего не значит. Орден Вэнь не использовал темный путь в войне. Я бы знал. Никогда, ни разу. Даже ради спасения. А ведь могли — представляешь десяток таких ханьба среди войска союзников?! Но не стали. А я вот… — Вэй Ин… — Обними меня, гэгэ. Да, да, вот так. Да... *** Еще одна сторона жизни женатого человека — возможность по-человечески болеть, думал Цзян Чэн, греясь в лучах набирающего силу солнца. О да, очнувшись после схватки с ханьба, он некоторое время пытался действовать как здоровый и полный сил глава ордена, но три или четыре обморока после попыток хотя бы встать на ноги охладили его пыл. Он даже не помнил, как его перевезли домой. И уничтожение оставшихся ханьба тоже прошло без него. Все взяла на себя Чиле: стремительный бросок с Луаньцзан в Пристань, розыск демонов и создание каких-то странных талисманов, способных удержать врага на одном месте хоть ненадолго… Лань Ванцзи улетел с Луаньцзан вместе с ней и Лань Сычжуем, пока Цзинь Лин командовал в Илине. Нужно было спустить в город тела погибших, нанять лодки, чтобы отвезти их домой, переправить туда же бессознательного главу Цзян, от которого ни на миг не отходил Вэй Усянь. А еще — упокоить все немертвое, бродившее по Гангану. Теперь, когда смолкли зловещие барабаны, заклинателям трех орденов это не составило особого труда, хоть и заняло преизрядно времени. И все это Цзян Чэн пропустил, придя в сознание только к Новому году. Орден Юньмэн Цзян не слишком пострадал от демонов: восемнадцать погибших на Луаньцзан были серьезной, но допустимой утратой, как и около семидесяти жертв среди простых людей. Гангану досталось куда сильнее: сотен пять свежих могил — и больше половины этих мертвых пришлось упокаивать. Среди них опознали и Ся Лихай, и Ху Второго, и Сяо Вана... А сколько поднялось «старых» трупов, времен войны, заклинатели просто не считали. Валяться без сил, пока делами заправляет супруга, было поначалу невыносимо, но беспомощность Цзян Чэну скрасили письма. Не Хуайсан рассыпался в похвалах и восторгах на пяти листах. Лань Сичэнь сдержанно, но выразительно поздравил главу Цзян с личным успехом: впрямую сцепиться с демоном, держать его силой и выжить не удавалось до сей поры никому. Была еще записка от Лань Цижэня: наставник очень просил подробно описать сей невероятный опыт. Но самым, пожалуй, ценным в этом наборе было письмо от Лань Ванцзи. Блистательный Ханьгуан-цзюнь в самых изысканных выражениях благодарил за помощь в битве — и просил прощения за собственную несдержанность. Ханьгуан-цзюнь — за несдержанность! Это послание Цзян Чэн время от времени перечитывал, порой удивляясь собственному злорадству. Получить извинения от Лань Ванцзи — это было по его внутренней мерке достижение, вполне сравнимое с победой над демоном. Более впечатляющи могли бы быть, пожалуй, только эти же извинения словесно и принародно, но Цзян Чэн подозревал, что Лань Ванцзи скорее даст себя убить, чем пойдет на такое. Получать наказания за проступки внутри родного ордена было привычно и просто для любого из Гусу Лань, а вот признать свой промах, свое несовершенство перед посторонними — наверняка ощущалось крайне болезненно. Да и как бы там ни было, в конечном счете Цзян Чэн даже не залез в моральный долг. Победа над ханьба на Луаньцзан была бы невозможна без любого из них двоих; в Юньмэне музыкантов вместо Цзыдяня ограждали талисманы работы Чиле и адептов из Пристани. Они были квиты с Гусу Лань, а покаянное письмо до известной степени умерило раздражение Цзян Чэна по отношению к Лань Ванцзи. Теперь лекарь каждое утро и вечер проверял меридианы Цзян Чэна и пичкал его какими-то невероятных расцветок пилюлями, Чиле ночами приходила на ложе забирать лишнюю инь, и в итоге главу Цзян почти не тревожили, впервые за много лет оставив ему время для настоящего — и полностью оправданного — безделья. Он читал, играл с А-Кэ, наслаждался изысканными сортами чая и едой — кухарки старались, подкладывая главе ордена самые вкусные кусочки, — спал иной раз по полдня, медитировал, полировал Саньду, понемногу тренировался, когда смог ходить не по стенке… и не чувствовал, что время течет сквозь пальцы, а он теряет контроль над орденом. Все, что требовало именно его решения, ему приносили, задавали вопросы и принимали распоряжения, но множество дел, которые прежде казались обязательными, перехватила Чиле и, кажется, справлялась ничуть не хуже него самого. Возможно, именно это называют счастьем, робко подумал он однажды — чтобы тут же запретить себе даже мысленно произносить это слово. Летом А-Кэ исполнялся год, и хотя обычно торжествами по таким поводам славилась Башня Карпа, а не Пристань Лотоса — орден Юньмэн Цзян в последнее десятилетие вообще отличался прижимистостью, — Цзян Чэн все чаще думал, не стоит ли устроить праздник. В конце концов, среди нынешних глав орденов он первый стал отцом, и это ничуть не возбранялось отметить. — Мой господин признает, что в жизни есть место празднику, — улыбнулась Чиле, и Цзян Чэн даже отвернулся, чувствуя, как теплеют щеки. Размяк, распустился… или… или просто может себе позволить? Он даже встряхнул головой: померещилось, что в ушах зазвучал разговор матери и отца. — Великий орден должен же время от времени… — попытался он оправдаться, и Чиле серьезно кивнула: — Величие не только в мощи заклинателей и протяженности границ, но и в радости подданных. Для радости подданных нужны безопасность, сытость и веселье. Она снова что-то цитировала, но Цзян Чэн перестал спрашивать, смирившись и даже находя удовольствие в том, что супруга начитаннее его самого. В конце концов, для госпожи ордена это более чем уместно — поддержать главу вовремя подобранным изречением… или вот в опасной ситуации припомнить, кто что писал по именно этому случаю. Он распорядился готовить праздник и сел писать приглашения. Цзинь Лину — само собой разумеется, Не Хуайсану — больше из соображений приличия, хотя, по правде сказать, глава Не украшал любое сборище беспечной болтовней на любые темы, кроме серьезных. В последние годы ясно было, какова цена этой беспечности, но относиться к Хуайсану враждебно Цзян Чэн не мог и не желал. Над посланием Лань Сичэню рука замерла надолго. Глава Лань оставил добровольное заточение, но, насколько Цзян Чэну было известно, в празднествах, даже календарных, пока не участвовал. С другой стороны, как не позвать? В конце концов Цзян Чэн выбрал самые обтекаемые выражения, какие знал, надеясь не обидеть Лань Сичэня явным представлением ему возможности для отказа. Вэй Усяню писать оказалось неожиданно просто. «А-Кэ исполняется год. Будем отмечать. Не явишься — обижусь». Подумав, Цзян Чэн вздохнул и приписал: «Северный павильон по-прежнему ваш». Приглашать Лань Ванцзи отдельно он не имел ни сил, ни желания, но ощущал некое смирение — как смиряются с тучами гнуса в четвертую луну или с холодными ветрами в одиннадцатую. Да и, в конце концов, ледяная гора извинилась… — А-Ле, помнишь, ты посулила Лань Ванцзи копию с той книги их главы? — Да, я написала отцу. — Как думаешь, успеют до дня рождения А-Кэ? Чиле усмехнулась: — Подарок ордену Лань? — Нет, лично Ханьгуан-цзюню. — Если Цзян Чэн хоть немного понимал, как у воспитанников Облачных Глубин работает голова, от такого дара Лань Ванцзи почувствует себя крайне неловко. — Между прочим, А-Ле, а что там написано про эти треклятые вэньские барабаны? Мальчишка сказал, что они забирают души, но если это так, как уцелел «старик из Гусу»? По лицу Чиле пробежала тень. — Чиле не может быть уверена. Шестой глава Лань писал об этом так, словно барабаны Безночного были некой… очевидностью, чем-то общеизвестным и не то чтобы опасным. Он даже не описывал эту музыку, просто рассказал, что создал противовес, ответ ей. Может, есть какие-то дополнительные условия, при которых барабаны становятся угрозой для души, но в книге про это ничего не сказано. — Знаешь, — сказал ей Цзян Чэн, — я видел сны… — Да? — Сначала Вэй Усянь во сне говорил мне, что ритм барабанов неправильный. Что он не управляет мертвыми. А потом… потом мне приснился Безночный Город, барабаны и… мертвые Вэни. В смысле, приснились живыми, даже Вэнь Цюнлинь. И прогнали меня оттуда. Сказали, что мне там не место. — Вот как, — жена чуть нахмурилась, посмотрела