Простить нельзя помиловать

Промелькнула осень, за ней зима. Накатился и отхлынул Совет кланов. Не Хуайсан стал-таки Верховным заклинателем, но должность эта изрядно потеряла в весе. Вновь начали строить наблюдательные башни: после событий в Гангане Цзян Чэн первый высказался «за», хотя прежде не хотел и слышать об этом, и Цзинь Лин поддержал его сразу — а раньше это наследие Вэней и Цзинь Гуанъяо отвергалось им сходу. Вроде бы пришел в себя Лань Сичэнь, по крайней мере с виду. Вэй Усянь упоминал, что глава Лань все охотнее участвует в делах ордена; а на излете года прошел слух, что он с кем-то помолвлен. В Нечистой Юдоли устроили большую ночную охоту, которую Цзян Чэн посетил вместе с женой и наконец воочию увидел, как Чиле расправляется с тварями. Пожалуй, думал он после, этот подход нужно вкладывать в головы всем юным заклинателям: не полагайся на силу, полагайся на разум. Точный расчет и быстрота дают ничуть не худший результат, чем мощное золотое ядро, а главное — мозги, в отличие от сил, израсходовать нельзя. Да, конечно, когда нужно лететь на мече быстро и далеко, или когда нужно нанести один, но самый мощный удар, никакой расчет не поможет, однако… Не всякому заклинателю доводится за всю жизнь угодить в положение, когда все решает единственный удар, и для срочных полетов есть гонцы. Он пересказал Чиле это рассуждение, а та пожала плечами: — Мой господин начинает считать, что личное совершенствование не столь важно? Боюсь, это все же не так. Если человеку досталось от рождения много сил, отчего бы не развивать золотое ядро в первую очередь? Но если сил нет, — она приложила ладонь к солнечному сплетению, усмехнувшись, — разве это повод отчаиваться? Цзян Чэн вздохнул. Отчаяние, охватившее его после утраты золотого ядра, он помнил слишком хорошо, будто не прошло двух десятков лет. И тогда рядом не было никого, чтобы подсказать, что можно и без ядра. Или нельзя. Ступи он на темный путь, как это сделал Вэй Усянь, и орден Юньмэн Цзян закончил бы — если б сумел подняться — так же, как орден Вэнь. Вскоре после этого они пили с Вэй Усянем в любимой беседке над водой — тот в кои-то веки прилетел один, без Лань Ванцзи, и как-то слово за слово вышло, что они засиделись заполночь и даже не разругались, невзирая на пять кувшинов «Улыбки Императора». И Цзян Чэн был достаточно пьян, чтобы ему показалось уместным спросить: — Все-таки как тебе в голову вообще пришло отдать мне ядро, а? Нет, не почему, а вот как? С чего ты взял, что такое возможно? Вэй Усянь заерзал было, издал короткий смешок, как делал обычно, когда собирался свести все к шутке или уйти от ответа, но потом все же отозвался: — Честно говоря, это Вэнь Нин проболтался. И даже не мне. Напомнил сестре про ее трактат, мол, а можно же вот так… ух, как она на него посмотрела! Но я уже все услышал. — Он весело фыркнул, поднял кувшин, поболтал в нем остатки вина. — Она упрямилась, не хотела делать, твердила, что шансы на успех… так себе шансы, короче. Но я-то упрямее, ты же знаешь! — Какие… были шансы? — еле выговорил Цзян Чэн. Губы у него онемели — от вина, наверное. — М-м, не помню? Один к двум… или семи? Не помню, честно. Да и какая разница? Ничего другого я не придумал. Цзян Чэн, давай перестанем об этом, а? Теперь-то уже неважно… — Слушай, ты, — Цзян Чэн дернул его за плечо, в который раз прямо в движении вспоминая, что силу нужно умерить, — что значит неважно?! А если б не получилось? Были бы мы как два болвана без ядер? И чем бы это помогло?! — Так получилось же! Ну какой смысл теперь думать, «а что если»! Мы были бы два мертвых болвана тогда, вот что было бы! — Вэй Усянь перевел дух и потерянно добавил: — Так сказала Вэнь Цин, не знаю, правда ли… и теперь не узнать… и не повторить. Ее больше нет, и книги ее нет, наверное… Цзян Чэн, это правда, что ее… — он тяжело сглотнул, — сожгли заживо? — Я не знаю, — тихо ответил Цзян Чэн. В груди что-то больно сжималось. — В Ланьлине не стали проводить публичную казнь. Правильно, им бы пришлось чем-то заменить Вэнь Нина… Вэй Усянь, знаешь что? — Что? — Никогда больше так не делай. Никогда, понял? — Да я же говорю, так больше и не полу… — Да я не про ядро, дурак. Не молчи, если вляпался. А то… ты мне помог и герой, а я… даже не знал, что тебе тоже нужно помочь. И что я кому-то должен, не знал. И выхожу со всех сторон свиньей неблагодарной! — он пристукнул пустым кувшином о скамью, и тот почему-то разлетелся вдребезги. — Ладно ты! С тобой отдельный разговор! А вот дева Вэнь… — Цзян Чэн скривился и закусил губу, вспомнив Вэнь Цин из своего сна: «Ничего бы он не сделал...» — Мне перед женой стыдно! — закончил он невпопад. Пред внутренним взором, затуманившимся от вина, снова путались лица Чиле и Вэнь Цин. — Цзян Чэн, — Вэй Усянь глянул исподлобья, — не мог я тогда тебе рассказать. Как бы ты с этим… — Хреново! — отрезал Цзян Чэн. — Бегал бы по стенам, орал и требовал от девы Вэнь, чтоб вернула все на место! Но ты остался бы в ордене. И все, что потом… и сестра… — резко выдохнул и прикусил кулак. — Просто. Не. Молчи. Вэй Усянь вздохнул, помолчал немного и буркнул: — Ты тогда тоже. Наутро у Цзян Чэна гудела голова, а к полудню пришла весть из Хэшани: старый господин Ин был совсем плох. Он болел давно — когда Цзян Чэн навещал его по весне вместе с женой и сыном, глава Ин уже еле ходил. За ним было кому ухаживать: сестра, жена племянника и две внучатые племянницы окружали старика заботой, а лекари говорили, что, быть может, все еще образуется. Однако, как видно, годы, болезнь и старые раны все же одолели заклинателя. Чиле собралась за четверть стражи, поцеловала А-Кэ, обняла мужа и улетела, взяв в сопровождение двоих адептов. Пристань осталась ожидать госпожу — невесть сколько времени. А Цзян Чэн побрел пить кислый отвар от головной боли. Дела ордена Юньмэн Цзян шли хорошо и даже очень хорошо. Как-то так устроилось еще с заварушки в Гангане, что многие вопросы решались, не требуя внимания главы ордена. Чиле завела обычай проверять выборочно и неожиданно то амбарные книги, то оружейную, то готовность стражи или познания учеников, а также наносить внезапные визиты в города под властью ордена, и бывало, кого-то ловили на воровстве или головотяпстве, но в целом люди, назначенные отвечать за то или это, работали на совесть. Кипела торговля, люди приводили детей в учение, странствующие