Простить нельзя помиловать

— Лань Чжаню нужно завтра уехать в Гусу, — беспокойство Вэй Усяня так и висело в воздухе. — Я останусь, конечно, но я ничего такого не смогу сыграть, если что… — Неужели супруг не поделился с тобой клановыми секретами? — вроде и не собирался ехидничать, само сорвалось. Усянь, к счастью, и не подумал обижаться. — А чего делиться? Я слышал «Омовение» шесть раз и уж точно не ошибся бы. Но мне не хватит сил. Да к тому же если играть на Чэньцин… — Не надо, сделай одолжение! — Вот именно. А Лань Чжань уезжает. А тут больше никто это играть не умеет. Цзян Чэн выдохнул, потер переносицу костяшками пальцев. — Если вдруг ты не заметил, в Пристани есть лекари. Достаточно знающие, чтобы вылечить отравление инь, например. Уж и с искажением ци справятся как-нибудь. Вэй Усянь замялся, коротко глянул на дверь, будто опасался подслушивания. — Они справятся, если причина искажения куда-то денется. От брошенной ложки он увернулся не без изящества. — Скажи, что я неправ? — Чего ты от меня хочешь?! Чтобы я вдохнул-выдохнул и просто смирился с тем, что у меня жена… — голос понизить Цзян Чэн все-таки успел. Вот уж о чем на всю резиденцию орать не стоило. — Что у меня жена яогуай?! Смачно хрустнуло яблоко — Вэй Усянь выхватил его из рукава, как иные выхватывают боевой талисман, и отгрыз разом половину. — Если удариться в теорию, я вообще тоже яогуай, — прогундел он, жуя. — Положим, со мной ты смирялся долго и… ой! не до конца, ага, я знаю, не надо изголовьем, оно твердое. Но то я. А госпожа Цзян тебе разве что плохое сделала? Цзян Чэн чуть не выронил изголовье, которым замахивался. — Придурок, ты чем слушал? Это даже не хулицзин, это… Да я посчитать не смогу, сколько она народу прикончила до того, как стать госпожой Цзян! — Угу. Но. Знаешь. Даже не беря меня… ты ж ведь тоже не считал, сколько ты?.. — В войну? Но то война… «Хрум-хрум», — прозвучало в ответ. — Ты можешь не жрать, когда разговариваешь?! — Больше нету, — Вэй Усянь напоказ вытер ладонь о штаны. Яблоко он съел вместе с косточками. — Война — она, конечно, война. И ты, конечно, совершенно прав. Я не спорю. Цзян Чэн тоже не спорил — нечем было. Потому что если говорить о любом обычном яогуай, то убивать — способ жизни таких тварей. А если о Вэнь Жохане, то и для него это была война. И он даже собственноручно-то никого… На этом месте Цзян Чэн мысленно запнулся. Он ненавидел вэньских псов — всех, без различия пола, возраста, причастности к его бедам. Он ненавидел главу Вэнь, потому что тот был сердцем своего ордена. Но собственно Вэнь Жоханя Цзян Чэн толком даже не видел никогда, и потому его ненависть не находила опоры, расплывалась и клубилась бесформенным облаком. Он ненавидел не человека — имя. О человеке с этим именем он ничего не знал. Вэй Усянь заметил, что Цзян Чэн задумался: ухмыльнулся словно бы понимающе и бочком отступил к двери. — Скажи Лань Ванцзи, что я благодарен, — бросил Цзян Чэн ему вслед. Дождался, когда шорох шагов затихнет в коридоре, и поднялся с постели. Прежде чем он все же добрался до покоев госпожи Цзян, минуло полдня и два кувшина вина. Цзян Чэн сознавал, что пьет, как новобранец перед вторым своим боем, для храбрости; но меру свою знал и ясности рассудка не утратил. По крайней мере, ему так казалось. Чиле его не ждала. Вообще никого не ждала и не ожидала; был еще не поздний вечер, но она переодевалась ко сну; обернулась на звук шагов, полуодетая, с огромными черными глазами при свете свечи… Может, виновато было вино. Или искажение ци. Или свеча в темноте. Или тонкий запах благовоний. Мягкий блик на коже, удивленный вздох, что угодно… Цзян Чэн не знал, как получилось, что в один миг он стоял на пороге, а в следующий — покрывал поцелуями и укусами шею, плечи, грудь жены, шарил ладонями по ее телу и шептал, задыхаясь: «Только молчи, пожалуйста, молчи, не говори ничего...« Она послушалась; после первого мгновенного напряжения — а могла бы и печатью ударить, пронеслось в голове и пропало бесследно — сама обняла его, прижалась, повела плечами, сбрасывая и так распахнутые одежды. Сама расстегнула на нем пояс, потянула на постель, стонала тихо-тихо, когда он брал ее — грубо, даже жестоко, никогда не позволил бы себе такого прежде; но она все равно отвечала, тянулась навстречу, цеплялась за плечи и вплетала пальцы в волосы… И ничего не говорила. После он некоторое время просто лежал неподвижно, нежась в живом тепле и чувствуя, как золото ци струится по меридианам ровно, идеально… Обмен энергиями целителен, когда выполнен верно. Цзян Чэн приподнял голову. Даже при свете свечи видно было, как наливаются цветом на нежной коже следы его зубов и пальцев. Он бы не смог посмотреть сейчас Чиле в глаза, но она, на счастье, опустила ресницы. ...