внимательно. — Чиле очень мало знает об искусстве сновидения, но... эта история была связана с демонами. Может ли быть так, чтобы даже погибший клан возмутился подобному осквернению их традиций и счел возможным предупредить?.. Хотя это означало бы, что ни одна из их душ еще не переродилась. — Она слабо пожала плечами. — Чиле сожалеет, что не может дать совета. В матушкиной библиотеке не было книг о снах, и в Пристани их нет также. Возможно, Облачные Глубины… — Не нужно, — быстро возразил Цзян Чэн. — Ничего дурного не случилось, а осваивать сновидение у меня нет ни времени, ни желания. Если б дар был сильным, он бы еще в молодости проявился. Чиле задумчиво качнула головой: — Нет, совсем необязательно… В том же «О видах совершенствования» сказано, что сновидец должен сам быть готов открыть свой разум сну, чтобы вышло что-то дельное. Вряд ли эта готовность зависит от возраста. А дети наверняка легко воспринимают сны, но не могут различить обычные и… особенные. — Не буду я ничего открывать, — буркнул Цзян Чэн, — еще в собственной голове мне мусора не хватало. Я думал, может, эти барабаны что-то там призывают с того света, и поэтому такое снится… — Орден Вэнь никогда не ступал на темный путь! Ни единого упоминания об этом, и даже шестой глава Лань не говорил о барабанах как о темном заклятии. Цзян Чэн моргнул. — Но я не… А-Ле, что ты? Я не пытался обвинять родню твоей матери ни в чем этаком. — Пусть мой господин простит меня за недопонимание. Жена присела, опустив глаза, но Цзян Чэн отлично видел: она сердита. — Может, демоны обманули Мин Гунъюаня? Насчет душ? А барабаны делали с людьми что-то другое, выгодное самим ханьба... — Это возможно, — сухо согласилась Чиле. — Ритм лишал заклинателей возможности сосредоточиться надолго — одно это уже было выгодно демонам. Тому, кто призвал их, это было еще выгоднее, подумал Цзян Чэн. Если б он случайно не угодил Цзыдянем по демону тогда, наверху тропы, их, вероятно, сожрали бы прямо там, под изумленными взглядами адептов Гусу — а потом и самих этих адептов, понятия не имевших, чем противостоять неведомой напасти… И уже не два, а восемьдесят мертвых заклинателей отправились бы добивать сначала Ганган, а потом Илин, а потом… Повезло. Как же повезло им с этим дурацким сном, кем бы он ни был наслан — а пусть и мертвыми Вэнями, которые были ненавистными врагами, но, действительно, никогда не запятнали себя тьмой. Он усмехнулся, найдя объяснение, и шагнул вперед, заключая жену в объятия. — Этот глава ордена обидел госпожу неосторожным словом и хочет искупить свою вину. Немедленно. До спальни он донес ее на руках — как и хотел, как собирался еще тогда, во время похода на Луаньцзан. Она улыбнулась и прильнула к его груди, и Цзян Чэна затопило сладким теплом невыносимой нежности. Был белый день, и наряды обоих не предназначались для спальных покоев, и пришлось развязывать пояса осторожно и сбрасывать одежды так, чтобы не измять их до полного неприличия. И времени у них тоже было не слишком много: или глава ордена, или его госпожа в любой момент могли потребоваться кому-то по делу первостепенной важности. Потому как ни хотелось Цзян Чэну ласкать супругу до темноты в глазах, долго, медленно, заставляя стонать от каждого прикосновения, — это пришлось отложить. Он взял ее, лишь только ощутил влагу ее лона на пальцах, втолкнулся с силой, вжался всем телом в нее, податливую и гибкую, глухо застонал в плечо. С Чиле можно было быть и бесконечно нежным, и грубым едва ли не до жестокости: ей нравилось и так, и так; и самому Цзян Чэну нравилось в ней все: едва слышные стоны, закушенные губы, сильные руки, сжимающиеся у него на плечах, требовательные движения навстречу, дрожь наслаждения — наслаждения им, тем, что он с ней делает… Он желал ее одну. Никого больше. И это было ослепительно правильно, именно так, как должно быть. *** На приглашение откликнулись все. Даже Лань Сичэнь обещался быть. Цзян Чэн подумал, не превратится ли ненароком день рождения А-Кэ в собрание кланов, но решил — да и пусть. Перессориться не выйдет: не позволит повод для собрания, а еще Чиле разведет, если что, ощетинившихся гостей по углам. В этом искусстве она если и не превосходила, то была равна Цзинь Гуанъяо — впрочем, Цзян Чэн полагал, что это за счет того лишь, что госпожа Цзян никогда ни перед кем не заискивала и не пыталась быть мягкой и удобной. Вежливой — да, но никак не мягкой. Единственная, с кем Чиле держалась до некоторой степени покорно, была Вторая тетушка Юй, да и та, уезжая, со вздохом сказала Цзян Чэну, что супруга его — кремень, под стать покойной Цзыюань. Было ли это похвалой, сожалением или и тем, и другим вместе, Цзян Чэн не решил. Кто из них — сам он или Чиле — выдумал состязаться на празднике в искусстве боя на мечах, Цзян Чэн так и не понял. Вроде бы и пьяны они не были, обсуждая это, а просто казалось хорошей идеей покрасоваться на арене не стрельбой из луков и не управлением лошадьми, а вот этим самым близким любому заклинателю мастерством. И при том мастерством высоким, коль скоро присутствовать будут самые именитые мастера… Чем ближе к дню торжества, тем больше Цзян Чэн недоумевал, как это вообще пришло им в голову. Обычно в таких случаях соревновалась напоказ орденская молодежь, и хотя на наследников кланов и отпрысков знатных семей давили ожидания родных и желание встать выше всех, но все же проигрыш, к примеру, в стрельбе не был чем-то особенно значимым. Другое дело, если на площадке сойдутся в поединке главы орденов. Людская молва непременно приделает любым победе и поражению символическое значение, и как потом с этим быть?! — Да что тут сложного, — сказала Чиле, когда Цзян Чэн пожаловался на это. — Главы орденов не должны состязаться с другими главами, вот и все. Выберем каждому противника почетного, но не превосходящего. И еще — никому не зазорно уступить в бою наставнику Ланю. Цзян Чэн скривился, но вынужден был признать правоту жены. Лань Цижэнь учил когда-то всех их, кроме Цзинь Лина, а учителю проиграть не только не стыдно, но даже правильно. Так что если почтенный наставник прибудет и пожелает выйти на площадку, уважить его поединком сможет совершенно любой. С другой стороны, предлагать такое развлечение Не Хуайсану — издевательство. Цзян Чэн в глубине души полагал, что глава Не, случись что, сумеет отбиться и от серьезной напасти. Но сделает он это не саблей, а каким-нибудь хитрым трюком или талисманом: полезно в настоящей драке, но неприемлемо в праздничном состязании. А саблю лишний раз не возьмет и в руки, и уж тем более на людях. Но ведь нельзя же и не предложить: это будет оскорбительно... — Чиле слышала, что глава Не имеет склонность к изящным искусствам. Но думаю, что будучи воспитан в ордене Не, он никак не может оставаться слеп и в неведении относительно фехтования. Быть может, предложить ему пост главного судьи? — И он будет говорить «ой, мне кажется, я видел, как меч одного противника коснулся шеи другого… но я точно не знаю», — рассмеялся Цзян Чэн. — Глава Не до такой степени не уверен в себе?.. — Делает вид. — И все знают, что он делает вид? — Чиле подняла бровь. — Глава Не столь настойчиво валяет дурака на людях? Цзян Чэн побарабанил пальцами по стене, на которую опирался плечом. — Он не дурак, это всем известно, кто приятельствовал с ним в юности. И все его «не знаю, не знаю» — это всегда был способ отвертеться от лишних вопросов и заданий. Пусть судит поединки, в самом деле, а на случай, если снова заведет свое «не уверен», поставим еще несколько человек по сторонам площадки. В Цинхэ полетел голубь с предложением для Не Хуайсана. Цзян Чэн набросал примерный список поединщиков и долго смотрел на него с ощущением, что что-то упускает. — Не люблю я все это, — с сердцем сказал он жене вечером. — Вроде и праздник, а если что не так? В Ланьлине вот умеют как-то… а я не умею. Воевать научился, управлять научился, а праздновать… — Пусть мой господин не беспокоится. Все будет в полном порядке, — ответила Чиле тоном настолько безмятежным, что Цзян Чэну на миг стало не по себе: как будто где-то тут еще висело непроизнесенное «а если кто-то рискнет порядок нарушить, пусть пеняет на себя». — Это день рождения нашего первенца, и он пройдет как должно. Ко дню и