заклинатели охотно принимали лиловые одежды… Все чаще в разговорах даже простолюдины прибавляли к названию «орден Юньмэн Цзян» слово «великий». Все это весьма радовало сердце Цзян Чэна, равно как и смышленый и ласковый А-Кэ, в свои без малого три года уже пытавшийся выписывать иероглифы и, подражая старшим, сидеть в «медитации» с сосредоточенным видом. Малыш научился плавать, бодро махал деревянным мечом и — разительно отличаясь этим от Цзинь Лина в его годы — почти никогда не капризничал. В один из дней — ленивых дней, когда, казалось, по всей земле распространилось благоденствие, и даже Лань Ванцзи, появившийся в Пристани накануне, выглядел умиротворенным, — Цзян Чэн играл с А-Кэ в догонялки. Они со смехом носились по саду и коридорам резиденции, ныряя то в спальню главы, то в большой зал, то в кухню (но из кухни Цзян Чэн восторженно вопящего сына унес: еще уронит на себя котел или жаровню). Забежав в комнаты матери, порядком уставший А-Кэ упал, рассадил колено и заревел, больше с перепугу, чем от боли. Прибежали служанки, заворковали и заохали над юным господином, главе ордена сурово выговорили за то, что утомил ребенка — и Цзян Чэн уже не впервые подумал, что стоило бы заговорить с Чиле о втором, а то стае грозных нянек, похоже, не хватает забот, — и увели А-Кэ в его покои. Цзян Чэн тоже собирался к себе, но краем глаза заметил красное мерцание на полу и удивленно присмотрелся. Две крошечные кровавые полоски на досках неровно светились, и из-под них разбегались тонкие, как волос, алые линии — контур печати. Печать, замкнутая на кровь! Цзян Чэн опустился на колени, разглядывая начертание. Общие принципы были ему понятны — печать была из запирающих, но вот детали оставались незнакомыми, а стиль казался архаичным, словно печать наложили лет сто назад. Сто лет никак не могло быть: резиденцию отстраивали заново, но… но материалы для строительства поначалу собирали везде: и на пожарище, поглотившем отнюдь не все, и у горожан, согласных пожертвовать лишнее. Печать захватывала всего две доски и, если бы А-Кэ не разбил ногу именно здесь, могла оставаться незамеченной веками. А если это была в свое время часть покоев главы или большого зала? Если… Цзян Чэн присмотрелся внимательнее. Штрихи, которые он не распознал с первого взгляда, могли бы быть затвором на крови одной семьи. Необязательно — он никогда не изучал специально этот раздел начертаний, — но на то похоже. И если кровь А-Кэ проявила рисунок, то здесь, вполне вероятно, мог находиться тайник семьи Цзян невесть каких времен. Или не тайник, а что-то опасное? Неведомая тварь, запечатанная кровью там, откуда ее не получилось изгнать? Дух дерева, обозленный на то, что его обиталище срубили, к примеру. Хоть вреда от такого духа почти никакого, один лишь шум, прогнать его из бревна едва возможно, а вот заставить утихнуть и не беспокоить людей — не в пример легче. Цзян Чэн провел рукой над печатью: Цзыдянь не вздрогнул. Что ж, по крайней мере, там нет демона или чего-то такого. Затаив дыхание в предвкушении и касаясь мыслью Цзыдяня на случай неприятных неожиданностей, он направил ци в кончики пальцев и надавил на доски. Это оказался все же тайник, сделанный примерно так же, как мешочек или рукав-цянькунь. Печать неохотно, но пропустила руку, участок доски стал призрачным, и в небольшом «кармане» завиднелась книга или пухлая тетрадь. Цзян Чэн подхватил ее, вынул — рукопись выглядела потрепанной, зачитанной, но не древней, и состояла, казалось, из разрозненных листков в переплете из бамбуковых дощечек. Может быть, отец что-то спрятал? На миг Цзян Чэн заколебался: если это дневник отца или что-то другое столь же личное, возможно, не следует совать туда нос? Может, надо отнести книгу в храм предков и оставить там навеки? Но… если это не отцовское, а, к примеру, дедово имущество? Если там что-то важное? Не станут ведь прятать всякую ерунду под печатью на крови? Он позволил книге раскрыться в руках — так, как ей было привычно, там, где ее читали чаще всего. Листы прошелестели вспугнутой воробьиной стаей, и на желтом, захватанном руками и кое-где запятнанном кровью листе Цзян Чэн прочел строки, написанные изящным, но полудетским почерком. «Приветствия Владыке Вэнь! Эта недостойная призывает Владыку обратно в жизнь, имея только два желания. Умоляю, отомстите за мою матушку и возродите величие своего ордена! Недостойная сожалеет, что может предоставить Владыке только слабое юное тело, однако уповает, что мудрость Владыки превыше физической слабости. В этом дневнике Владыка найдет описание местной жизни, нравов и порядков, историю той, кому принадлежало это тело, и имена тех, на чьи головы недостойная просит обрушить месть. Пусть моя плоть послужит Владыке хорошо. Ин Чиле». Цзян Чэн помотал головой. Он вроде бы понял все иероглифы и все слова, но в какой-то внятный смысл они складываться не желали. И вообще, откуда в старом тайнике, запертом на цзянскую кровь, может быть что-то с именем Чиле… Он прочитал еще раз. И еще раз. И, наконец, вслух. Показалось, комната качнулась, как на волнах. Где-то очень далеко ударил гонг. Что-то тоненько звенело в ушах, будто отсекая Цзян Чэна от всех звуков мира. Владыка Вэнь. Призываю обратно в жизнь. Ин Чиле. Нет. Да нет же, это чушь, это шутка какая-то. Этого просто не может... — Чиле приветствует супруга. Он вскинул голову. В дверях стояла Чиле — осунувшаяся, с распущенными волосами, в накидке некрашеного льна поверх дорожного платья. Она сделала шаг, подняла брови вопросительно — мол, что-то не так? — а затем ее взгляд скользнул ниже и замер. Цзян Чэн невольно опустил глаза тоже — на книгу в своих руках. И снова поднял… Улыбка Ин Чиле напоминала оскал на высохшем лице мертвеца. И глаза сверкнули на миг рубиновым отсветом. — Главе Цзян не говорили, что читать чужие письма неприлично? Трещащая молния Цзыдяня рванулась к ней через комнату, белая от ярости и жажды убийства. Демон, мстительный дух, кто бы ты ни был, сдохни, исчезни, верни все как было! ...