Он женат на чудовище. Все эти годы. Но… — Почему ты мне позволяешь? — хотел коснуться губами — не посмел, только притронулся пальцем к темнеющему кровоподтеку под ключицей. — Или это… правда, что когда больно — легче жить в чужом теле? — Вэй Усянь сказал тебе? — с сомнением отозвалась жена. Голос ее звучал сипловато, и Цзян Чэн вспомнил вдруг ее бледность и искусанные губы после родов. Они тогда просили друг друга не утаивать боль. Ради всего… какие бездны лежали под этой просьбой, а он и не замечал! — Он. Неправда? — До некоторой степени правда. Но, думаю, ему просто отдельно нравятся чрезмерно острые ощущения на ложе. Так бывает. О том, что именно те двое делают друг с другом на ложе, Цзян Чэн не то что не хотел задумываться — даже вспоминать лишний раз об этой стороне их… супружества не желал. И о том, что он сейчас в своем роде тоже… Но нет. Чиле была женщиной. И с виду, и телесно, и с точки зрения энергий. Во всем, кроме… памяти? Дух Вэй Усяня потихоньку переделывал новое тело под себя, это было заметно. Но что мог дух Вэнь Жоханя сделать с телом Ин Чиле? Вспомнив прошлый визит, Цзян Чэн вздрогнул, приподнялся, вглядываясь. Рана на руке Чиле закрылась снова, но выглядела плохо: как совсем свежий рубец, готовый разойтись от малейшего напряжения. Он накрыл шрамы ладонью и почувствовал, как она вздрогнула. — Вэй Усянь защищает тебя. — Ты ему рассказал? — Нет. Не… полностью. — Малодушие? Осторожность? Он и сам не знал. — Он подумал, что ты хулицзин, а я… сказал, что другая тварь, но не назвал. — О, вот как, — веселое хмыканье было словно из другой жизни. Из той, где все было в порядке. Где они могли посмеяться даже над серьезной неприятностью. И устранить ее. Вместе. — Ты так войдешь в легенды. Глава ордена женился на яогуай… — А что я должен был ответить?! — Тише. Я не знаю. Возможно, это неплохой вариант на первое время. — И что дальше?! Чиле вздохнула. — Что угодно. С яогуай такое дело… Ты можешь поступить как праведный заклинатель и уничтожить подлую тварь. Ты можешь поступить как добродетельный совершенствующийся и дать твари шанс идти по праведному пути. Или ты можешь никому больше не говорить и надеяться, что у Вэй Усяня не очень длинный язык. — Нет, я не об этом. Это все о том, как это представить миру, а я… мне-то что делать? Наверное, просить совета у жены сейчас было не просто глупо — ужасно глупо, и жестоко, и странно. Но больше не у кого было, а сам Цзян Чэн почти физически чувствовал, как его разрывает пополам при попытке хоть начать обдумывать все это. — Почему ты мне позволяешь?! — повторил он в отчаянии. Обнимая женщину, которую так любил. И одновременно — того, кто был причиной всех его бед. — Почему разрешаешь прикасаться? Теперь-то почему?! — Почему же нет, — ответила Чиле спокойно. — Для меня ничего не изменилось. — Ничего? Но… то, что я теперь знаю… — Это ставит под угрозу мои жизнь и положение. Но ничего не меняет в тех пяти годах, что я живу в Пристани Лотоса. Она легко улыбнулась и осторожно погладила его по щеке. — Любое твое решение… я приму. Каким бы оно ни было. Но выбор за тобой. — Я не понимаю… В ужасе от самого себя Цзян Чэн вжался лицом в ее плечо. — Я не понимаю. Как ты можешь так… почему… — Потому что таков естественный порядок вещей, — шепнула она над ухом. — Жена должна быть на стороне мужа. Иначе просто невозможно. — Но ты!.. — Никто не неволил меня приносить брачные обеты. Это — мой выбор. — Ее ладонь легла ему на затылок, пальцы перебрали волосы, собранные по-домашнему низко. — Ты можешь не спешить. Я буду держать траур — если понадобится, все двадцать пять месяцев. — Никто так не делает. — Да. Но так можно. Свеча догорела и погасла, и в темноте можно было — легко было — вообразить, что все по-прежнему. Что это так и должно быть: лежать в объятиях друг друга, чтобы сердца бились в такт, вдыхать запах волос, ощущать тепло… Цзян Чэн повел рукой по шелковистой коже, запястьем коснулся напрягшегося соска, вздрогнул сам от ее чуть сбившегося вздоха. — Хочешь меня? — спросил едва ли не впервые прямо. — Хочу. Он ведь мог сделать с женой что угодно, — обожгла мысль, пока он скользил пальцами вниз, ласкал ее бедра, трогал нежные лепестки женского цветка, пачкаясь в собственном семени и ее влаге. Мог выпороть, связать, придушить, мучить ее хоть водой, хоть каленым железом, мог превратить каждую ночь ее жизни в пытку и оставаться в своем праве, лишь бы не калечить. Он мог отомстить за всех и каждого, погибшего от рук вэньских псов, за каждого по очереди. Выплескивать ненависть и горе именно на того, кто их породил. Мог. Хотел ли он… — Перевернись. Он убивал на войне, — мысли капали в такт движению бедер, податливое тело вздрагивало под ним, и только их тяжелое дыхание нарушало тишину, — он убивал и после. Он жег вэньские деревни, пытал пленных и не видел в том большой беды, потому что ведь он был прав: кровь взывает ко крови. Когда война закончилась, он убивал темных заклинателей, их расплодилось