часу, когда начали прибывать гости, Пристань Лотоса была прибрана и украшена так, как — с легким стыдом подумал Цзян Чэн — должна бы была прихорошиться к его свадьбе. Лиловый перелив знамен перемежался гроздьями цветных фонариков, запах цветов соседствовал с ароматом древесины от свежесколоченных помостов, и даже рыбную вонь от причалов удалось как-то свести на нет. Цзян Чэн не удивился бы, узнав, что причалы уклеены во всю длину талисманами: в последние дни старшие ученики не поднимали голов от письменного прибора. Тонко и вкусно тянуло печевом и пряностями. Первым, как водится, прилетел Цзинь Лин. Главы орденов раскланялись, Цзинь Лин отпустил свиту обустраиваться — местная прислуга сопровождала их разве что для приличия — и только затем обнял дядю. — Ты как? — спросил вполголоса; они не виделись с самого похода на Луаньцзан, хоть и переписывались, и сейчас Цзинь Лин едва ли не ощупывал Цзян Чэна глазами, а тот вспоминал золотой высверк Суйхуа прямо перед собой… — Давно здоров, — махнул он рукой. — Не о чем переживать. Племянник фыркнул. — Уж конечно, не о чем, — пробурчал он, но спорить не стал — да и с чем было? Прошло полгода, и Цзян Чэн в самом деле чувствовал себя превосходно. Цзинь Лин все взрослел, в каждую новую встречу было заметно, как он меняется. Вроде еще недавно Цзян Чэн и думать не желал, что Цзинь Лин будет драться с неведомой тварью наравне с ним самим, и вот теперь он обязан племяннику жизнью и даже не чувствует из-за этого ни стеснения, ни испуга. Словно так и нужно. Словно это так и должно быть: рисковать жизнью бок о бок и прикрывать друг друга. Словно… Цзян Чэн усмехнулся. Порой он забывал, кто он такой — кто все они такие. Увязал в делах ордена, в рисе и рыбе, стали и соли, шелке и меди. И только выходя на охоту — все реже! — возвращал себе некое ощущение подлинности своего существования. Он заклинатель, охотник на нежить, защитник людей. Все остальное — менее важно. Если б еще можно было чувствовать себя так всегда. Под внимательным взглядом Цзинь Лина он встряхнулся и было кивком пригласил его в одну из беседок, где они обычно отдыхали с чаем или вином, но тут дозорные ударили в гонг, оповещая о новых гостях на подлете. — Гусу, — первым сказал Цзинь Лин, вглядываясь в светлые искры в безоблачной синеве. — Пойду пока, дядя. Заклинатели из Гусу Лань спускались по широкой спирали, красивой вереницей, и Цзян Чэн даже подумал, что это, может быть, что-то ритуальное: не то чтобы он впервые видел приземление группы Ланей, но такое — никогда раньше. Затем он окинул взглядом всю площадь и решил, что дело не в ритуале, а попросту в том, что гости пользуются возможностью внимательно разглядеть нарядную Пристань: ведь совать любопытный нос во все углы им правила не позволят, а наверняка хочется! Младшим так точно. Юньмэн Цзян был единственным из великих орденов, где глава сам выходил встречать своих гостей: не потому, что ставил себя ниже прочих, а потому, что резиденция расположена была прямо там, где в узел связывались все пути: водные, воздушные, сухопутные. Это требовало мощной и внимательной охраны, но зато Цзян Чэн чувствовал, что полностью владеет ситуацией сразу, лишь только нога гостя ступала на его землю. Первым, обозначая полное доверие хозяевам, сошел с меча Лань Сичэнь. Цзян Чэн не встречал его с той самой ночи в Юньпине и теперь, даже не всматриваясь пристально, видел: глава Лань определенно чувствует себя не слишком хорошо. Особенно заметно это стало, когда спустился на землю и встал рядом Лань Ванцзи. Вот у этого все в жизни было прекрасно; а старший брат побледнел и осунулся так, что у Цзян Чэна зазудели ладони от желания немедленно переделать список поединщиков и либо вовсе усадить Лань Сичэня на место судьи, либо выделить ему противника попроще. На самом деле Лань Сичэнь наверняка и теперь мог бы одолеть в поединке кого угодно, но вот получить от этого удовольствие… Вэй Усянь, заняв полагавшееся ему место за плечом Лань Ванцзи, строил такие рожи, что захотелось отвесить ему подзатыльник и расхохотаться разом. Вот ведь позор своего ордена… любого своего ордена! Даже Лань Сычжуй, стоявший рядом, и тот изо всех сил старался согнать с лица улыбку, а ведь этот, пусть он и не урожденный Лань, с ранних лет насквозь промаринован их обычаями и правилами. Что ж, подумал Цзян Чэн неожиданно, интересно, наступит ли день, когда Вэй Усяню удастся рассмешить главу Лань. Подобающие приветственные речи, которыми обменивались главы орденов, на сей раз оказались на удивление короткими. Лань Цижэнь, любивший произнести нечто пространное и обильно уснащенное цитатами, в этот раз не приехал («Должен же кто-то за старшего оставаться!» — заявил чуть позже Вэй Усянь), а Лань Сичэнь, по-видимому, не считал необходимым выдавать все перлы официального красноречия, явившись на семейный праздник. Цзян Чэн мог этому лишь порадоваться: сам он всю эту болтовню терпеть не мог, хоть и умел при нужде изречь что-нибудь этак на полпалочки времени. Главу Лань препроводили отдыхать с дороги, Лань Ванцзи с Вэй Усянем отправились в свой павильон, а Цзян Чэн едва успел выдохнуть и сделать два шага в сторону беседки, где его ожидали племянник и охлажденное вино, когда гонг оповестил о приближении посольства из Цинхэ. Не Хуайсан оказался, невзирая на утомительный перелет, чрезвычайно словоохотлив, хоть, к счастью, и не на формальный манер. Цзян Чэну пришлось выслушать и о грозе по дороге, и о небывалых ливнях в землях ордена Не, из-за чего мог пострадать урожай, и — между прочим — сочувствия по поводу случая в Гангане, о котором Хуайсан, разумеется, почти совсем ничего не знал и очень хотел бы узнать поподробнее… Когда Цзян Чэн наконец освободился, уже приближалось время ужина. Цзинь Лин, конечно же, не стал полторы стражи дожидаться дядю в беседке, особенно когда под рукой был Лань Сычжуй. Наверняка снова уволок приятеля показывать всякие интересные места, которых в Пристани было полным-полно. В Ланьлине глава ордена Цзинь не мог позволить себе носиться по закоулкам Башни Карпа, садам резиденции и улицам города, в Гусу вынужден был себя вести прилично воспитанник Ханьгуан-цзюня, а вот в Юньмэне племянник главы Цзян и его лучший друг были вправе хоть на голове ходить, хоть речных гулей тискать. Хотелось освежиться. Цзян Чэн распорядился не беспокоить его и ушел к излюбленной беседке над водой. Он не успел даже расстегнуть пояс. Послышалось фырканье, и из воды показалась мокрая голова: — Ой, Цзян Чэн, ты купаться?! — Тебя откуда принесло, выдра бесстыжая?! — рыкнул Цзян Чэн, не видя нигде вокруг сброшенных одежд. — Оттуда! — ничуть не смущенный Вэй Усянь махнул рукой вдоль берега. Ясно: проплыл, значит, от самого Северного павильона. — Только я обратно пешком хотел пойти и попросил Лань Чжаня принести мне сюда вещи. Можно, Цзян Чэн? — Что можно? — Ну, можно мне тут вылезти? — Придурок, — бессильно сказал Цзян Чэн, оседая на скамью. Освежился, называется! Вэй Усяня он не стеснялся, но вот бултыхаться в исподних штанах под ледяным взором Лань Ванцзи — это спасибо, нет, ни за что. Никакой радости от такого купания. — Давай вылезай. Он потер ладонью глаза, зажмурился, слыша плеск и шлепанье босых ног по деревянному настилу. Убрал руку и… — Что это?! Кажется, получилось что-то среднее между шипением и рычанием. Кажется, это вышло и впрямь страшно, потому что Вэй Усянь шарахнулся, поскользнулся и неловко плюхнулся на скамью сам. — Что, Цзян Чэн? Ты чего?! А… — он понял наконец, куда Цзян Чэн смотрит, и беспокойно завозился на месте: — Да это так, все в порядке, я же говорил, у этого тела чуть чего, так синяк… Синяками он был покрыт весь. Они наслаивались друг на друга, черные, лиловые, багряные и желтые. Шея, плечи, грудь, бока… и даже сквозь почти прозрачную от воды ткань штанов просвечивали синяки на бедрах. — Это… тебя… твой… — от бешенства у Цзян Чэна перехватило горло, перед глазами мутилось, и ладонь сама сжалась вокруг рукояти кнута. — Я ему… Он не смог бы, наверное, выразить словами это чувство. Он смирился с браком Вэй Усяня, с его уходом в другую семью; но если в этой семье с Вэй Усянем так обращаются… Они дрались всю жизнь, и это бывало больно, спору нет, но вот такого — такого никогда не было, не должно