и кнут ласково, подобно шелковой ленте, обвился вокруг поднятой в защитном жесте руки. — Когда-то глава Цзян пообещал, что Цзыдянь не причинит Чиле боли. Ее улыбка оставалась такой же неподвижной, мертвой, алым горели глаза, а в голосе трещало холодное пламя; и Цзян Чэну показалось, будто за спиной ее распускаются багряные лепестки сигнального огня ордена Вэнь. Как он вылетел прочь из комнаты — он не помнил. Как в руке оказался Саньду, не помнил тоже. Глянул непонимающе, бросил меч на воздух, взлетел… В глазах троилось, воздух казался то жидким, как вода, то слишком легким, как бывает над облаками, клинок дрожал под ногой, рыскал из стороны в сторону, проваливался вниз. Куда он летит? Зачем? Внутри что-то сжималось, перекручивалось, дергалось, что-то жгло под ребрами, небо затягивалось розовым, как на восходе, как когда он впервые увидел жену у окна в ночном одеянии… По лицу хлестнули ветки; Цзян Чэн попытался замедлить падение, но Саньду не слушался, дергался, как брыкливая лошадь, и скинул-таки наездника над самой землей, воткнувшись рядом. — Цзян Чэн, а ты что сейчас делал? Голос Вэй Усяня звучал удивленно, но весело. Весело ему. Ну да, еще бы. Это же смешно: глава Цзян с меча свалился, кому расскажи, не поверят, ха-ха-ха… — Кувыркаться все-таки над водой стоит для начала, а? Нет? Ты что хохочешь-то? Головой не уда… Цзян Чэн! — о, а теперь испугался чего-то, неугомонный… — Лань Чжань! Лань Чжань!!! Ну зачем орать-то так над ухом, придурок, хотел сказать Цзян Чэн, но не смог: во рту почему-то оказалась кровь, и много, пришлось сплюнуть, чтобы не вдохнуть… И что ж так в груди-то печет, будто углей наелся… Затем его укрыло прохладной и нежной волной. Волна смыла розовую пелену, залила угли в груди, придавила все то, что дергалось и крутилось под ребрами. Цзян Чэн вздохнул поглубже, понял, что сидит — нет, лежит — с закрытыми глазами, с усилием разлепил веки. Лежал он на земле, головой на коленях у Вэй Усяня, а рядом сидел Лань Ванцзи, и под его руками допевал последние, еле слышные ноты гуцинь. Лица Вэй Усяня Цзян Чэн не видел, но вот лицо Лань Ванцзи — да, и зрелище ему не понравилось. Когда на тебя кто угодно смотрит как на подозрительную нечисть, это бесит, но когда на тебя так смотрит Ханьгуан-цзюнь… Это внушает беспокойство. Мягко говоря. И вкус крови во рту внушает беспокойство тоже. Цзян Чэн попытался сесть и не смог. Будто кости в теле расплавились и вместо них там покоилась та самая прохладная волна. — Не дергайся! — Вэй Усянь нажал ладонями ему на плечи. — Ты… ты меня слышишь вообще? Понимаешь? — Не… ори. Болван. Слышу. — Слова казались вязкими, как рыбий клей. — Что… происходит? — Это ты меня спрашиваешь?! — Вэй Усянь наклонился, и стали видны его глаза — огромные, тревожные. — Ты пока летел от Пристани, раза три в воздухе перевернулся, вилял, как пьяный, потом свалился мне под ноги прямо, смотрю — у тебя кровь из глаз! И… не только из глаз. — Это искажение ци, — голос Лань Ванцзи был самую малость неровным. — Сыграл «Омовение». Ах, так эта волна — это была мелодия? Так странно… Но искажение ци? Вот уж страннее некуда. Все же было в порядке? Цзян Чэн попытался вспомнить, что предшествовало его падению на поляну. Было утро… он играл с сыном… печать… книга… Книга. Чиле. Он хотел вдохнуть — и не смог. Внутри снова занялось огнем. Он выгнулся от боли и недостатка воздуха, забился… Прохладная волна захлестнула его снова, но теперь она не приносила такого же облегчения, как в первый раз. Будто угли так и тлели под водой, пригасшие, но не до конца. Можно было терпеть, но не расслабиться. Это что же, теперь всегда так будет?.. Когда Цзян Чэн очнулся в следующий раз, Вэй Усянь, белый как мел, держал его за руку обеими руками и смотрел так… Обыкновенно Цзян Чэн не любил, когда за него беспокоились. Это ведь значило, что в нем сомневались: справится ли, выдержит ли. Но беспокойство Вэй Усяня почему-то грело душу. — Мы тебя в Пристань отнесем сейчас, хорошо? Ты только не тревожься, Цзян Чэн. «Омовение» что-то не очень действует, но как-то действует… если что, Лань Чжань сыграет еще… а там лекари, и дома стены помогают, ты же знаешь… и госпожа Цзян скоро вернется… — Нет! Он выплюнул это «нет» вместе с кровью, снова заполнявшей рот. Вэй Усянь осекся, бросил нервный взгляд на Лань Ванцзи. Тот лишь пожал плечами. Не понимают, конечно же они не понимают. — Не надо… госпожа Цзян… не хочу… видеть. — Что?! — выдохнул Вэй Усянь. Глаза его сделались совсем круглыми. — Это… как это?! Ты… вы… В груди болело. — Поссорились. — Надо же, Лань Ванцзи оказался прозорливее. — От этого искажение ци. — А… Ох, — Вэй Усянь зажмурился, мотнул головой так, что собственные волосы хлестнули его по щекам. — Да, Цзян Чэн? Так и есть? Да… наверно, если б я поссорился с Лань Чжанем, у меня бы тоже… — он закусил губу, не до крови, но сильно. — Это ужасно. Правда. Не хочу представлять. Цзян Чэн тоже не хотел представлять. Эхо «Омовения» еще текло по телу, не давая искажению буйствовать, но даже так картины, встававшие перед глазами, били больнее дисциплинарного кнута. Книга. По-ученически четкие иероглифы. Чиле с мертвенной улыбкой и алым блеском в глазах. «Владыка Вэнь». Плеснулась было надежда: может, все же шутка? Опасная, злая, чудовищная… да какая шутка, это целая атака, подлость, сравнимая с убийством Не Минцзюэ… Разум ответил: «Нет». Если бы Чиле, увидев книгу, не поняла, что это. Если бы спросила, отчего супруг странно смотрит. Если бы… что угодно, но не это лицо мертвеца, не этот кровавый отсвет во взгляде. Тайник был запечатан на крови не рода Цзян, а рода Ин. Вот и все. Вспомни Цзян Чэн хоть на миг, что А-Кэ сын не только своего отца, но и своей матери… Он ни за что не стал бы лезть под эту печать. Что бы ни прятала супруга от чужих взоров, она имела на это право, и чужие письма впрямь неприлично читать, а он… Кошачья шкурка. Вот что он нашел в тайнике — шкуру оборотня. Точно как в сказке: слишком любопытный муж нашел и сжег кошачью шкурку… а вместе с ней и свое счастье. — Теперь ты смеешься… Цзян Чэн, во имя всех богов, что случилось? Вэй Усянь гладил его ладонь пальцами и смотрел больным беспомощным взглядом, таким непривычным… Вэй Усянь, который всегда знал, что делать. А если не знал, то придумывал. Вот с чем у него всегда было лучше, чем у Цзян Чэна, чем у кого угодно на свете, так это с придумками. С обращением невозможного в возможное. Если ему рассказать… сумеет ли он исправить и это тоже? Цзян Чэн открыл было рот… и закрыл. Он не мог. Он просто не мог произнести вслух, да даже в мыслях не смел назвать беду ее именем. Как будто это сделало бы ее окончательно и бесповоротно реальной. Как будто она уже такой