немало, и их следовало уничтожать точно так же, как тварей, а то и упорнее. Твари-то не виноваты, что жрут людей, они этого не выбирали… «Я тоже яогуай», — сказал Вэй Усянь и был прав. Но он мог выбирать — и вот он в Гусу Лань, в браке с Лань Ванцзи, и ученики этой обители добродетельности величают его учителем, а множество простых людей благодарят их с мужем за спасение от чудовищ. Исправил ли он то, что натворил в прошлом? Нет. Тысячи смертей, причиненных им, остались смертями. Горе, причиненное им, осталось горем. Ничего не починишь, ничего не искупишь. Но… «за это он уже умер, и все долги сочтены», не так ли сказала Чиле вечность назад, когда все еще было хорошо? Вэй Усянь, со своей армией мертвецов уничтоживший Безночный Город. Вэй Усянь, вместе с Цзян Чэном убивший Вэнь Чао. Если такие долги списывает смерть… значит ли это, что и Вэнь Жохань расплатился за все? Сверкающий пик не вознес Цзян Чэна в небеса наслаждения, а будто навалился сверху едва переносимой тяжестью. Он должен был усмирить разум и определиться, что он чувствует. Как тогда с золотым ядром, только теперь к его собственным чувствам прибавилось еще и благо Юньмэн Цзян. Это Вэй Усяня можно было пустить или не пустить в Пристань Лотоса и на этом поставить точку: отношения бывших собратьев по ордену никого, кроме них, не касались. Но госпожа Цзян, любимая всеми, мать наследника… — Тебе нельзя тут ночевать, — напомнила Чиле. — Траур. Она выглядела измученной, и каждый взгляд на нее будто втыкал Цзян Чэну иглы между ребер. Пусть бы смотрелась довольной — ведь он явно не готов был ее убить, пусть бы праздновала победу… Но она просто устала — траур на рисе и воде и изголодавшийся по весенним утехам муж, и от этого было до странности больно. Хмель давно слетел, в ушах тихо звенело — перерасход ян, просто роскошный способ справляться с искажением ци, молодец, глава ордена! — когда он, одетый и причесанный тщательно, чтоб ни у кого и мысли недолжной не возникло, шел по коридору. И, быть может, ведомый этим звоном, он миновал свои комнаты, вышел в сад, прошел по галерее и мостику и остановился у дверей Северного павильона. Там горел свет, хотя по меркам Облачных Глубин уже давно надлежало спать. Если б не этот свет и не смех Вэй Усяня, Цзян Чэн повернул бы, пожалуй, с полпути: еще не хватало скрестись к… к супругам среди ночи. Но в павильоне определенно не спали и вряд ли занимались чем-то… к чему он не желал бы иметь ни малейшего касательства. Он постучал. Смех умолк, послышались шлепающие звуки шагов. У Цзян Чэна сердце чуть не провалилось ниже золотого ядра: если его стук вытащил кого-то из бочки… и этому кому-то хватит бесстыдства открыть в чем есть… нет, тут-то он чего не видел, но как после этого обращаться к Лань Ванцзи! Бесстыдства Вэй Усяню хватило на исподние штаны и наброшенный на плечи халат. Штаны были сухие, а ступни мокрые — видно, сидел на причале, болтая ногами в воде. — Цзян Чэн! — веселое любопытство на его лице мигом сменилось тревогой. — Входи скорей, что-то случилось?! — Нет, ничего, — ответил Цзян Чэн и напоролся на внимательный, тигриный какой-то взгляд Лань Ванцзи, который как раз вышел из-за ширмы — совершенно бесшумно. — Я собирался… Запнулся он, скользнув в сторону взглядом и увидев пятно на деревянном столбе. Старое, выцветшее пятно от туши. Ему было шесть, он занимался в комнатах матери — рисовал или писал, стерлось из памяти. Жужжание осы перед самым носом, попытка отмахнуться, рукав цепляет тушечницу, и та с глухим хрустом ударяется о столб. Осу прогнала одна из служанок, а мама пристально глянула на него, поморщилась и ничего даже не сказала, но Цзян Чэн почему-то запомнил этот момент: пятно туши на столбе, осколки тушечницы на полу и собственную растерянность: а как нужно было поступить, чтобы правильно?.. Как ему поступить, чтобы было правильно — сейчас. — Ханьгуан-цзюнь, — произнес он и не увидел — почувствовал, как тот напрягся. Почему? Ах да. В прошлую беседу они говорили куда свободнее. В обе прошлые беседы. — Я хотел бы посетить Облачные Глубины. Частным образом. Могу ли я составить Ха… тебе компанию завтра? Потому что один он может и не долететь. А сопровождение из своих… перед ними придется держать лицо. Лань Ванцзи моргнул. И кивнул. — Цзян Чэн, тогда я тоже полечу! Тебя же обратно еще нужно будет проводить. — Мгм. Вэй Ин прав. Главное было — не таращиться по сторонам. Эти двое обжили павильон, сделали все по своему вкусу, и теперь он ухитрялся быть похожим одновременно на строгие палаты Облачных Глубин и на базар в Пристани Лотоса. От этого, пожалуй, немного кружилась голова. Но кое-что… кое-что оставалось прежним, изначальным… и напоминало о том, чего прямо сейчас Цзян Чэн помнить не хотел. Что бы сказала Юй Цзыюань, если б знала, что происходит в его семье… — Цзян Чэн, ты б присел? Что-то ты бледный… — Цзян Ваньинь хочет