быть, немыслимо... — Цзян Чэн! Цзян Чэн! Да послушай меня, ну! Оказывается, Вэй Усянь тряс его за грудки. С мокрых волос летели в лицо брызги. — Это так и надо, Цзян Чэн! Мне все нравится! Просто кожа нежная и ядро слабое еще, поэтому сразу не проходит и выглядит как… как… ну скверно выглядит, я понимаю! Но все на самом деле хорошо! — Как, — еле выговорил Цзян Чэн, до хруста пальцев стискивая рукоять Цзыдяня. — Как это может нравиться. Это же больно! Ты сам говорил, что больно! — Мне нравится, когда больно, — в этот миг Вэй Усянь покраснел, но взгляда не отвел, — в постели — нравится. И еще много всякого нравится. Я не знаю, как наставника Ланя еще удар не хватил от… шума по ночам, если честно. В Облачных Глубинах никто не подумает, что Лань Чжань на самом деле может… что-то… со мной сделать… силой, но любой посторонний наверняка… Я не хочу, чтобы ты так думал, Цзян Чэн. Чтобы свернуть Цзыдянь обратно в кольцо, потребовалось немалое усилие. Глаза еще застила розоватая пелена, но Цзян Чэн заставил себя дышать ровнее. Чиле порой любила немного грубости. Порой. Не так уж редко, по правде говоря. Он-то всегда думал, что так она откликается на его собственное настроение, но… — Но зачем. Зачем же вот так… У тебя же и не в постели потом тоже болит все! — А, ну, это… — Вэй Усянь неуютно повел плечами. Он явно хотел уйти от объяснений — но уходить оставалось только обратно в воду. — Ты спросил как-то про другое тело, помнишь? Каково в нем. В общем… так немного проще жить. Когда что-то яркое чувствуешь. Вкус… удовольствие… боль. Если ощущение такое… — он потер пальцы друг о друга, — ну, знаешь, ощутимое… Тогда меньше всего остального. Неудобства меньше. Ну и так, постепенно, как будто срастаешься уже по-настоящему со шкурой этой новой. — Но именно боль?! — Слушай, ну не могу же я все время есть всякую вкуснятину или тащить Лань Чжаня в постель с перерывами на обед и сон! То есть я бы рад, но… не могу. А это самое простое, — он погладил кончиками пальцев полукруглый кровоподтек на предплечье. — И Лань Чжань не делал бы ничего такого, если б я не просил сам. Так что… Вэй Усянь помедлил, потом широко улыбнулся: — Но я очень рад знать, что ты беспокоишься за меня, Цзян Чэн! Стоило умереть, чтобы… Ой. Улыбка сползла с его лица, как капля вина с края чашки. «Я всегда беспокоился за тебя», — хотел сказать Цзян Чэн и не смог. «Не стоило умирать», — но горло не выпустило ни звука. Нужно было просто уйти. Вэй Усянь не дал ему сделать и шага. Повис на шее, как всегда делал прежде — до смерти, — прижался, мокрый и холодный, сунулся носом в шею. — Я чушь несу, Цзян Чэн, не слушай меня. Язык мой — враг мой, то Лань Чжаню ляпну чего, теперь вот тебе… Цзян Чэн с трудом вдохнул почему-то твердый и колючий воздух и обнял Вэй Усяня в ответ. Осторожно, еле касаясь, чтобы не потревожить синяки. А когда — вечность спустя — вздохнул еще раз, уперся вдруг взглядом в Лань Ванцзи, стоявшего на мостках со стопкой одежды в руке. И на вечно бесстрастном лице Лань Ванцзи мешалось сейчас такое, что Цзян Чэн преисполнился готовности простить ему совершенно все. Потому что и гнев, и горечь, и страх, и отчаяние, и надежда, и нежность… И все это было про Вэй Усяня. Цзян Чэн медленно отвел одну руку в сторону и поманил Лань Ванцзи в беседку. Тот приблизился беззвучно — почти совсем, только привычное ухо Цзян Чэна улавливало вздохи досок под белыми сапогами. Лицо у Лань Ванцзи опять застыло строгой маской, но Цзян Чэн уже увидел все, чего не хотел и не должен был видеть — но что отозвалось у него в душе странным чувством правильности. Вэй Усянь встрепенулся, когда Лань Ванцзи подошел уже на расстояние пары шагов. И тогда Цзян Чэн просто пихнул его прямо в руки супругу. Бросил: — Слишком пятнистый, — и, не ожидая ответа, сам направился к берегу. Следовало переодеться: он изрядно вымок. — Цзян Чэн, Цзян Чэн! Ты же купаться хотел?! — Ужин скоро. Опоздаешь… — Ноги переломаешь? Ай! Плохая шутка, плохая, я согласен, не сердись, Цзян Чэн… — Оставлю без супа! — гаркнул Цзян Чэн и ускорил шаг. Его душил смех. Кажется. Хотя, вероятно, это могли быть и слезы. Ночью, укладываясь, он поделился с женой мыслями насчет Лань Сичэня. — Да, — согласилась Чиле, — вид у главы Лань безрадостный. Мы хотим отвлечь его или оставить наедине с его переживаниями? — И чем бы мы могли его отвлечь? — Чиле придумает. Мой господин может спать спокойно. — Утро вечера мудренее? — припомнил Цзян Чэн сказку о мудрой супруге, днем принимавшей вид белой кошки, а по ночам в человеческом обличье помогавшей мужу знаниями и чарами. — Мур-р-мяу, — согласилась Чиле. — Надо поискать, где ты прячешь кошачью шкурку… *** Утро следующего дня началось с представления наследника Юньмэн Цзян гостям. А-Кэ поначалу не слезал с рук матери, и Цзян Чэн пребывал в смешанных чувствах, глядя, как самые прославленные заклинатели Поднебесной не могут оторвать глаз от его жены и сына. Чиле надела подаренный нарочно по этому случаю убор с перьями зимородка: Цзян Чэн собирался заказать гребни и шпильки с эмалевыми лотосами, но мастера в Пристани, услыхав, к какому празднику и для кого предназначен подарок, не отступились, пока не убедили его, что нужно больше роскоши. Если честно, Цзян Чэн и не думал, что перышки крохотной птички стоят дороже драгоценностей, но, увидав готовую работу, отлично понял, почему так. Теперь госпожа Цзян блистала в наряде и уборе, дозволенном лишь самым знатным и доступном лишь самым богатым, и А-Кэ в лиловых шелках тоже смотрелся у нее на коленях не как обычный ребенок, но как дитя, сошедшее с картинки о небожителях. К счастью, вел он себя тихо, иначе впечатление сошло бы на нет. Глава же Цзян едва не лопался от гордости и едва не дымился от ревности, поскольку и молодые заклинатели вроде Цзинь Лина и Лань Сычжуя, и взрослые, начиная с Не Хуайсана, с трудом заставляли себя перестать таращиться на мать с ребенком, ну или хоть не забывать закрывать рот. Пожалуй, только оба Нефрита ордена Лань избежали этих чар: Лань Ванцзи больше поглядывал на Вэй Усяня, а Лань Сичэнь выражал подобающее восхищение, но Цзян Чэн хорошо видел пустоту за любезной улыбкой. После церемонии, в конце которой А-Кэ осмелел достаточно, чтобы слезть на пол и протопать к некоторым из заклинателей (в основном отличившимся украшениями или узорами одежд), вызывая веселое умиление у старших и легкий ужас у младших, все разошлись готовиться к состязаниям. Что придумала Чиле для Лань Сичэня, Цзян Чэн не знал. Все, кто хотел участвовать в состязаниях, вышли к площадке в удобных нарядах: полы не стелились по земле, длинные рукава спрятались под наручи, расшитая обувь уступила место мягким кожаным сапогам, волосы, струившиеся из-под заколок по плечам, теперь стали косами, пучками или высокими «конскими хвостами». Лань Сичэнь тоже переоделся сообразно, выражая тем самым намерение почтить юного господина Цзян выступлением. Может, Чиле назначила Нефритам в противники друг друга? — подумал Цзян Чэн. Было бы красиво, четко, без малейшего отступления от канона. Эти двое знают друг друга всю жизнь, они могли бы… Но нет. Лань Ванцзи, судя по одежде, отказывался от состязания. В этом также имелся смысл: никто, кроме глав орденов, не смог бы противостоять ему на равных (да и Цзинь Лин не смог бы, конечно), а заведомо более слабому противнику будет просто обидно. Вэй Усянь зато едва не приплясывал на месте, предвкушая развлечение: он-то как раз мог показать гораздо больше, чем остальные с примерно таким же уровнем совершенствования. Увы, не приехали родичи из Мэйшани и Хэшани: Вторая тетушка в пятую луну всегда увязала в борьбе с местной нечистью, четко, как по чьему-то зову, лезшей на свет с началом цветения ирисов, а отец Чиле давно уже маялся болью в ногах и никуда не выбирался из своих владений. Он, правда, прислал гонцов с подарками для А-Кэ и книгой, которую попросила дочь, но эти гонцы не были столь добрыми воинами, чтобы участвовать в соревновании. Не Хуайсан, сияя нескрываемой гордостью, прошествовал к месту судьи. Со скамеек, установленных для зрителей, донеслись одобрительные шепотки, что-то в духе «кому же еще, кроме главы ордена Не, судить такой турнир», и Цзян Чэн мысленно обвел красным эту строку в распорядке