не была. — Цзян Чэн… Ты велел мне не молчать, если вляпался, помнишь? Пожалуйста… прошу тебя, не молчи сам! — Вэй Ин. Не спрашивай. Лань Ванцзи хмурился, и ему это не шло — делало безупречное лицо каким-то мятым. — Почему? — Мысли о причине искажения усиливают искажение. Вэй Усянь ахнул и зажал себе рот рукой. Всего на миг, правда. — Не буду, не буду! Молчу. Но… а что же делать, Лань Чжань? Мы же… мы не можем забрать Цзян Чэна в Гусу, верно? А в Пристань он не хочет… а «Омовение» не помогает. И нельзя же просто так сидеть тут в лесу и ждать, пока само пройдет. Искажение ци вообще проходит само? — Если устранить причину. Или преодолеть. Цзян Чэн попытался сесть. Вэй Усянь немедленно подставил руки, потом просто подпер его собой. — Ты тяжелый, Цзян Чэн. — Это ты… слишком легкий. Сидя оказалось почему-то проще. Словно проклятые угольки ушли глубже под воду. — Мне… нужно вернуться в Пристань. — Дышать приходилось мелко и часто, но хотя бы получалось. — Госпожа Цзян в трауре. Умер ее отец. Она не может… исполнять обязанности… хозяйки ордена. Подумалось внезапно: а если «Владыка Вэнь» — это, например, Вэнь Мао? Там же не сказано. Когда вообще написано это послание? Какую «местную жизнь» имела в виду Чиле, Юньмэн или Хэшань? Откуда она, в конце концов, взяла нужное заклятье? — Вэй Усянь. — Цзян Чэн? И снова, уже открыв рот, Цзян Чэн его захлопнул. Задай он вопрос про заклятие, и моментально станет ясно, в чем состоит его беда. А он совсем не был готов… — Да что ты… А ты не проклят, Цзян Чэн? Тебе что-то запрещает говорить? Если так, я… Цзян Чэн скривился, качнул головой. Ничто ему не мешало, кроме собственного сердца. Кроме отчаянного желания закрыть глаза, открыть — и чтобы все стало как прежде. — Но что же тогда… — Вэй Ин, так бывает. Не трогай. — А? Они уставились на Лань Ванцзи оба. Тот чуть повел плечами, задумчиво — без надобности — тронул струну гуциня, и она отозвалась тихим нежным вздохом. — Когда тебя не стало, я не мог произнести этого вслух. Знал, что это правда. Но сказать «Вэй Ин мертв» — не мог. Так и не сказал ни разу, пока… ждал. Цзян Чэн ощутил всем телом, как Вэй Усянь потянулся к Лань Ванцзи. Потянулся и замер, вспомнив, что поддерживает другого. Сейчас, пожалуй, Цзян Чэн узнал о Лань Ванцзи больше, чем за годы знакомства. Что ж… получить помощь с этой стороны уже и зазорно-то не казалось. И даже признание, что нуждаешься в помощи, не падало холодным камнем в корзину других таких же «Не справляешься! Слабак! Бездарность!» Кто бы тут справился. Вон даже Ханьгуан-цзюнь… — Мне нужно домой. Сам он подняться не смог, и с помощью Вэй Усяня не смог. Ноги не держали, даже хуже, чем когда он только очнулся после битвы с ханьба. Лань Ванцзи убрал гуцинь и взял Цзян Чэна на руки. Вот так вот, легко и просто. Первым желанием было — отшатнуться, но даже в этом тело отказало. — Искажение ци повреждает меридианы. А Цзян Ваньинь вдобавок недавно пережил тяжелое отравление инь. В ранах и болезни нет ничего постыдного. — Перестань читать мои мысли, — прошипел Цзян Чэн, отворачиваясь — как мог. Запах сандала щекотал ноздри. — Цзян Ваньинь чересчур громко думает. Лань Ванцзи успел ступить на меч, прежде чем Цзян Чэн понял, что это была шутка. — Лучше подумать, как объяснить вот это в Пристани, — подсказал летевший рядом Вэй Усянь. — Мы не в Цинхэ, чтобы запросто брякнуть, что главу ордена настигло искажение ци. — Новая техника полета? — предложил Лань Ванцзи. — Если кто-то еще видел, как глава ордена совершал пируэты в воздухе. — И что, я… не справился с Саньду? Просто отлично… — Не «не справился». «Не договорились». Такого не делает никто. Вероятно, мечи против. Хотя если сражаться в воздухе, это могло бы быть полезно. — Лань Чжань, ты сам не пробуй только, а? Ладно? Лань Чжань?! — Мгм. Цзян Чэн вовсе не был уверен, что это можно расценивать как обещание, но Вэй Усянь притих. Резиденция, и так несколько придавленная трауром госпожи Цзян, при виде главы на руках у Лань Ванцзи сначала замерла, казалось, вся целиком, а затем превратилась в разворошенный муравейник. Цзян Чэн первыми же словами запретил беспокоить супругу, даже просто шумом, поэтому толчея и суета вместо криков и топота сопровождались шепотом и шиканьем, и при взгляде на это хотелось смеяться, вот только не получалось — не хватало воздуха. Лекари нашли у Цзян Чэна незначительное искажение ци, приписали это работе с рискованными техниками вскоре после отравления инь, со всем почтением выбранили за безрассудство и оставили в покое — полном покое, и пусть глава не вздумает даже пытаться вставать! Вэй Усяня, ни в какую не желавшего отходить от постели Цзян Чэна, уволок с собой Лань Ванцзи. Сказал только: — Мы будем рядом. От его заботы хотелось ругаться и швыряться вещами, и в то же самое время какая-то часть сознания успокаивалась: на Ханьгуан-цзюня можно было положиться, и он в самом деле мог и хотел помочь. Угольки под слоем воды все тлели. Когда лекари, друзья и слуги наконец-то покинули комнату, оставив по себе благословенную тишину, Цзян Чэн перевел дыхание и нащупал в рукаве злосчастную книгу. Их «кошачью шкурку». Два «Омовения» и пригоршня пилюль вместе сработали как удар мешком песка по затылку: все чувства притупились, мир потускнел, но сознание оставалось если и не полностью ясным, то по меньшей мере отчасти. Цзян Чэн понадеялся, что это сдержит или хоть отсрочит новый приступ. Но он должен был понять, должен был знать, что творится! Он открыл книгу на первой странице. Очень ровными, очень старательными иероглифами там было выведено: «Мама ушла». Затем кисть явно дрогнула, и следующий столбец пошел косо. «Мамы больше нет». Бумага покоробилась, как от влаги, но тушь не расплылась. Других надписей на этой странице не было. А дальше начался дневник. Повседневные записки десятилетней девочки, чья мать повесилась из-за злословия соседей. Дочери главы маленького горного клана заклинателей. Цзян Чэн будто подглядывал в окно за жизнью этой девочки. Ему было неловко и стыдно, но оторваться он не мог. Траур. Занятия. Лу Минхао, наперсница матери, которая утроила усилия, обучая девочку боевому искусству. Отец, пытавшийся задушить горе трудами. Если смотреть глазами девочки, выходило, что это именно смерть жены подрубила могучее дерево здоровья господина Ин… Взросление. Имена врагов, тех, кто довел мать до