поговорить со старшим братом? — Я… нет, — ответил Цзян Чэн на оба вопроса. — Мне нужно расспросить кое о чем наставника Ланя. Быстрый обмен взглядами от него не ускользнул. Рассказал ли Вэй Усянь Лань Ванцзи про Чиле? Если да, то, возможно, это даже логично выглядело: у кого же и спрашивать о всяких редких чудовищах, как не у Лань Цижэня. — Я собирался улетать с восходом. Тебе стоит отдохнуть. Да, и предупредить хоть кого-нибудь в Пристани, что несколько дней его не будет. — Цзян Чэн… — а вот и Вэй Усянь вьется рядом, как любопытная рыбешка, заглядывает в глаза. — А ты точно одолеешь перелет? Письмом никак? — Я в порядке. Двое переглянулись снова. — Тогда давай хоть до спальни тебя доведу. — Придурок! В таком виде?! Вэй Усянь посмотрел на себя и захохотал. — Да, пожалуй… но я могу одеться! — Ты можешь собраться! Если решил лететь. И если на восходе тебя хоть кто-то добудится. — Я провожу. Спорить с ледяной горой и не хотелось, и смысла не было. — Вэй Усянь растрепал обо всем, конечно? — вполголоса спросил Цзян Чэн, не оборачиваясь: чувствовал, как Лань Ванцзи ступает следом по мостику. — Разреши сыграть для тебя, — ответил тот, и Цзян Чэн скривился: если он так плох с виду, что Лань Ванцзи сам навязывается со своими мелодиями, может, и впрямь дурацкая идея завтра лететь в Гусу? — Покорнейше благодарю; хватит. «Омовение» у меня из ушей скоро потечет… — Другую песню. — Другую? Что за?.. Они сошли на галерею, и нужно было заглянуть к управляющему, а потом действительно идти спать. Время ли для музыки? Но Лань Ванцзи не предложит из вежливости. — «Цветы как снег». Это для сердца. — Значит, растрепал. — Еще в лесу было видно. — Что ж. Если ты хочешь. И когда это они успели стать так близки, чтобы Лань Ванцзи предлагал Цзян Чэну колыбельную, а тот соглашался? Никакая это не колыбельная, понял Цзян Чэн, когда, отдав распоряжения, он прошел к себе, и Лань Ванцзи устроился с гуцинем за ширмой — там же, где играл предыдущие разы, пока глава Цзян валялся в постели с искажением ци. Эта «песня для сердца», казалось, вынула сердце из груди, отполоскала в щелоке и чистым до скрипа вставила на место. Вся она была про тоску разлуки, про потерю и ожидание, и лишь в самом конце вдруг проливалась капелью надежды. Не плакать Цзян Чэн не мог — только грыз край одеяла, пытаясь не рыдать в голос, и когда мелодия наконец принесла облегчение — так и уснул, не вытерев слез. В назначенный час он проснулся легко, как будто отсыпался перед тем сутки. Чувствовал себя здоровым и бодрым, вот только на Лань Ванцзи, когда они встретились во дворе, смотреть не мог — чуял, как пылают уши. Впрочем, Лань Ванцзи и самому было не до чужого смущения: он приволок Вэй Усяня едва ли не под мышкой и теперь пытался если не разбудить, то хоть на меч поставить. В той, былой жизни Вэй Усянь и правда мог дремать, стоя на мече. Но не в этой. В этой ему пришлось приоткрыть глаза и, душераздирающе зевая, со стонами о несправедливости жизни в целом и его ненаглядного Лань Чжаня в частности, все-таки взгромоздиться на Суйбянь. Последний полет окончился для Цзян Чэна плохо, и теперь он взлетал аккуратно, прислушиваясь к ощущениям. Но все было вроде бы в порядке, Саньду ощущался под ногами надежно, как во все прежние годы. Пристань только просыпалась, когда трое заклинателей устремились прочь, все выше и выше, навстречу встающему солнцу. *** — Личный разговор? — Лань Цижэнь позволил себе приподнять бровь. Он, казалось, вообще не изменился внешне с тех времен, когда Цзян Чэн учился в Облачных Глубинах. Тогда, в детстве, они за глаза звали его стариком… а ведь если подумать, ему тогда было столько, сколько Цзян Чэну сейчас. Или даже еще меньше. И опасливое почтение тоже никуда не делось — проросло из детства, как живучий сорняк. — С позволения наставника. — Что ж. Прошу главу Цзян посетить мое скромное жилище. Жилище наставника Ланя действительно было скромным. Но это была скромность настолько дорогая, что с кем другим Цзян Чэн не удержался бы от ехидства если не в словах, так в мыслях. Да, здесь было очень мало предметов. Но те, что были… это было — даже на первый взгляд — лучшее, что только мир мог предложить для выполнения определенных целей. Не дорогое само по себе, а лучшее. Удобное. Самое качественное. И точно на должных местах: стол у окна, лампы, кисти на подставке, ящички и грузы для бумаг, подушки для сидения — не толстые и не тонкие, не яркие, чтоб не отвлекать взгляд, но и не раздражающе монотонные. Чайные чашки, которые хотелось взять в ладони и не выпускать. Пейзаж в нише — Цзян Чэн сначала решил, что это еще одно окно, и только потом понял, что вокруг раннее лето, а на пейзаже золотом и рыжиной горит осень… Больше всего он опасался — боялся, что уж там, — что Лань Цижэнь потребует не тратить его время и излагать дело быстро. Быстро Цзян Чэн не смог бы: он едва ли