состязания. Люди должны остаться довольны. Он еще раз окинул взглядом площадку, зрителей, украшения на навесах и крышах, знамена и цветочные гирлянды, дозорные башни — особенно башни. Сегодняшние дежурные подвергались тяжкому испытанию: вместо того, чтобы смотреть состязания со своих удобных насестов, они должны были вглядываться в пустое небо, спокойные воды и пыльные дороги. Если все пройдет как надо... награда для этих по жребию избранных заклинателей уже ожидала своего часа. Распорядитель, юньмэнский управляющий, произнес краткую речь, разъясняя правила. Цзян Чэн слушал его вполуха: он сам эти правила придумывал. Обычно сигнал к началу подавали барабаны, но после зимнего похода в Юньмэне не очень-то хотели их слышать. Посещая могилы погибших на Луаньцзан заклинателей, Цзян Чэн иной раз еще ощущал призрачный ритм, отдающийся эхом в висках. Он не чувствовал вины: демоны есть демоны, тогда еще повезло, что хоть кто-то сумел вернуться живым… Но барабаны в Пристани Лотоса замолчали самое меньшее на год. Вместо них сигнал пропели трубы. Первыми выходили самые младшие из заклинателей: один из учеников ордена Цзян и юноша из Цзиней, Цзян Чэн забыл его имя, но хорошо помнил в лицо — кто-то из дальней побочной ветви клана. Мальчишки заметно нервничали, но бились хорошо — аккуратно и в чем-то даже торжественно, показывая не столько мастерство, сколько почтение к собранию и поводу для него. Это было весьма удачно. Орден Не в следующем поединке представила высокая широкоплечая заклинательница — с виду она могла бы быть родной сестрой Не Минцзюэ. К ней вышел кто-то из адептов Гусу, Цзян Чэн помнил его по Луаньцзан, но так и не спросил имени. Этот бой был интересен более всего тем, насколько оба поединщика старались не навредить друг другу, скрестив цзянь и дао и совершенно не понимая техник противника. Следующим шел черед Цзян Чэна. В соперники ему был определен Лань Сычжуй: и по статусу, и по опыту юноша как раз подходил, чтобы провести поединок достойно и проиграть без позора. Выходить на бой не с целью убить, не ради тренировки, но для развлечения Цзян Чэну не приходилось уже много лет. Он готовился, даже помедитировал немного, но все равно крики зрителей, когда на площадку вышел глава их ордена, оглушали и сбивали с толку. Лань Сычжуй тоже чувствовал себя откровенно неловко, это заметно было по его вздернутым и закаменевшим плечам. Вот уж кому едва ли случалось хоть раз выступать на потеху чужим людям. Приветствуя противника, Цзян Чэн слегка кивнул ему и удивился, как мгновенно тот расслабился и задышал легче. Вот же… Лани. Сначала навтыкают в голову правил своих, как гвоздей, а потом человек не знает, как моргнуть, чтобы все сделать правильно. — Атакуй, — распорядился он вполголоса, и юноша незамедлительно прыгнул вперед. Что ж, изнутри боя сложно сказать, как он смотрится снаружи, но Цзян Чэн по доносящимся воплям понимал, что зрелище, должно быть, выходит интересное. Лань Сычжую хватало и роста, и силы, чтобы драться на равных, и обучен он был выше всяких похвал — наверно, как с воспитанника Ханьгуан-цзюня с него и требовали, будто он наследник клана. Недоставало только опыта сражения с людьми: не только быстрыми и сильными, но еще разумными и хитрыми. Значительную часть приемов Цзян Чэн даже опознавал: этим ударом достанешь бииняо, тем — срубишь голову ходячему, а вот эти шаги предназначены, чтобы увернуться от синсин, который гораздо ловчее человека… Против людей у Лань Сычжуя навыка не было. Цзян Чэн закончил поединок, приложив клинок плашмя к шее противника. На миг испугался: что если в Гусу не учат этому жесту? Дернется сейчас… Но Лань Сычжуй все понял верно, застыл камнем, а потом медленно сложил руки с мечом, признавая поражение. От восторженного рева зрителей заложило уши. Цзян Чэн принял поклон, поклонился сам и вернулся на место, стараясь ступать потверже. Бой не утомил его, а вот внимание людей — да. Кто-то впихнул ему в руки чашу. — Госпожа велела, чтобы вы выпили, глава. Раз госпожа велела… Цзян Чэн выпил залпом — легкий травяной отвар и немного вина. В голове постепенно прояснилось, и только тут он сообразил, что принимать вот так неизвестно что из неизвестно чьих рук, хоть бы и у себя дома, — неосмотрительно. «Госпожа велела»! Да любой может такое сказать! Но вроде бы вреда от питья не ощущалось, одна польза. Потом нужно будет спросить Чиле, верно ли она послала кого-то с чашей. Вот если нет — тогда придется перевернуть резиденцию вверх дном… А между прочим, где же сама госпожа? Чиле рядом не было. Беспокоиться вряд ли стоило: у хозяйки Пристани множество дел, да и А-Кэ мог иной раз потребовать внимания не нянек, а мамы. Но все же Цзян Чэн еще раз внимательно оглядел площадку и окрестности. Ничего странного он не заметил. Все так же сидел, выглядывая из-за веера, Не Хуайсан, все так же галдели зрители на скамьях и старались вести себя прилично заклинатели из разных орденов. Ноздри уже начинал щекотать легкий пока запах съестного: после поединков на площадку вынесут столы, и праздник продолжится пиршеством по обычаю Юньмэна, когда всякий волен занять любое место, брать любую еду и не отказывать себе ни в угощении, ни в веселье. Может, Чиле упорхнула на кухню? Ведь нужно проследить, чтобы на столах нашлись закуски и для гостей из Гусу, не приемлющих ни мяса, ни рыбы, ни пряной еды… На площадку вышел Вэй Усянь. И… Цзинь Лин. Цзян Чэн нахмурился. С одной стороны, Вэй Усянь приходился Цзинь Лину дядей, теперь уже и по крови, и проиграть ему для юноши будет не унизительно. Но… но с другой… Глава ордена Цзинь против Старейшины Илина… да еще и при том, что многие до сих пор не позабыли, почему Цзинь Лин сирота… разве вообще в списке была эта пара?! Он тряхнул головой, погладил дрогнувший было Цзыдянь большим пальцем и во все глаза уставился на площадку. Что ж, было на что посмотреть. Цзинь Лин был порывист и безрассуден; возможно, не так, как пару лет назад, но несколько раз Цзян Чэн подметил, что Суйхуа оказывался мудрее своего хозяина и прямо-таки отдергивал его из рискованных выпадов. Прекрасно, что у А-Лина наладилось взаимопонимание с мечом, прекрасно, что это видят другие: Суйхуа — знаменитый меч, упомянутый во многих списках, и если он признал владельца, это говорит о том, что юноша хорошо продвинулся на пути совершенствования и продвинется еще дальше. А вот безрассудство — это плохо. Для главы ордена — в особенности. Вэй Усянь же сражался словно бы небрежно, делая множество лишних движений, красуясь и перебрасывая Суйбянь из руки в руку; и, наверно, на этой площадке лишь Цзян Чэн да еще, может, Лань Ванцзи знали, что он не выделывается, а попросту не может долго удержать меч в одной руке. Уже спасибо, что летает хорошо… Поединок закончился ничьей: противники разом попытались выбить друг у друга мечи, и те сплелись кистями, вырвавшись в итоге из рук владельцев. — Сдается, им надоело! — кисло заявил Вэй Усянь, зрители разразились веселыми криками, Цзинь Лин опустился на колено — распутывать кисточки — и таким способом скрыл от толпы мгновенный румянец смущения. Когда он встал, его лицо уже приняло обычный оттенок и обычное выражение. — Твой меч совсем не умеет себя вести! — заявил он, сунув Суйбянь Вэй Усяню. Зрители смеялись, хлопая себя по коленям, кто-то восторженно свистел. Исход поединка был встречен хорошо, поведение противников тоже. Цзян Чэн выдохнул и откинулся на спинку кресла. Праздник действительно был праздником. Прошло еще три или четыре боя, один из которых — между девами из Цзян и Не — заставил зрителей затаить дыхание. Девушки никак не могли договориться заранее, они и видели-то друг друга, скорее всего, впервые, и снова скрестились меч и сабля, но тем не менее поединок их походил на танец журавлей, отточенный, неторопливый и прекрасный. Победила дева из Цзян — и бросилась поднимать упавшую на колено противницу. Среди зрителей кто-то прослезился, хлопки слились в один сплошной треск. — Нда, — пробормотал Не Хуайсан — со своего места Цзян Чэну было хорошо его слышно, — а девочкам-то куда проще… Сначала Цзян Чэн не понял — а потом понял и смутился. Действительно, девочкам… проще. Родителей девы из Цзян он знал хорошо и подозревал, что скандала не будет: в семье было