петли. Детские клятвы отомстить, закапанные слезами. Первые месячные очищения. Гибель Минхао. Книги. Книги, книги, книги, бесконечное множество книг. Девочка перечисляла, что прочла, иногда с пометками о содержании, — Цзян Чэн не знал большей части названий, а кое-какие знал и все больше убеждался, что Не Хуайсан был прав: покойная госпожа Ин была из старшей семьи Вэнь, раз ей досталась в приданое такая библиотека. И все больше рассуждений о политике. Девочка не помнила Низвержения и первых лет после него, и тем интереснее было следить за тем, как она впитывала и укладывала в голове факты, сплетни, слухи — все, что доносилось до резиденции у горного озера в Хэшани, на самом краю света. И по правде сказать, если смотреть из Хэшани глазами взрослеющей девочки, так неприглядно выглядела мелкая грызня орденов и все те события, на которые сам Цзян Чэн предпочитал не обращать внимания: истребление якобы убийц Цзинь Жусуна, ползучий захват земель под наблюдательные башни, постепенное подчинение мелких кланов великим орденам — в основном ордену Цзинь, но отличились все, кроме разве что Гусу Лань… А девочка помнила рассказы матери и наставницы, а девочка читала книги, привезенные из Безночного Города, когда тот стоял еще в величии и славе… У Цзян Чэна порой волосы вставали дыбом, когда в дневнике начинались восхваления ордена Вэнь, который не позволял себе этой мелочности и грязи. Как же не позволял?! — хотелось крикнуть. Да мы все только слабые подражатели, вот уж в чем Вэнь Жохань и правда не знал равных, так это в умении подгрести то, что плохо лежит… Он захлопнул книгу, когда от слабости начали дрожать руки. Нужно было передохнуть. В резиденции висела плотная тишина, а вот из окна доносилась музыка: тихая, нежная, исполненная чувства. Гуцинь. Никто из местных не умел играть столь искусно, и значит, это Лань Ванцзи, устроившись, как обещал, где-то неподалеку, беседовал с миром посредством музыки. Если крикнуть — услышит. Даже стон услышит, наверное. Подумать только, Лань Ванцзи — в Пристани Лотоса как у себя дома. Сколько лет они были как кошка с собакой, и как же, когда все переменилось? Это Вэй Усянь виноват. Как всегда. Но в том, что и Вэй Усянь вернулся домой… домой, да! — в этом заслуга Чиле… Угольки напомнили о себе. Цзян Чэн снова открыл дневник. Первая ночная охота. Восторг: уроки были не напрасны, девочка могла постоять за себя и защитить других. Первый тяжелый приступ у отца — и девочка берет на себя правление, сначала домом. Проходит полгода — и вот она уже молодая госпожа клана. И опять охоты, а вот и нежить в медном руднике, с которой заклинатели клана Ин не справляются… И — злословие. «Молодая госпожа вся в мать». «Дурная кровь принесет беду». Это уважаемые люди, некоторые — кровные родичи… У них есть неплохой шанс занять место главы Ин. Потом, конечно, когда старый глава покинет этот мир. Молодой госпоже четырнадцать лет, она нехороша собой, средней руки заклинательница, у нее великолепное образование — такого деве и в Гусу не дадут. Она полна презрения к политическим дрязгам, ненависти — к изрыгателям скверны, она хотела бы заставить всех людей жить праведно, а тех, кто не сумеет — швырнуть в очистительный огонь. У нее нет для этого ни единой возможности. Но есть книги. Она ищет… и находит. Эта возможность будет стоить дорого, за нее платят жизнью и правом на перерождение, но если такова цена за то, чтобы сделать мир лучше, что ж! Девочка готова заплатить. Спустя луну после пятнадцатилетия девочка проводит ритуал. Кто, как не последний Владыка Вэнь, могущественнейший из праведных заклинателей, никогда никем не побежденный в бою, глава величайшего на свете ордена, сумеет наилучшим образом исполнить ее чаяния! В дневнике есть еще одна просьба, обращенная к Вэнь Жоханю. Не желание — только просьба. Чтобы отец не узнал. Он любил свою дочь, и она любила его и не хотела причинить ему боль. И все на том. «Пусть моя плоть послужит Владыке хорошо. Ин Чиле». Книгу Цзян Чэн спрятал в мешочек-цянькунь. Нужно было бы запечатать ее в тайник, но для этого требовалось встать, призвать ци, а сил не было ни на одно, ни на другое. Некая оглушенность не оставляла его, и это было хорошо, потому что иначе он, наверное, сошел бы с ума, пытаясь вместить в голову это простое, но совершенно несусветное «моя жена — Вэнь Жохань». Безупречно воспитанная, чуть старомодная, мудрая, грозная, нежная, отважная, всезнающая госпожа Цзян — на самом деле Владыка Вэнь, двадцать лет как покойный. Как? Как. Это. Может. Быть. Однажды, еще во время обучения в Гусу, Цзян Чэн видел, как наставник Лань играет с кем-то из старейшин в многомерные сянци — только не сянци, а похожую игру с родины Будды. Игровое поле походило на прозрачный дом со множеством этажей и комнат, и фигуры двигались, повинуясь воле заклинателей, во всех трех направлениях, да еще и переворачивались при этом. Было ужасно интересно, но не прошло и палочки времени, как Цзян Чэна замутило, словно на большой воде при бортовой качке, а уж понимать, что происходит в игре, он перестал почти сразу. Очень похоже было и сейчас: он пытался хоть как-то совместить в уме привычный образ жены и то — немногое, по правде сказать, — что знал и помнил о Вэнь Жохане, а внутренности сжимались, и к горлу подкатывал ком, ничего не имеющий общего с искажением ци. От попыток обдумывать это вполне недвусмысленно тошнило. Потом Цзян Чэн уснул, и снились ему то битва с ханьба, то состязание лучников в Безночном, то Чиле в просвеченных солнцем одеждах, то пожар Пристани. Под конец вернулся тот сон, где мертвые Вэни гнали его из Безночного, только барабаны теперь молчали. Он хотел было спросить у Вэнь Жоханя — лицо его во сне по-прежнему не различалось, — что же, гуй всех задери, происходит, но проснулся. *** Подействовали ли пилюли или «Омовение», которое Лань Ванцзи играл еще трижды, но на третье утро Цзян Чэна уже не скручивало приступом при любой мысли о Чиле, да и сил поприбавилось довольно, чтобы он мог встать. Госпожа Цзян, как ему доложили, пребывала в своих покоях безотлучно, отослав служанок и попросив приносить ей пустой рис и воду. Ее — нехорошо так думать, но столь вовремя случившийся — траур давал Цзян Чэну отсрочку: никому не казалось подозрительным, что муж не навещает жену, пока она скорбит по отцу. Однако когда время траура истечет, разлад в