не всю дорогу пытался облечь свои вопросы в слова, а слова разбегались, как когда-то в детстве — пленные лягушки из неплотно закрытого короба. Приходилось полагаться на сиюминутное вдохновение и стараться хотя бы не быть косноязычным: не перед наставником, ни за что. Лань Цижэнь заваривал чай. На это тоже можно было смотреть не отрываясь: действие, отточенное тысячами повторений, но все равно каждый следующий аромат — единственный… Чиле тоже готовила чай красиво, но в ее движениях было больше торжественности: она делала это, чтобы любовались другие. Воспоминание не ожгло сердце — согрело. Время ли лечило, или та песня, что сыграл Лань Ванцзи… — Сбор этого года с восточных склонов Мэйшань, — сказал Лань Цижэнь, подавая чашку. Как там Вторая тетушка, отозвалось в мыслях немедленно. Впрочем, если в Мэйшани собирают чай, значит, все хорошо… — Позднерожденный благодарит наставника. Первые глотки делались в тишине. Из открытого окна доносились отзвуки струн: наверное, ученики упражнялись на цинях. Поросшие лесом террасы уходили ввысь и вдаль, теряясь в туманной дымке, и двойная радуга вставала над водопадом… — О чем же ты хотел поговорить? Вот оно. Или нет? Лань Цижэнь не прогонит его по меньшей мере пока не закончится вода для чая. — У меня есть к наставнику вопрос, на который, наверное, больше некому в Поднебесной ответить. И он действительно очень личный. Прежде чем задать его, я вынужден просить… — вдох, выдох, и не утыкаться взглядом в чай, это непочтительно! — не спрашивать о его истоках. — Мгм. Это так походило на Лань Ванцзи, что Цзян Чэн чуть чай не расплескал, вскинувшись: да с тем ли он разговаривает?! С тем. Теплые темные глаза, длинные пальцы задумчиво поглаживают бородку… — Спрашивай. А чай был и вправду очень вкусный… — Этот позднерожденный хотел бы знать, каким человеком был последний глава ордена Вэнь. — Вэнь Жохань?! — изумлением в голосе наставника можно было наполнять пожарные бочки. — С чего вдруг тебе понадобилось… ах-х. Да. Хм. Что ж, последний Владыка Вэнь был самым могущественным из праведных заклинателей… — Наставник Лань. Непочтительный позволит себе пояснить. О том, кем был Владыка Вэнь, мне известно, я застал его правление. Но о том, кем был Вэнь Жохань… его нрав, его принципы… привычки, возможно… сейчас может помнить только наставник. Вы ведь наверняка встречались с ним много раз… Теперь Лань Цижэнь замолчал надолго. Повернул в пальцах чашку, разглядывая, отставил на доску. Коротко вздохнул и взялся заваривать чай по второму разу. — И все же, — произнес он, разливая чай по чашкам, как будто беседа и не прерывалась, — начинать следует именно с того, что Вэнь Жохань был величайшим из праведных заклинателей. Этому старику представляется, что здесь заключена причина всего, что составляло его личность. Или большей части. Цзян Чэн обратился в слух. — Как всем нам известно, совершенствование невозможно без усердия и упорства. Даже если человек одарен от рождения, он не достигнет многого, если не будет трудиться… Говорил ли сейчас Лань Цижэнь о Вэй Усяне? Может, да. А может, нет. — ...и рискует сбиться с пути, если не станет следовать раз и навсегда обозначенной цели. Почти наверняка да. — Вэнь Жохань придерживался этих принципов с малых лет, насколько этот старик знает. Детьми нам ставили его в пример — он был старше и добился больших успехов в совершенствовании очень рано. Однако… — тут Лань Цижэнь чуть заметно поморщился, — свое упорство в достижении поставленной цели он распространил, помимо совершенствования, на все. Решительно на все. Теперь уже наставник смотрел в свою чашку, словно пытаясь найти на дне подсказку. — Мне известно, что по крайней мере в молодости Вэнь Жохань прислушивался к чужим советам. Заставить его отказаться от желаемого было невозможно, но можно было переубедить относительно способов. И в малом, и в большом он не щадил сил, средств и самого себя, добиваясь нужного ему результата. Некогда этот старик сожалел… — он снова взялся за чайник, — что по возрасту ни мы с братом, ни твой отец не подходили ему в друзья. Вэнь Жохань приятельствовал с Цзинь Гуаншанем и соперничал с Не Цзилуном, и это скорее раззадоривало его и подталкивало стремиться ко все большему. Чайный настой сменил цвет — от почти зеленого к бледно-желтому, и аромат стал слаще. Цзян Чэн слушал, затаив дыхание, и бездумно поглаживал шершавые бока чашки. — Со временем его цели становились все серьезнее, планы — обширнее, а средства — разнообразнее. Этот старик не может многого рассказать о привычках Вэнь Жоханя в быту, но вот на охоте… Так или иначе все сводилось к одному: он получал то, чего хотел, и был первым во всем. Бывало, что платил за это очень дорого. Если на охоте попадалось особенно опасное чудовище, непременно находил возможность сцепиться с ним один на один, и я помню случай, когда его с охоты уносили полумертвым — но голову твари он при этом обнимал, как маленькая девочка любимую куклу. — Похоже, воспоминание расстроило Лань Цижэня. Быть может, он сам на той охоте рассчитывал одержать победу над чудовищем? — И так во всем. Когда стало ясно, что его младший сын не оправдает… никаких надежд, Вэнь Жохань положил себе быть нежным отцом и никогда не позволять ни себе, ни кому-то другому унижать ребенка тем, что ему от рождения не досталось и толики отцовского наследия. Обыкновенно запретить людям злословить почти невозможно, но у него получилось. И даже в других орденах опасались упомянуть Вэнь Чао в презрительном тоне. — И что вышло из этого! — не удержался Цзян Чэн. Лань Цижэнь медленно кивнул. — Что еще… Законы. Вэнь Жохань соблюдал законность всегда — порой, правда, только ее букву. Этому старику кажется, что Цзинь Гуанъяо перенял у Владыки Вэнь эту привычку — но не до конца; где он не мог поступить законно, там прятал свои деяния. Вэнь Жохань же непременно находил документ, обычай, правило времен хоть императора Юя, чтобы подтвердить правильность своих поступков. — Даже когда он сжег Облачные Глубины?! ..Простите. Выражение лица наставника стало сложным: будто он одновременно пытался гневаться, смеяться и не показать того и другого. — Мы не любим обсуждать это, но главе Цзян стоит знать. Да, Вэнь Жохань нашел способ заставить нас собственными руками уничтожить значительную часть нашего могущества. Его наследник явился сюда с императорским рескриптом, предписывающим жечь буддийские писания. В те годы в столице начались гонения на приверженцев западного учения... Разумеется, этих писаний у нас было много. Очень много. — Наставник, — Цзян Чэн заставил себя поставить чашку на доску аккуратно. — Но неужели вы подчинились?! Какое отношение имеют к орденам заклинателей придворные дрязги?! — Цзян Ваньинь! От окрика у Цзян Чэна заныли кончики пальцев: словно он, как в дни учения, получил удар бамбуковым прутом. — Главе Цзян следует знать и не забывать никогда, — Лань Цижэнь не повысил голоса, но от этого сделалось еще неуютнее. — Сопротивление императорской воле недопустимо. На то есть две причины. Первая состоит в том, что Мандат Неба императорской династии дарует ей высшую власть на земле. Подвергать эту власть сомнению есть действие против Дао. Ордены действуют вне внимания императора и потому свободны в достаточной мере. Но если это внимание привлечено, мы должны подчиняться даже более покорно, нежели простолюдины, потому что для нас отход от Пути влечет куда более ощутимые последствия. Он перевел дух, а Цзян Чэн сплел пальцы в замок, унимая кипящее возмущение. — Вторая причина, — куда менее торжественно проговорил Лань Цижэнь и коротко вздохнул, — заключается в том, что вызови заклинатели гнев императора — и даже объединившись, ордены не смогут противостоять имперской армии усмирения. А уж поодиночке… Нас мало. Нас несколько десятков тысяч вместе с детьми и стариками, считая малые кланы. Простой народ не станет сражаться за заклинателей против императорских солдат. А для столицы и стотысячная армия — вовсе не предел возможностей. Поэтому-то, глава Цзян, ордены следуют Пути под защитой рек и озер и не претендуют на большее. На миг Цзян Чэн представил себе желтые знамена, заслоняющие небо. — И если бы вы не подчинились, орден Вэнь мог бы… призвать императорскую армию для усмирения. — Этот старик не исключает, что Вэнь Жохань рассматривал такой ход событий. Отряд его сына был невелик. Искушение отбиться — огромно. Некоторые из нас даже попытались... А тот, кто поднимает оружие на людей, имеющих в руках подлинный императорский указ, преступает закон Неба и Земли и подлежит смерти — и весь его род до десятого колена. — Он точно был подлинным?! — Точно, — Лань Цижэнь кисло усмехнулся. — За подделку наказание то же самое. Вэнь Жохань не допускал таких ошибок. — Он заварил еще чаю, похоже, вообще не глядя, что делает. Ни чаинки не просыпалось, ни капли не пролилось. — Этому старику неизвестно, когда и почему Вэнь Жохань решил, что ему необходимо сделать свой орден главным среди всех, а может, и единственным великим. И здесь он действовал так же, как всегда: не останавливался ни на чем и ни перед чем. Он потерял обоих сыновей в самом начале — любой другой после этого навязал бы противникам мир. Он мог прекратить войну каждый ее день: орден Вэнь вплоть до гибели главы не впускал наши отряды в свои исконные границы, мы даже не смогли бы заставить их платить дань — нечем было заставлять. Да одного личного могущества Вэнь Жоханя хватило бы, чтобы устроить нам ад на земле. Этот старик ничего так не опасался, как того, что он выйдет в бой, а хуже того — в вылазку сам. Однако… быть может, он сам установил себе какую-то границу, дальше которой не пошел. Теперь уже не узнать, почему. На этой заварке чай начал едва уловимо горчить — и вода