еще трое сыновей, все младше, так что если старшая дочь и решит ступить на путь совершенствования с подругой, большой беды от этого не сделается. Да в конце концов, Иньчжу и Цзиньчжу было же можно, и кто бы рискнул их осудить… Шум стих как-то сразу, Цзян Чэн отвлекся от размышлений и подался вперед: на площадку выходил Лань Сичэнь. Его бой, видимо, должен был быть последним, хотя по уму завершать стоило танцем девушек — но кто же же знал, каким он окажется. Теперь главе Лань требовалось показать красивый поединок, чтобы не смазать впечатление, а для этого нужен был непростой соперник. Кого они там назначили?.. Вспомнить имя Цзян Чэн не успел, потому что на площадку выскользнула фигура в лиловом, и одно бесконечно долгое мгновение он не понимал, кто это, а потом понял и усилием воли заставил себя остаться на месте — хотя хотелось, подобно многим зрителям, вскочить. Он знал с чужих слов, что Чиле хороша с мечом, но — как и Лань Сычжуй — хороша против нечисти, а что может до крайности практичная традиция Хэшань Ин противопоставить изящному и торжественному стилю фехтования Гусу Лань? Однако краем глаза он видел, как подался вперед Вэй Усянь, как нетерпеливо ерзают в предвкушении те из адептов Юньмэн Цзян, кто ходил с госпожой на ночные охоты. Видевшие Чиле в бою определенно ждали интересного зрелища, и оставалось только поверить им. Цзян Чэн разжал пальцы, стиснутые на подлокотниках кресла, перевел дух и приготовился к… чему-нибудь. Глава Лань тоже не знал, с чем имеет дело, и начал бой очень осторожно и вежливо, явно ожидая традиционного юньмэнского обилия ложных ударов, обманных замахов, выпадов и подсечек. Чиле и впрямь исполнила два или три местных приема, но затем вместо хитростей принялась наращивать скорость. Она не особенно уступала противнику ростом, но была уже в плечах и много легче. Лязг сталкивающихся мечей, поначалу мерный, все учащался, пока не перешел в сплошной непрекращающийся звон. Никаких особенных техник — лишь косые удары сверху и снизу да повороты; но Чиле кружила возле Лань Сичэня, напоминая чем-то атакующую стаю ворон, не замедляясь ни на миг. И когда этот танец стал завораживающим, когда Цзян Чэн поймал себя на том, что смаргивает, пытаясь уследить за вьющимися полами и рукавами, — вот тогда из лилового вихря «клюнуло» острие меча. Лань Сичэнь отбил атаку, казалось, легко. Но Цзян Чэну показалось, будто… да ладно… Он бросил быстрый взгляд на Лань Ванцзи, другой — на Не Хуайсана. И нет, не показалось, они видели это тоже: Лань Сичэнь сбился с шага. Он был по-прежнему быстр, он нападал сам и защищался без видимого труда, но его как будто сковала некая неуверенность. Пока это заметно было, пожалуй, только опытным воинам, только тем, кто смотрел из первых рядов. Но Не Хуайсан, позабыв прикидываться беспечным лентяем, следил за боем, впитывая каждое движение, и Лань Ванцзи качнулся к площадке, чуть сузив глаза… А поединок все ускорялся. Цзян Чэн ясно видел: Чиле не полагается на силу, только на быстроту и точность. Клинком она уже не рубила — хлестала, и любое попадание было бы смертоносно. Так можно биться в подлинном бою, насмерть — или в дружеском, если веришь без тени сомнения, что соперник справится. Сомневаться в Лань Сичэне не приходилось, но его странная растерянность беспокоила Цзян Чэна. Растерянность и еще необычный, жадный какой-то взгляд — словно глава Лань искал в противнице нечто, непонятное другим. Зрители, казалось, забыли дышать. Бой шел в оглушительной тишине, со звоном мечей в самой ее сердцевине. И Лань Сичэнь, кажется, начинал проигрывать. Это было невозможно. Глава Лань превосходил госпожу Цзян и силой, и опытом, и изощренностью техник. Но он не успевал — и не оттого, что был тяжелее и крупнее. Что-то завладело его вниманием, что-то не давало полностью сосредоточиться на обмене ударами. И даже Шоюэ был не в помощь: сколь угодно славный меч бессилен, когда разум хозяина смущен. Поединок следовало остановить, пока нежданная слабость главы Лань не стала очевидна всем, но Цзян Чэн не мог придумать, как это сделать. Чиле упала неожиданно. Камушек ли подвернулся под сапог или подвели уставшие ноги — сказать было сложно, но она упала, чудом ускользнув от идущего сбоку клинка. Толпа выдохнула сотнями глоток, кто-то испуганно вскрикнул. Лань Сичэнь прыгнул назад, отдергивая меч, и тень растерянности на его лице сменилась мгновенным испугом. — Госпожа Цзян, все хорошо?! — Малоопытной трудно состязаться с главой ордена Лань, — ответила Чиле, вставая на колено и обеими руками поднимая меч над головой в знак признания проигрыша. Цзян Чэн сам не осознал, как оказался на площадке. Вокруг стоял восторженный гул, люди кричали, хлопали друг друга по плечам, пересказывали то, что все и так видели. — Пусть мой господин прикажет выносить столы, — вполголоса сказала Чиле, поднимаясь на ноги и опираясь на руку мужа. Она подвернула лодыжку — впрочем, Цзян Чэн подмечал, что напускного тут куда больше, чем истинного; как в своем поединке Вэй Усянь изображал безалаберность, усиленную десятикратно от настоящей, так сейчас Чиле изображала хромоту. Лань Сичэнь склонился перед ними. — Госпожа Цзян — прекрасный боец. Сожалею, что так вышло. Жадность его взгляда никуда не делась, и Цзян Чэн не понимал, с чем это связано и что надлежит делать, но тут едва ли не под локоть ему сунулся Не Хуайсан. — Это было потрясающе! — затараторил он возбужденно. — Я глазам сначала не поверил! Мы все видели когда-то этот стиль боя у прежнего главы Цзинь, но такая отточенность, такое мастерство! Привычно пропуская мимо ушей болтовню Хуайсана, Цзян Чэн поднял руку и подал условленный знак прислуге. У кухни закипела суета… — …полагал, ушло в прошлое. Как же госпоже Цзян посчастливилось столь полно выучиться стилю клана Вэнь?! Какая связь между Цзинь и Вэнь и при чем тут Чиле, успел удивиться Цзян Чэн. А затем увидел лицо Лань Сичэня — бледнеющее, потерянное, и тут-то в голове все встало на места. В том, что Цзинь Гуанъяо перенял стиль фехтования у Вэней, которым во время войны служил, не было секрета. Он и у Не взял кое-что, но сабельщиком стать не сумел — может, и не желал. Цзян Чэн никогда не тренировался с Цзинь Гуанъяо и не помнил его излюбленных приемов, но вот и Лань Сичэнь, и Не Хуайсан — те помнили отлично. — Моя матушка была из Вэней, — приятным голосом произнесла Чиле и церемонно кивнула Не Хуайсану. Иные заклинатели от такой приятности слабели коленями; Хуайсан будто бы ничего не заметил. — С детства меня обучала ее телохранительница. В Хэшани мало заклинателей и много нечисти, поэтому всем приходится сражаться часто. Не могу судить, сколь хорошо мои навыки соответствуют стилю, который был принят в ордене Вэнь, но благодарю главу Не за лестную оценку. — Стиль госпожи Цзян безупречен, — ответил Лань Сичэнь, склоняя голову и будто бы избегая встречаться с Не Хуайсаном глазами. — Глава Не прав: я привык видеть эти приемы несовершенными, возможно, даже искаженными, и был потрясен, встретив бойца, владеющего ими идеально. Было бы хорошо, если бы искусство госпожи Цзян нашло последователей: оно великолепно, а людей, способных ему научить, осталось слишком мало. Еще немного, подумал Цзян Чэн, и мы начнем жалеть, что истребили клан Вэнь. Столько знаний, столько умений… Кровь впиталась в землю и взошла травой, а опыта не вернуть. — А-Ле, — позвал он, ведя жену к скамье и свободной рукой подзывая лекаря, — не стоит ли перевезти сюда библиотеку твоей досточтимой матушки? — Я готова обсудить это с отцом. Если он согласится… Он любил маму. «...