семье Цзян мгновенно станет очевиден, а это та слабость, которую Цзян Чэн не осмелился бы показать миру. В конце концов, госпожа Цзян была полновластной хозяйкой Пристани (неудивительно, шепнул внутренний голос ядовито, с ее — его! — опытом!), и открытая ссора супругов нанесла бы сильнейший удар по благоденствию ордена. Кроме того, Цзян Чэн достаточно хорошо знал своих людей: половина резиденции, не зная, в чем дело, ринется их мирить. И вот этого кто-нибудь точно не переживет. Нужно было что-то делать. Еще и потому, что вокруг крутился Вэй Усянь. Его первая растерянность прошла, и теперь он явно собирался как-нибудь спасать положение. Зная Вэй Усяня, его благие намерения вполне могли привести к катастрофе еще похуже той, которая была у Цзян Чэна на руках сейчас. Но вообще-то Цзян Чэн Вэй Усяня понимал. Когда совсем рядом с тобой с грохотом рушится семейное счастье близкого человека, сам едва не подыхаешь от желания помочь — чаще всего бесплодного. Цзян Чэн прошел через это, когда погиб Цзинь Цзысюань: он только и мог, что быть рядом с Яньли, когда она позволяла, и на стенку лез от невозможности сделать хоть что-нибудь. И это при том, что Цзысюаня он недолюбливал, хоть и смирился с выбором сестры. Вэй Усянь же открыто восхищался Чиле, страдал от ее неприязни и радовался, когда эта неприязнь сошла на нет… Внутри снова шевельнулся огненный сгусток, но Цзян Чэн привычно уже вдохнул-выдохнул и перестал обращать на боль внимание. Еще бы Чиле не испытывать неприязни к Вэй Усяню! Да как она вообще согласилась допустить его в Пристань! Но… она ведь не просто согласилась. Она сама уговаривала Цзян Чэна, тянула и подталкивала, сделала все, чтобы они с Вэй Усянем примирились. Почему? Почему вообще… как возможно, чтобы грозный Владыка Вэнь превратился в идеальную супругу, и не чью-нибудь, а одного из злейших врагов, убийцы собственного сына? На этом месте Цзян Чэн прислонился плечом к стене, пережидая головокружение. Когда он, давясь слезами, рассказывал Чиле, как все было у них с Вэй Усянем и почему все так сложно, — он рассказал и то, чем отнюдь не гордился и не хвастался, когда схлынула, утоленная, жажда жестокой мести: как они с Вэй Усянем убивали Вэнь Чао. Не в подробностях рассказал, но… Вэнь Жохань должен был удавить его на месте. И мог. У него десять тысяч возможностей было прикончить Цзян Чэна, оборвать род Цзян, сделаться повелителем — повелительницей, ладно! — Юньмэн Цзян и затем отомстить всем, кого он мог считать виновными в падении Цишань Вэнь. Да хоть перетравить на празднике весь цвет четырех кланов! Так почему же, проклятье, он не сделал этого?! Привкус крови снова возник во рту, и Цзян Чэн поспешил успокоить дыхание. А если он все-таки ошибался? В чем-нибудь? Невероятно, но, быть может, найденный дневник следовало трактовать как-то иначе? Чувствовать себя дураком Цзян Чэн очень не любил, но если дело было лишь в том, что он чего-то не разглядел у себя под носом, разучился читать, не понял шифра… да пусть он будет дураком тысячу раз, лишь бы все то, что он себе надумал, оказалось бы неправдой! Надежда была столь яркой, что Цзян Чэн не выдержал: торопливо накинул верхний халат и почти украдкой — не нужно никому видеть, как главу ордена шатает от слабости — проскользнул по коридорам к покоям жены. Если только он ошибся… он был готов всю оставшуюся жизнь вымаливать прощение за то, что усомнился в супруге. Дверь не была заперта, передняя комната пустовала. Цзян Чэн прошел дальше — от ходьбы и от переживаний сердце колотилось где-то в горле, несмотря на все усилия лекарей и на пару цзиней проглоченных пилюль, перед глазами немного туманилось, но все это были пустяки, если только… Чиле стояла у окна, одетая в рубище из некрашеной ткани, из одного куска — самый строгий траур; Цзян Чэн не носил по родителям такого: не мог себе позволить ни в войну, ни после; братья Лань тоже по отцу не носили, не до того было… Обрезать волосы в знак скорби Чиле не стала, и они рассыпались по спине, ничем не прихваченные, едва тронутые гребнем. Цзян Чэн задел плечом дверь, шатнувшись от слабости, и жена рывком обернулась. Она еще сильнее осунулась за эти три дня, вокруг глаз легли тени, побледнели губы… Горькая нежность полоснула по сердцу острыми когтями. Это же его А-Ле, самая чудесная женщина на свете, мать его сына, друг, любимая, боевой товарищ… — Скажи, что я ошибся, — попросил он. Голос не слушался, пропадал. — Мне показалось, приснилось, я просто ослабел рассудком… Они тихо вздохнула и едва заметно покачала головой. — Я могу тебя убедить сейчас, но потом ты сойдешь с ума в попытках примирить знание с верой. Не стоит. — Я уже. Схожу, — выплюнул он. На языке снова чувствовалась кровь, хотя жара идущего вразнос ядра не ощущалось. Не зря Лань Ванцзи старался. Мельком и не к месту подумал: если и нужно было доказательство, что чужое золотое ядро прижилось полностью, стало своим, то вот это доказательство — от горя оно разрывается, как родное… — Мне жаль, — она склонила голову. — Так не должно было случиться. И не случилось бы, если б один любопытный придурок вспомнил, что у его сына есть мать, — кольнуло в висках. — Почему? — с трудом выговорил Цзян Чэн. Комната перед глазами покачивалась, фигуру Чиле объял странный радужный ореол. — Почему ты… зачем… Слишком много «почему» — и он все еще не мог вообразить, видя Чиле воочию, что в ней живет огненный дух последнего главы Вэнь. Не мог, но должен был. Надежда опадала хлопьями жирного пепла. Как от пожара Пристани давным-давно. Тепло растекалось по телу, и он не сразу понял, что полулежит на полу в объятиях жены. Ее руки лежали у него на груди, и пальцы окутаны были слабым золотым светом. — Я не смогу направлять твою ци долго, не хватит сил, — ровно сказала Чиле над ухом. — Позвать на помощь? — Нет! Цзян Чэн попытался дышать глубоко и мерно, как предписывали каноны. Вообразил ровное горение золотого ядра; мысль соскочила на другой огонь, на сигнальный фейерверк, на пламя над крышами… — Почему ты не мстишь, — прохрипел он, хватаясь за запястья Чиле, сам не зная — держась или пытаясь оторвать от себя ее руки. — Почему?! — Долг не в этом. Долг? Сознание уцепилось за это слово, как падающий в пропасть — за веревку. Долг. Долг Цзян Чэна перед орденом, сыном, всеми — оставаться в живых и в здравом рассудке. Долг всегда тащил его как на