закончилась. — Вот, пожалуй, и все, что этот старый учитель может рассказать о том, что за человеком был Вэнь Жохань. А заодно о том, как упорство и стремление идти до конца, будучи чрезмерными, становятся из добродетели проклятием. Между прочим, насчет проклятий… ты не нашел времени записать подробности о появлении ханьба в Илине? Цзян Чэн чуть не выплюнул чай. Он, конечно же, забыл о просьбе Лань Цижэня. — Этот старик не торопит. Мне известно, что умер старый господин Ин, и тебе, само собой, не до того сейчас. — Я обязательно сделаю, наставник Лань. Приношу свои… — Не стоит, не стоит. У главы великого ордена есть действительно важные дела. Этот учитель будет рад, если глава Цзян как-нибудь при случае почтит его визитом… и, вероятно, найдет возможность поведать, чем же его так заинтересовала личность Вэнь Жоханя. Это было однозначное прощание; Цзян Чэн откланялся как мог почтительно, и только уже выйдя из дома и дотащившись нога за ногу до одной из знакомых еще со времен ученичества лужаек, вдруг понял: Лань Цижэнь только что пригласил его в гости в любое время. Его. Лань Цижэнь. В гости. Здесь, в Облачных Глубинах, восставали из памяти слишком давние дни. Цзян Чэн чувствовал себя так, словно провалился в юность. Тогда гонять чаи с наставником Ланем у него дома было… немыслимо? Но… Но он давно вырос. Понимание навалилось мягкой душной тушей. Он взрослый, и наставник Лань разговаривает с ним как с равным, только раз позволив себе поучение — необходимое, правды ради. Еще есть, конечно, люди старше, их много… но вот людей, имеющих над ним, Цзян Чэном, какую-либо власть, — их нет. Теперь он сам — старший. Главный. В ответе за себя и за других… — Глава ордена Цзян? Цзян Чэна подбросило. Он, видно, задремал или просто слишком глубоко задумался: солнце уже цеплялось за ветви сосен на склоне горы, а самого его накрыла длинная тень от фигуры в белом и голубом. — Глава ордена Лань. Лань Сичэнь улыбнулся и протянул ему руку. Не то чтобы Цзян Чэн нуждался в помощи, уж встал бы он и сам без всякого труда… но улыбке Лань Сичэня противостоять было сложно. Да и не нужно. Руку он принял. — Дядюшка совсем заговорил вас? — Я сам просил его о беседе. А потом понял, что не знаю, где искать Вэй Усяня. Мы должны были лететь обратно, но… — Но не на ночь же глядя? Помилуйте, глава Цзян, вам стоит поберечься. — Что? — Цзян Чэн резко повернулся. — Вам-то откуда… А, ну да. Конечно. Что ж, странно было бы ожидать, что Лань Ванцзи не доложит брату о произошедшем в Пристани… странно — но почему-то Цзян Чэн не ожидал. — Нет причин для гнева, — разумеется, Лань Сичэнь угадал, на что разозлился собеседник. — Брат ничего не говорил мне, и молодой господин Вэй тем более. Но Пристань Лотоса очень открытое место. О том, что с вами неладно, в Цайи болтали уже на следующий день, а сегодня поутру — и с подробностями. Не поручусь, что правдивыми. «Люди болтают», — говорила Чиле. Да уж, люди и впрямь не знают, когда стоит прикусить язык. Впрочем… с меча он свалился на виду у всей Пристани, была бы охота глянуть в небо в тот момент. — Если глава ордена Лань желает знать подробности… — Нет, — перебил его Лань Сичэнь, и Цзян Чэн захлопнул рот. — Если только что-то, относящееся к моему ордену, не служит причиной вашего… недомогания. В ином случае это совершенно не мое дело. Нет? Тогда я просто просил бы главу Цзян оказать нам честь и заночевать здесь, а не срываться в ночь почти без сопровождения. Я уважаю старания молодого господина Вэя, он бесспорно продвигается на пути совершенствования, но если какие-то сложности в пути возникнут у вас, он пока еще вряд ли сможет помочь. — Мне нужно домой. — Невзирая на очевидную справедливость сказанного, Цзян Чэн уперся. — Глава Лань наверняка знает: отец моей супруги… Лань Сичэнь поклонился, обозначая почтение к усопшему. — Надеюсь, госпожа Цзян переживает это не очень тяжело. — Она не… — Цзян Чэн мотнул головой. — Она соблюдает большой траур. Потому я и тороплюсь: Пристань осталась без присмотра. Глаза у Лань Сичэня на миг округлились. — Большой траур! Поистине госпожа Цзян может служить примером нам всем. — Он склонил голову и несколько стесненным тоном добавил: — Я боюсь, что так и не выразил должным образом свою признательность госпоже Цзян. Теперь и писать ей было бы крайне неуместно, но если глава Цзян соблаговолит передать супруге соболезнования на словах… — Благодарность? Я чего-то не знаю, глава Лань? — Отчего же? Глава Цзян присутствовал... Я имею в виду тот поединок на празднике по случаю дня рождения юного господина Цзян. По-видимому, непонимание отразилось на лице Цзян Чэна достаточно явно, потому что Лань Сичэнь улыбнулся — светло и болезненно разом. — Видите ли… мастерство госпожи Цзян оказалось сродни горькому, но действенному лекарству. Тот поединок показал мне… да что там — довольно жестоко ткнул меня носом в то, что