и библиотека — то немногое, что осталось в память о ней», — договорил про себя Цзян Чэн. Что ж, это он понимал прекрасно. И никуда не торопился. Пиршество меж тем галдело, вопило и хохотало. Посольство Гусу еще кое-как сохраняло спокойствие, сгрудившись у отдельных столов, где не было ни единого мясного блюда, и то бело-голубые наряды уже мелькали там и сям в водовороте лилового, серого и золотого. Видно было, как беседуют, склонив друг к другу головы, братья Лань, и Цзян Чэну казалось, что Лань Сичэнь вроде бы пришел в себя — даже по сравнению с тем, каким он ступил на землю Пристани накануне. Может ли быть так, что поединок с Чиле в некотором роде облегчил ему груз памяти о Цзинь Гуанъяо? Может ли статься, что Лань Сичэнь видел тень побратима в других людях, как сам Цзян Чэн годами видел тень Вэй Усяня, и теперь, столкнувшись со слишком ярким напоминанием, сумел отвернуться хотя бы от части этой тени… Не то чтобы Цзян Чэна всерьез беспокоили душевные раны Лань Сичэня, но некое сходство их утрат что-то задевало внутри. Оставив Чиле на попечение лекаря и целой череды юньмэнцев, желающих высказать госпоже свое восхищение, Цзян Чэн вступил в бурные воды веселящейся толпы. Настолько людных праздников в Пристани не было, пожалуй, еще с довоенных времен, но бывали поменьше, и Цзян Чэн отлично знал, как надлежит вести себя главе Юньмэн Цзян: быть в самой гуще людей, здороваться с теми, кого знаешь, и знакомиться с теми, кого видишь впервые, участвовать в веселых затеях, вскипающих тут и там, пить за здравие сына, гостей и свое собственное, если не оставаясь трезвым, то, по крайней мере, не напиваясь допьяна, и сделать все, чтобы память о радушии Пристани Лотоса еще долго не покинула сердца людей. Не сказать чтобы это давалось ему легко: не хватало отцовских мягкости нрава и снисходительности; но долг есть долг, и ради него, ради Пристани Цзян Чэн готов был и на более сложные подвиги, чем дружелюбие по отношению ко всем вокруг. К тому же, похоже, часть его обязанностей сама собою отошла Чиле: та хоть и не могла порхать по площадке, но люди сами подходили к ней, и она одаривала каждого улыбкой, краткой беседой или хоть приветственным жестом — многим достаточно было и этого. Где-то неподалеку развлекал молодежь Вэй Усянь: слов Цзян Чэн не слышал, но интонации были знакомы, как будто Пристань провалилась в прошлое лет на двадцать… — Ах, Цзян-сюн, великолепный праздник! — Не Хуайсан возник из ниоткуда: блестя снизу вверх глазами, трепеща веером, с капелькой соуса на щеке в столь удачном месте, что сошла бы за милую родинку. Немного нетрезвый, но еще не до такой степени, чтобы молоть чепуху не думая. — Кто бы мог подумать, Пристань обошла в гостеприимстве Башню! — С чего это ты взял, — буркнул Цзян Чэн, полуотвернувшись. Слышать такое, да еще от ценителя прекрасного, каковым Хуайсан, бесспорно, являлся, было приятно, но неожиданно и потому подозрительно. — Да что ты, все говорят! — веер заметался, обводя толпу. — Поверишь ли, я начинаю завидовать! Но Юдоль мрачное место, мне никогда не создать там такого, ах, настроения! К тому же у меня ведь нет столь прекрасной супруги, да и вообще никакой нету… и где встретить такую, чтобы утешила сердце! Цзян-сюн, а ты не знаешь, к которой ветви Вэней принадлежала почтенная матушка госпожи Цзян? — Там больше нету, — отозвался Цзян Чэн — больше от растерянности. Он на миг вообразил, как Не Хуайсан женится на деве, нравом схожей с Чиле, и чуть не захохотал в полный голос. Но вряд ли в этом был смысл вопроса?.. — Конечно, нету! — глаза Хуайсана округлились над кромкой веера. — Ой, Цзян-сюн же не думает, что я рискнул бы посвататься к сестре госпожи Цзян? Что ты, что ты! Мне нужна совсем другая девушка, такая, знаешь… м-м… мягкая. А госпожа Цзян вся огонь и сталь! Цзян-сюну так невероятно повезло! Но я про другое спрашивал. Я точно, конечно, не знаю, но мне когда-то кто-то говорил, брат или сам Цзинь Гуанъяо, уже не упомню, что его, ну, Гуанъяо, учил сражаться сам Вэнь Жохань… — на этом месте Хуайсан понизил голос и привстал на цыпочки, будь намереваясь шептать Цзян Чэну на ухо. — Вот мне стало интересно, это же получается клановый стиль боя, семейный, верно? А у покойной госпожи Вэнь еще и телохранительница была, значит, точно не из простых госпожа, ветвь старшей семьи, так ведь? Цзян Чэн сморгнул. — А какая теперь разница? — осведомился он хмуро. — Ее выдали в Хэшань где-то накануне Низвержения. Вот уж кто точно не воевал… Взгляд Не Хуайсана сделался на миг неприятно внимательным. Или померещилось? От вина и шума вокруг у Цзян Чэна уже ныло в висках. — Надо же. Вот не думал, что когда-нибудь услышу от Цзян-сюна такие слова… Но, конечно, ты прав, разницы совершенно никакой, просто вот Сичэнь-гэ говорил, что совсем мало осталось тех, кто еще умеет сражаться в вэньской манере, и мне стало интересно, только и всего. Знаешь, боевые техники… это же даже важнее, чем книги, а уж клановые секреты... Сам я, конечно, в этом совсем не разбираюсь! Но так у нас говорят. Вон оно что, — Цзян Чэн кашлянул в кулак, скрывая смешок. «Незнайка» Хуайсан прекрасно понимал, чем дорожит орден Не. Еще попросится прислать в Пристань с полдюжины юных адептов… чтобы госпожа Цзян обучила их, ну не пропадать же драгоценному искусству! Восходящему, вполне возможно, к старшей семье Вэнь — то есть такому искусству, которым до того с посторонними не делились. Вот разве что Цзинь Гуанъяо удостоился — и чем это для Вэней кончилось… — В голову не приходило, — чистосердечно признался он, — выспрашивать родословную покойной тещи. Может, если случай представится, выясню для тебя. — Ой, Цзян-сюн, ты такой щедрый! — обрадовался Хуайсан, будто ему не зыбкое «если случай представится» посулили, а дали железное обещание. — Прости, совсем заболтал тебя. Но честно-честно, как удержаться, уже давно никто не устраивал ничего такого, а тут… Сразу вспоминаешь, что такое на самом деле великий орден! Даже и не знаю, как быть-то теперь, надо же не отставать, а как тут не отстать, когда у тебя все такое, такое!.. Тут, на счастье Цзян Чэна, Хуайсану подвернулся под руку кто-то из своих, и вскоре его причитания «нет, ну скажи, братец, вот как же нам обустроить праздник не хуже, чем в Пристани, когда такое! такое!» смешались с гомоном толпы. Смеркалось, в заводи выходили лодки фейерверочников. Ошалев от шатания по площадке, Цзян Чэн направился обратно к своему креслу — и в двух шагах от него едва не столкнулся с Лань Ванцзи. На удивление, тот был один — Вэй Усяня куда-то не иначе гули утащили. Впрочем, Цзян Чэн почти наверняка знал, как этих гулей зовут. Лань Ванцзи, по-видимому, знал тоже, поскольку глазами супруга не искал и вообще выглядел безмятежно. Разговаривать им было совершенно не о чем, поэтому Цзян Чэн кивнул и собирался было дойти, наконец, до кресла и дать отдых ногам, когда Лань Ванцзи его окликнул. — Глава Цзян. — А? — на вежливое обращение Цзян Чэна уже не хватало. — Ванцзи хотел бы поблагодарить. За старшего брата. Второе «А?!» удержать удалось чудом. — А что такое с главой Лань? — об усталости он позабыл моментально. Если Лань Ванцзи счел нужным заговорить на такую тему, это стоило внимания. — Ему намного лучше. Поединок оказался целителен. Ванцзи неизвестно, как именно это подействовало, но как бы то ни было — спасибо. За приглашение и этот бой. — Не надо, — быстро сказал Цзян Чэн, останавливая чужой поклон, и лишь потом вспомнил: можно же было полюбоваться, когда еще увидишь Лань Ванцзи, склоняющегося не согласно правилам, а по собственной доброй воле! — Не того благодаришь. Это все госпожа Цзян. — Приглашение написано главой Цзян, — возразил Лань Ванцзи, и Цзян Чэн сначала вскинулся, фыркнул — еще этот с ним спорить будет, пусть идет и благодарит Чиле, и извиняется, и книжку свою получает в дар… и едва воздухом не подавился, пытаясь втянуть фырканье обратно. Не устал бы так — понял бы раньше: Лань Ванцзи собирался сказать еще что-то, иначе он уже ушел бы. И это было не об орденских делах — о чем-то личном. Не то что Цзян Чэн знал собеседника хорошо, но они были знакомы больше двадцати лет — хочешь-не хочешь, а научишься понимать хоть немного. Он открыл рот, собираясь сказать, что готов слушать, и тут грянул первый залп фейерверков. Разговаривать стало решительно невозможно: не то что другого — самого себя не слышно за ревом и свистом фейерверков и криками восторженной толпы. Цзян Чэн дождался, когда новый залп озарит площадку, и махнул Лань Ванцзи, предлагая уйти вглубь резиденции. С началом «ночных» развлечений гостеприимный хозяин все равно должен был отойти в сторону и не мешать людям веселиться так, как им угодно. Во внутреннем дворе стало заметно тише. Здесь горели огни и метались люди: у прислуги в резиденции работы было более чем достаточно, но все же толпы не было и никто не слонялся праздно. — Предложить тебе вина, или правила не велят? — не удержался Цзян Чэн