цепи: есть силы, нет их, неважно. Должен — делаешь. Он зажмурился, представил себе ци, золотой поток, кружащий по меридианам. Ровный и сильный. Ровный, гуй дери, ровный, а не вот это непотребство. Без водоворотов и рывков. Давай же, слушайся… — Долг, — повторил он, не открывая глаз. Если не видеть Чиле, можно хоть попытаться вообразить, что он не с ней говорит — а с человеком, призванным из мертвых. — В чем твой долг? Под пальцами дрогнула чужая ладонь. — Ты прочел дневник? — Да, весь. — Тогда ты знаешь: дева Ин потребовала две вещи. Отомстить обидчикам матери. И возродить величие своего ордена. Первое было нетрудно. Второе… — тихий смешок звучал незнакомо: ядовито и грустно разом, — не подразумевало месть ни в каком виде. — А твои желания? Твои собственные? Несколько ударов сердца длилось молчание. — У мертвеца нет желаний. Не должно быть. — Вэй Усянь не согласился бы, — пробормотал Цзян Чэн ошарашенно и услышал в ответ насмешливое фырканье: — Твой Вэй Усянь нарушил все законы Неба и Земли, какие сумел. Почему бы и не этот тоже. Нужно было сесть. А лучше встать. Открыть глаза и взглянуть в лицо чудовищу, поселившемуся в теле девочки из Хэшани. Цзян Чэн не шевелился. — Возродить величие ордена — разве не имелся в виду орден Вэнь? — Наверняка. Но назови дева Ин его по имени, и мне оставалось бы только последовать путем ее матери. Нельзя возродить то, что мертво. А заклятие не понимает иносказаний и недомолвок. Поэтому какой орден подвернулся, тот и свой. — «Подвернулся»! — Цзян Чэна подбросило. — Да как ты… ты… ты все это делал только потому, что орден Цзян тебе — подвернулся?! — Назови любым словом, если хочешь. Чиле сидела на коленях, сложив руки — на запястьях уже налились багрянцем следы от пальцев Цзян Чэна, но лицо было спокойным. Неподвижно спокойным. Равнодушным? Нет, пожалуй, безжизненным. — Я… ты… ты чуть не уничтожил мой орден. Из-за тебя погибли мои родители. И теперь ты… «подвернулся»... да я… Цзыдянь плюнул снопом белых искр и умолк. — Осторожней. В искажение я тебе свалиться не дам, но кольцо рискуешь сжечь. Цзян Чэн закусил губу. Боль немного отрезвляла. — Я разведусь с тобой. Это звучало нелепо. Все звучало нелепо. Все это было каким-то горячечным бредом. — Ты не можешь. — Чиле вздохнула — чуточку устало. — Развестись с женщиной, родившей тебе сына… даже Гуаншань на это в свое время не пошел. Убить проще. — Нет. Он сначала сказал это — не думая, только вообразив на миг Чиле мертвой, — и только после споткнулся о то, что она сказала. — Почему Цзинь Гуаншань… — Всеобщее презрение. Разрыв с семьей супруги — еще ладно, но на него начали бы показывать пальцем совершенно все, начиная с Гусу Лань. Заклинатели не слишком ревностно блюдут законы империи, но в некоторых вещах мы поупорнее столицы. Для такого развода тебе придется обвинить меня в чем-то поистине ужасающем. — Ее улыбка стала вдруг насмешливой и острой. — После того, как ты много лет гонялся за адептами темного пути, видя в них Вэй Усяня… скажешь людям правду — и они решат, что ты всерьез помешался. Цзян Чэн медленно кивнул. Он и сам-то никак не мог полностью поверить, что говорит с Вэнь Жоханем. Объяви он о таком вслух — да еще после искажения ци! — и можно считать, что с главой Цзян покончено. — Я вправе отослать тебя в родительский дом. Не объясняя никому ничего. И вычеркнуть из списков рода и ордена. Молча. — Да, — согласилась она. — Все удивятся, но никто не посмеет спросить, в чем дело. Разве только глава Не. — Глава Не пусть идет к гулям. Он поднялся, качнувшись, схватился за угол стола. Точно, так он и поступит. Завтра же отправит жену в Хэшань и никогда, никогда больше не вспомнит о ней. А-Кэ еще мал, он поскучает несколько месяцев и перестанет… Все казалось полупрозрачным, ненастоящим. Дурным сном, в котором он спокойно обсуждает с супругой, как ему безопаснее удалить ее с глаз долой. Все-таки это пилюли виноваты, сделавшие мир тусклым, тихим и очень спокойным. Так легче. Он справится. Что-то капало, тихо отсчитывая мгновения. Не звонко, как вода, — глуховато, как масло или… Он обернулся. Чиле так и сидела на полу, с прямой спиной, неподвижная. С руки ее на пол капала кровь, все быстрее и быстрее. На губах застыла легкая отстраненная улыбка. Цзян Чэн шагнул к ней, опустился на колени, взял за руку — хотя уже понял, что сейчас увидит. Тот из двух шрамов — от заклятья, и как можно было хоть на миг поверить, что от когтей твари! — который был свежее, снова превратился в глубокий ровный порез. — Почему так? Чиле чуть заметно пожала плечами. — Ты утвердился в намерении исторгнуть меня из ордена. Нет ордена — нет величия, нет выполненного условия. — Надень наруч. — Не хочу. — Невыполненное условие тебя убьет. Она отняла руку. — Второго шанса не будет, так что оно убьет меня в любом случае. Незачем тянуть. — Но это смерть без права на перерождение! Чиле заглянула ему в глаза. Усмехнулась. — Хочешь, напишу какое-нибудь покаянное письмо? В измене сознаюсь, например. В груди все-таки начал разгораться уснувший было костер. — Почему ты это делаешь?! Почему даже смерть пытаешься обратить мне на пользу? Ты — мы же кровные враги, зачем… — Иди отдохни, — перебила она. — Ты вообще не должен был вставать. — Ответь мне! Чиле резко вздохнула. — Потому что если ты сейчас убьешься, все утратит смысл. То, что уже сделано мной, сама жертва бедной девы Ин — все окажется напрасно. Я не люблю тратить силы зря. Теперь уходи. Успеешь еще задать вопросы. Это… — она покосилась на порез, — не будет слишком быстро. Цзян Чэн заставил себя встать. Не смотреть на Чиле. Не слушать тихий стук капель. Он обернулся от двери. — Не умирай, — тяжело сглотнул. — Я… у меня много вопросов. В этот миг он знал твердо: ни развода, ни изгнания из ордена не будет. Лишь бы заклятье услышало, что он передумал. До своих комнат удалось добраться незамеченным: по резиденции сновало нынче совсем мало народу, и никого не встретить вовсе не было чудом; но у самых дверей шатающегося Цзян Чэна поддержали уверенные руки. — Ну и куда носило главу Цзян, а? Тебе сказано — лежи… Ты к ней ходил, да? Помирились? В голосе Вэй Усяня звенела такая уверенная надежда, что стало больно. «Помирились»? Этого никогда не случится. — Моя жена — не та, кем я ее считал. Кем все ее считали. Цзян Чэн произнес это, когда они уже были в спальне, и Вэй Усянь помогал