реальность отличается от того, что я помнил и представлял себе. Мне казалось, я способен предугадать каждый шаг и каждый выпад противника, сражающегося в этом стиле, а на деле — в настоящем бою я бы жизнью поплатился за то, что подменял воспоминаниями истинное положение дел. Ничто так не бодрит и не заставляет отделять воображаемое от реального и прошлое от настоящего, как острие меча перед глазами. Мне следовало бы благодарить госпожу Цзян за это как за спасение жизни и рассудка, но поначалу я был ошарашен, а после несколько смущен… и так ничего и не сказал и даже не написал письма. — Он пристыженно опустил ресницы. — Во время траура, разумеется, такие разговоры неприемлемы, но если позже глава Цзян согласится передать досточтимой супруге, как я признателен ей, я буду очень рад. Цзян Чэн осторожно кивнул. Нет, он помнил, как Лань Ванцзи сказал тогда — мол, брату полегчало… Но чтобы так! И, главное, знал бы Лань Сичэнь, кому на самом деле он обязан «спасением жизни и рассудка»... — Глава ордена Лань, позвольте просить вас о совете. — К вашим услугам. — Некоему человеку его близкий, как выяснилось случайно, в прежние времена причинил очень много зла. Но после некоторого происшествия этот близкий… серьезно переменился и теперь, насколько мне известно, действует исключительно во благо, уже довольно долго. Однако зло, причиненное им раньше, относится к непростительным. Между этими людьми кровь и смерть родных. Как должен поступить тот человек? Следует ли ему воздать обидой за обиду и болью за боль? Или он должен умягчить свое сердце и позволить этому близкому продолжать творить добро во искупление прежних злодеяний? Этот случай принесен мне на суд, а я не могу принять решение. — Если выбрать месть, зло приумножится, а благо уменьшится, — без раздумий ответил Лань Сичэнь и горько усмехнулся. — Но я плохой советчик в таком деле, глава Цзян. Я всегда выберу благой путь. Даже теперь. Спроси вы дядюшку, и он ответил бы иначе… или вы спрашивали? — Нет. Что говорит закон и обычай по такому поводу, я и сам знаю, а здесь дело в чувствах. Лань Сичэнь покачал головой: — Я всю жизнь пытался разрешать сомнения в пользу того лучшего, что непременно есть в человеке. Осудить легко, еще легче отнять жизнь, но это непоправимо. Даже обладающие разумом твари — и те могут встать на Путь и следовать ему, что уж говорить о людях! Любой может отринуть зло и стремиться к свету. Так я считал… так я считаю до сих пор. Но вы знаете, к чему меня это привело — и если бы меня одного. Мой голос — за примирение, но у нас тут не собрание кланов… и лучше бы главе Цзян спросить кого-то еще. Цзян Чэн сложил руки в легком поклоне. Он чувствовал себя до странности умиротворенным. — Голос главы Лань не единственный. Я благодарен за рассуждение и совет. Если соизволите подсказать, где мне искать Вэй Усяня, я перестану обременять Облачные Глубины своим присутствием. — Не обременяете, глава Цзян. Ни минуты. Но если все же настаиваете отправляться немедленно… Вероятнее всего, молодого господина Вэя следует искать на кроличьей поляне. От ланьши на юг и на каждой развилке — в гору. Если желаете, я провожу. — Не стоит, я и так уже отнял достаточно времени у главы Лань. Прошу меня извинить. Говорить с Лань Сичэнем всегда было легко. И написать сочинение о демонах для Лань Цижэня нужно, и хотя бы один раз принять приглашение учителя — обязательно… Можно ли было предполагать, что когда-нибудь ему по-настоящему захочется посетить Облачные Глубины — ради чая из рук Лань Цижэня и легкой беседы с Лань Сичэнем?! Наверное, это старость, подумал Цзян Чэн, и тут почти из-под сапога у него выпрыгнул кролик. Кролики были… повсюду. Поляна кишела пушистыми ушастыми зверьками, а в центре ее, укрытый кроликами, как одеялом, валялся Вэй Усянь и, кажется, бессовестно дрых. Или нет — потому что, заслышав шаги, он сел, стряхивая с себя недовольных животных. — О, это ты, Цзян Чэн. Поговорил с почтенным дядюшкой? Он не уболтал тебя остаться ночевать? — И даже глава Лань не уболтал. Полетели. Если ты, конечно, не намерен остаться. — Вот еще, и бросить тебя одного? Вопрос повис в воздухе. Они сцепились взглядами; радостная улыбка Вэй Усяня поблекла и искривилась. — Я не это имел… — Ты не бросал. Я знаю. Осторожно распихивая ногами дурных кролей, толкущихся вокруг, Вэй Усянь подошел вплотную. — Знаешь? Но разве… — Изменить мнение я могу, а? Да, мне нужен был не кусок тебя, а целый ты, но что ж поделать, если ты, придурок, решил за меня и ничего не сказал? — Цзян Чэн, мы это уже… — Да. Обсудили. Ты мне нужен, я люблю тебя, да, что слышал, и рот закрой, не то кролик заскочит. Что? Может, это песня виновата. «Цветы как снег», Лань Ванцзи мне играл. А теперь полетели домой и… эй! Хоть Вэй Усянь и был теперь ниже ростом и легче, но все же нелегко устоять на ногах, когда на тебя напрыгивают с объятиями.