и был почти потрясен, увидев, как вздрагивают уголки губ Лань Ванцзи: для кого другого это было бы широкой улыбкой. — Не стоит. Быстро пьянею. Что ж. Неудивительно, с непривычки-то. — Как ты живешь-то с этим… — Все вино — ему. Говоря о Вэй Усяне, они понимали друг друга с полуслова, и это одновременно и веселило, и бесило. — Ладно. Чаю? Лань Ванцзи помедлил, обернулся к взлетающим в небо огненным птицам. — Не затруднительно? Вот теперь Цзян Чэну потребовалось несколько мгновений, чтобы перевести ответ на понятный самому себе язык. Конечно, Лань Ванцзи не спрашивал, намерен ли сам Цзян Чэн утруждать себя возней по хозяйству. Спросил он — может ли глава Цзян позволить себе пить чай с одним из гостей, когда у него их сотни. Интересно, Вэй Усянь дает мужу хоть слово произнести, или говорит за двоих?.. Нет. Неинтересно. Вообще. Цзян Чэн поймал за шиворот пробегавшего мимо поваренка, велел подать чай в Осенний павильон. Он знал, что приказ будет передан куда надо, и даже успел усмехнуться про себя, отследив озадаченный взгляд Лань Ванцзи. Помнилось: в Облачных Глубинах все делалось иначе, и чтобы получить желаемое, требовалось отдать распоряжение вполне определенному человеку, а то и пойти самому. Осенний павильон звался так потому, что в десятую луну на лозе, затянувшей его от пола до крыши, листья окрашивались в багрянец, и едва ли было во всей резиденции более красивое место. Сейчас зелень ничего особенного собой не представляла — но укрывала сидящих внутри от посторонних глаз, а заодно оберегала от слишком громких звуков снаружи. Чайный прибор принесли чуть ли не прежде, чем Цзян Чэн довел гостя до павильона. Знакомство с заваркой и первые глотки были совершены в молчании, и только потом Цзян Чэн произнес: — Я слушаю. Глаза у Лань Ванцзи, казалось, чуть-чуть светились — точно янтарь в лучах восхода. Или как чай в драгоценной чашке прозрачного стекла. А еще он не решался заговорить или не мог подобрать слов, и это было очень странно и даже любопытно. Цзян Чэн не торопил его, позволяя и самому себе немного отдыха. Пил чай, наслаждаясь ароматом, ловил взглядом цветные огни в просветах листвы. — Ванцзи должен извиниться. Эта фраза вплелась в приглушенный шум праздника так, будто не могло быть ничего естественнее. — Долгие годы я думал о Цзян Ваньине хуже, чем он того заслуживал. Поверил сплетням, вместо того чтобы самому задать вопрос. Это недостойно. Ванцзи приносит свои… — Какой вопрос? — перебил его Цзян Чэн. — Что за сплетня такая, чтобы годами… — Мир считает, что это ты убил Старейшину Илина. Чашку Цзян Чэн не выронил, но чай все же выплеснулся — на пальцы, на колено. — Нет! Я не… — Знаю. Теперь. Вэй Ин сказал. Чтобы аккуратно поставить чашку на доску, пришлось придержать одну руку другой — так они тряслись. От напряжения, от злости, от… гуй знает чего еще. — Сказал он! Что он может знать?! Я… собирался. Не успел. Даже не успел увидеть его живым… Может, я именно это и сделал бы! — Но не сделал. Янтарные глаза смотрели прямо и спокойно. — Ванцзи знакомо это «если бы». Имеет значение лишь то, что случилось на самом деле. Остальное — только игры разума. — А намерение как же? — горько бросил Цзян Чэн. Лань Ванцзи был последним, с кем он желал бы говорить об этом. Вот только и первых не находилось. Цзян Чэн вообще никогда не собирался обсуждать те дни, даже с Чиле. Но сейчас, от неожиданности вступив в беседу, он почему-то не хотел просто встать и уйти. — Намерения… — вот сейчас точно не показалось: Лань Ванцзи улыбнулся. Безрадостно. Мертво. И верно: сколько у них у всех было намерений, больших и малых, добрых и злых, а сколько смогло воплотиться в жизнь? Ничтожная малость. Мне плевать, как ты ко мне относишься, — проносилось в голове. И сразу же: зачем затеян этот разговор? Что нужно Лань Ванцзи? Облегчить совесть? Попросить что-то в обмен? Что? — К чему это сейчас? Какое имеет значение, что ты думаешь обо мне? — Цзян Ваньинь бережет Вэй Ина. — А Лань Ванцзи, судя по тому, что я видел вчера, что-то не очень его бережет! — Ванцзи просил бы продолжать это делать. — Да его от тебя беречь надо. Ты вообще его видел при свете?! Лань Ванцзи кивнул. И, подхватив рукав, налил им обоим чаю. Этот жест вообще-то тоже имел какой-то очень составной смысл, но Цзян Чэн чувствовал, как усталость заливает разум свинцовой волной. Он больше не мог расшифровывать скупые речи Лань Ванцзи. — Я принимаю извинения, — сказал он. — Если для тебя это что-то значит. А ты будь с ним осторожнее. — Ванцзи будет. Дальше они сидели молча, глядя на фейерверки сквозь листву, и Цзян Чэн чувствовал себя на редкость спокойно. Он и сам не знал, почему, но ему это нравилось — пить чай с Лань Ванцзи и не говорить ничего. Как будто извинения действительно что-то изменили. Как будто что-то стало совершенно иначе. Знать бы еще, что. Когда вода остыла, они поднялись одновременно. — Лань Ванцзи. — М-м? — Твой воспитанник, Лань Сычжуй. Это ведь тот вэньский ребенок с Луаньцзан? Сразу Лань Ванцзи не ответил. Посмотрел внимательно, словно рассчитывал прочесть намерения собеседника по лицу. И утвердительно опустил ресницы. Итак, догадка верна. Вот кого, по справедливости, Чиле могла бы научить своим приемам… только к чему? У парня отличная школа, поставленная рука, а что на ланьский манер — так не переучиваться же… — А сам он знает? — Теперь да. Больше они не разговаривали; молча раскланялись, расставаясь у галереи, ведущей к причалам, откуда длинный мостик уходил к Северному павильону. Праздник помалу затихал. Гости, которым не хватило веселья в резиденции, ушли в город, остальные перешли к тихим беседам или вовсе отходили ко сну. Цзян Чэн прошелся по основным коридорам, выглянул на площадку, удостоверился, что все идет как должно, отдал распоряжения управляющему — скорее подтвердил прежние — и побрел к себе, мечтая не забыть хоть сапоги снять перед тем, как уснуть. Все-таки шумные праздненства не были его стихией. Чиле была уже в спальне — ждала его, сидя у зеркала в тонком ночном одеянии. При взгляде на нее встрепенулось было желание, но усталость придавила и его. Жена тихо рассмеялась и встала — легко, без следа хромоты. — Чиле поможет раздеться. — Ты чем-то сверх меры довольна, — заметил Цзян Чэн, пока она кружилась около него, подхватывая один за другим слои одежды. — Понравился праздник? Или поединок с главой Лань? Выглядело волшебно, уже и глава Не подкатился спрашивать, как бы разжиться старым вэньским искусством боя. — Праздник удался, поединок также, — живо отозвалась Чиле. — Не будь глава Лань так смущен духом, мне не пришлось бы и падать, он блистателен. Моему господину не случалось с ним фехтовать? — Нет, и уже жалею. Возможно, стоит как-нибудь попросить о тренировке. — Стоит еще как, — она поманила Цзян Чэна за ширму, где исходила паром большая миска с ароматной водой. — В бочке супруг точно заснет, но вот обтереться на ночь не помешает. Садись, я все сделаю. — А-Ле разве не устала? — Я полдня сидела на месте! Горячее влажное полотенце легло на плечи, и Цзян Чэн застонал от удовольствия. — Глава Не пусть остается с носом, его людей Чиле учить не намерена. Если захочет кто-то из наших, тогда да… — А наставница А-Ле еще жива? — Нет, увы, — Чиле коротко вздохнула, — она ненадолго пережила маму, не вернулась с одной из охот. Ее руки скользили по телу, и что-то было чуть-чуть не так, непривычно… чего-то не хватало. Цзян Чэн никак не мог поймать ощущение за хвост. Вот сейчас, когда она тянется с полотенцем к миске, должно быть… — А-Ле, где твой наруч?! И жена засветилась радостной улыбкой: — Я ждала, заметишь ли ты. Смотри! Наруча не было, только на коже остался серый след от металла. И два рубца, заметных, грубых: один — старый, побледневший, другой еще розовый, но несомненно заживший. Цзян Чэн прижался губами к этим шрамам, не зная, что говорить. Он помнил: лекари обещали, что по мере совершенствования рана закроется, и вот она закрылась… Кожа Чиле пахла сладостью и немного медью; он потрогал рубец языком, услышал рваный вздох, и усталость перестала иметь значение. — Моя госпожа прекрасна и совершенна, — шепнул Цзян Чэн и потянул жену к себе на колени. Она улыбнулась и крепко прильнула к нему. До постели в ту ночь они добрались нескоро.