ему опуститься на постель. — В каком смысле — не та?.. «Скажешь людям правду — и они решат, что ты всерьез помешался». Вэй Усянь, сам восставший из мертвых, может, и поверил бы… но у Цзян Чэна все равно не поворачивался язык. «Моя жена — Вэнь Жохань». Это было правдой, но никак не могло стать реальностью. Можно было дать Вэй Усяню дневник Ин Чиле. Но и этого не хотелось делать. Да и вообще: узнает Усянь — узнает и Лань Ванцзи, и хотя тот вряд ли расскажет кому-то еще… четверо — многовато для одной тайны. — У тебя лицо, как будто ты в страшной сказке и никак не выберешься. Госпожа Цзян что, не человек вообще? Я не знаю, хулицзин она, что ли?! Цзян Чэн крупно вздрогнул. Кошачья шкурка… кошачья… необязательно. Могла бы быть и лисья: вот уж про кого легенд ходило… Нет, не хулицзин, куда более страшный оборотень таился в облике Чиле, но ведь необязательно звать его по имени! А смысл тот самый. — Я что, угадал?.. — лицо у Вэй Усяня стало до крайности растерянное и оттого глуповатое. — Нет, правда? Хулицзин? — Не угадал. Другая тварь. Хуже. Не хочу… обсуждать. Вэй Усянь укрыл его одеялом, по-простецки плюхнулся на край кровати, почесал в затылке. — Это, конечно… сложно. М-м, Цзян Чэн, ты извини, а женился-то ты на человеке еще или уже на твари? — На твари, — даже зубы заныли, так он стиснул челюсти. — Ух, это хорошо. — Сдурел?! — от неожиданности Цзян Чэн приподнялся и тут же упал обратно: подломились локти. — Лежи, лежи, ты чего! Конечно, хорошо. Это же выходит, что не жену твою тварь съела и косточки под кустом прикопала, а прямо с самого начала она и была, так ведь? — Вэй Усянь довольно ухмыльнулся. — Везде же сказано, что из оборотней самые примерные и верные супруги выходят. Пока их секрет не раскроешь… о. — Вот именно. — Эх. Обидно. Но ведь, Цзян Чэн, если она никуда не удрала, не растворилась в воздухе и не отгрызла тебе голову, значит, она и правда верная супруга? Ну, умолчала о том, что тварь, что ж теперь… или совсем ужасное страшилище? — Нет… — от убийственной логики Вэй Усяня хотелось то ли смеяться, то ли рыдать. — И она так совершенствовалась, что может заклинать. И сына тебе родила. Разве плохо? Между прочим, по всем сказкам выходит, что дети от таких жен самые одаренные. Это тебе вообще повезло, можно сказать. — Я тебя прибью сейчас! — За что? Я ж тебя утешаю. У тебя замечательная супруга, — тут дурашливое выражение лица уступило место осторожной серьезности, — а что она чудовище к тому же… видишь ли, я вот и сам чудовище еще то, просто стараюсь об этом лишний раз не напоминать. И не вспоминать тоже. Но вот он я тут, и ты меня вроде не гонишь, хотя знаешь отлично, с чем имеешь дело. Может, ты и жену тоже сможешь… — Простить? — А чего ее прощать, она виновата, что ли, что не тем родилась? Но… не знаю… помиловать? — Вэй Усянь, иди-ка ты… к мужу. — Ты улыбаешься, значит, у меня получилось! — Вэй Усянь вскочил и легко увернулся от пинка. — Пойду. К мужу. И к лекарям загляну, доложу, что ты брыкаешься. — Вон отсюда! — Ушел, ушел! И он в самом деле ушел, оставив Цзян Чэна размышлять о невероятном. Он ведь и правда с самого начала был женат именно на этом… чудовище. Чиле было пятнадцать, когда она пожертвовала свое тело Владыке Вэнь, чтобы он отомстил за ее мать и… в дневнике было написано о возрождении величия ордена, но Цзян Чэн понимал: это неверное выражение. Заклинание требовало усилий, было изрядно кровавым, и наверняка пожелание следовало уместить в небольшое количество слов — просто потому, что длинную фразу можно было уже не суметь произнести до конца. Юная Чиле знала о владычестве Вэней по книгам и рассказам матери и наставницы — наверняка полным радужных воспоминаний и горьких сожалений о падении ордена. Судя по записям, те времена казались ей истинным золотым веком, и именно его она желала восстановить. Но Вэнь Жохань, вырванный из посмертия, никак не мог бы исполнить именно это — невысказанное — пожелание. А исполнял ровно то, что было произнесено. На память Цзян Чэн не жаловался: покойный тесть говорил, что после той охоты, где Чиле была ранена неведомой тварью, она несколько месяцев была не в себе. Что ж. Вэй Усянь, помнится, благодарил Мо Сюаньюя за то, что тот не оказался коротышкой, толстяком или вообще женщиной. Спятил бы, говорил Вэй Усянь. Тело ему досталось нетренированное, но он-то ведь долгие годы обходился вообще без золотого ядра — тут будешь, пожалуй, рад и самой малости. И то еще, говорил, неудобно жить, как в одежде не по мерке. А Вэнь Жохань погиб в расцвете сил, будучи величайшим из праведных заклинателей, вдобавок высоким и крепким мужчиной, сколь Цзян Чэн его помнил по единственному мимолетному явлению. Опомниться после этого девчонкой очень средних способностей… Узнать, что твоего ордена и клана больше нет. Совсем нет, никого не осталось в живых. А если не выполнишь желаний юной озлобленной мечтательницы — погибнешь конечной смертью! Станешь тут… не в себе. Еще удивительно, что оправился. Цзян Чэн уставился в потолок. По темному дереву бежали небольшие трещинки, сплетаясь в таинственные узоры. В детстве он любил представлять, что это карты далеких земель, троп и проток, по которым можно путешествовать. Сейчас трещины показывали ему совсем иные фигуры: Сюаньу-Губительницу, безмятежный лик Гуаньинь, пухлого младенца… Выйти замуж, когда подвернулась возможность войти в великий орден, — это понятно. Но родить ребенка… Только совсем слабая или необученная заклинательница допустит зачатие без своего на то желания. Чиле не была так уж слаба. И понесла лишь тогда, когда сама решила. Добровольно. Как нужно было Вэнь Жоханю вывихнуть и завязать узлом собственный рассудок, чтобы согласиться вынашивать и рожать? Или ему, в прежней жизни отцу двоих сыновей, это как раз далось проще, чем Цзян Чэн мог вообразить? А как вообще ему живется в женском теле? Судя по Вэй Усяню, это должна быть ежеминутная пытка… Или по Вэй Усяню судить вовсе не надо? Вопросы впору было начинать записывать. А впрочем, все это был один и тот же вопрос. «Почему ты все эти годы, с первого и до последнего мига, оставался на моей стороне? Почему вылепил из себя сказочный образ безупречной подруги и следуешь ему даже теперь? Почему не просто не мстишь, но еще и помогаешь тем, кто уничтожал твоих сокланников? Почему?!» Ответа не было. Цзян Чэн очень хотел его получить.