Detention

      Ренджун провел перед дверью долгую минуту, перед тем как постучаться. Да, он тоже жил здесь, но почему-то не мог перестать думать о том, что вторгается.       — Ты в порядке? — Джемин вскочил с постели, чтобы подойти ближе, и Ренджун отступил в сторону, пугаясь чужого напора. — Мы с Джено волновались за тебя.       — Прости, — Ренджун на дрожащих ногах подошёл к своей кровати, чтобы сесть на самый её край. Всё внутри было неспокойно, и взгляды, которые Джемин бросал украдкой, делали только хуже. Наверняка он думал теперь, что Ренджун псих.       «Ах, он же ещё в первую встречу назвал меня так», — подумал Ренджун горько. Он поджал губы в тщетной попытке собраться.       — У старшей сестры моего друга были панические атаки, — вдруг сказал Джемин. — Если… — его глаза неуверенно бегали, — если у тебя есть триггеры, то ты можешь ими поделиться? Чтобы я больше не сказал чего-то подобного.       — У меня нет панических атак, — прошептал Ренджун, сжимая ладони в кулаки. — Я просто… не ожидал. Расстроился. Прости за истерику, я постараюсь держать себя в руках.       Джемин выглядел совсем не убежденным. Он неопределенно покачал головой, вздохнул и робко сообщил:       — Джено ждёт тебя в левом крыле, около столовой. Там в 312 кабинете выдают форму для нашей группы. Мы подумали, что ты можешь прийти туда.       Точно, Ренджуну ещё предстояло получить свой комплект формы, которую предстояло носить в ближайший год. Кажется, во всём была виновата та крайняя степень отчаяния, проступившая на его лице, ведь Джемин нахмурился:       — И… это. Я, может, не совсем верно выразился, но я думаю, что форма тебе подойдёт, потому что она милая. Ты тоже милый, — щёки его едва заметно порозовели, Джемин прочистил горло и отвернулся. — Джено ждёт. Думаю, тебе надо поторопиться, если хочешь успеть до обеда, — уши его, нескрытые белизной волос, были красными, и Ренджун ощутил сладкий, волнительный укол в сердце.       Даже если Джемину он не верил, было так здорово представить, что тот — вдруг, совершенно случайно, — ему симпатизирует. О том, что это может быть нечто большее, чем простая симпатия, Ренджун думать боялся, потому что разбитое сердце было вовсе не тем, что он мог сейчас перенести.       Джено, и правда, ждал его под кабинетом с шильдиком 312. Он стоял, подперев спиной стену и уткнувшись в книгу, и Ренджун украдкой пробежался взглядом по его длинным ногам в бежевых зауженных брюках и небрежно выправленной белой рубашке. Джено выглядел так, что дух захватывало. Его пронизанная венами изящная ладонь перевернула страницу, и Ренджун подумал, как же это было странно и вместе с тем красиво — багрово-красные корочки заживающих ран на костяшках. Интересно, кожа на них была нежной и тонкой? Или такой же, какой ощущались дженовы подушечки пальцев — грубые и слегка шершавые?       Слюна наполнила ренджунов рот, стоило представить, каково это: сладкая тяжесть этих греховно прекрасных пальцев на языке. Ренджун помотал головой, словно пытаясь вытряхнуть из неё непрошенные мысли, и несмело подошёл к соседу.       — А я думал: как долго ты будешь стоять там, пока не решишься, — крохотный огонек смешка блеснул в лице Джено, заставив Ренджуна стушеваться.       — Я… прости.       — Знаешь, — сказал Джено, — кошки очень осторожные животные. И при этом любопытные. Разве не в этом состоит их привлекательность? В этой двойственной, противоречивой натуре.       Он будто бы говорил, но имел в виду что-то совершенно иное: об этом красным сигналом тревоги свидетельствовал изгиб левого уголка привлекательных губ. Нечто особенное, тёмное и глубокое, обещающее, скрывалось в нём. Но Ренджун никак не мог ухватить за хвост ускользающий подтекст, и решил подумать об этом потом, перед сном, когда сможет завернуться в защитный кокон пушистого покрывала и уложить гудящую голову на подушку.       — Это наша новая форма? — вместо этого спросил Ренджун, и Джено кивнул.       — Они неплохо потратились. Ткань недешевая, и пошив качественный: она хорошо сидит.       Ренджун считал, что на Джено что угодно село бы хорошо, но новая форма, и правда, выглядела неплохо, и даже у Ренджуна был шанс на то, чтобы смотреться в ней не настолько убого, как ему вначале представилось.       — Комплекты выдает очень приятная женщина, — Джено захлопнул книгу и сунул её подмышку. — Кажется, ей нравятся милые люди.       «Думаю, что форма тебе подойдёт, потому что она милая. Ты тоже милый», — эхом прозвучало в ренджуновой голове, и он споткнулся на пороге, чуть не падая, но Джено был рядом, чтобы подхватить его за локоть.       — Давай, улыбнись ей так, будто она — твой лучший друг, — шепнул он на ухо и подтолкнул Ренджуна к женщине, сидящей за стойкой.       — Здравствуйте, — сказал Ренджун. — Я Хуан Ренджун, группа 13/1. Можно получить форму? — неловкая, неуверенная улыбка расплылась на его лице.       — Конечно, — ему мягко улыбнулись в ответ, и всё внутри Ренджуна зажглось, словно лампочка. — Это последняя коробка из вашей группы. Надеюсь, форма вам понравится и размеры подойдут. Если что, вы всегда можете обратиться ко мне (левая дверь от прачечной), и я подгоню её.       — Спасибо! Большое спасибо! — Ренджун подхватил коробку, пьянея от собственной смелости, добавил: — Думаю, мне не понадобится подгонка размеров.       Женщина рассмеялась. Её светлые волосы, подсвеченные пробившимся из-за туч лучом вспыхнули ореолом, и она показалась Ренджуну настоящим ангелом.       Может, в этом колледже всё было не настолько плохо?       — После обеда мы можем сходить получить учебники, — Джено раскрыл дверь, пропуская Ренджуна с объемной ношей в руках, и тот, нетвердо ступая и от натуги пыхтя, вышел в холл. — Джемина мы тоже возьмём с собой, или ты на него обиделся?       С тем, каким обаятельным был Джемин, обижаться на него было абсолютно невозможным предприятием, и Ренджун фыркнул:       — Как будто есть, за что.       — Вот и славно. Интересно, что дают на обед?       Ледяной поток обрушился на Ренджуна, разом смывая всё хорошее настроение.       Обед. Ему предстояло опять пойти в это место мучений и искушений, где пахло чарующе сдобой, запеченым мясом и специями, а звон вилок, тарелок и стаканов сливался в мелодию чревоугодия — влекущую, ядовитую, тянущую за все ниточки нервов разом. Ренджун сжал зубы так сильно, что челюсть заныла.       Может, ему и правда стоило взять что-то поесть?..       Нет, вначале надо было узнать, как на нём сидит эта форма. Потому что если он в неё не влезет, то об обильных приемах пищи стоит забыть.       О приёмах пищи стоит забыть.       — Ты в курсе, что сегодня последний день, когда можно носить нормальную одежду? — спросил Джемин, лежащий на кровати, закинув руки за голову и наблюдающий за Ренджуном так, словно был на показе мод. Или в стриптизе.       «Скорее, в цирке уродов», — Ренджун повернулся к нему спиной, ничего не отвечая, неловко стянул джинсы.       Джеминов взгляд жегся, подобно горчичному пластырю, и он попытался поскорее натянуть на себя форменные брюки. Конечно, без зеркала в полный рост оценить масштаб трагедии — внешнего вида в обновках, — было сложно. Потому Ренджун стянул толстовку, чтобы накинуть на плечи белый прохладный хлопок рубашки. Он поёжился, передергивая плечами. Температура в корпусах была около двадцати градусов, при том, что теплолюбивый Ренджун всегда находил для себя комфортными как минимум плюс двадцать два.       — И как мне? — спросил он, застегнув последнюю пуговичку и мучаясь с той, что была на левом рукаве.       — Отлично, — Джемин даже расцепил замок из ладоней чтобы показать ему два больших пальца вверх. — Одиннадцать из десяти по шкале от «ну такое себе» до «боже, мама, я выйду замуж за этого мальчика».       — Тебе и правда идёт, Ренджун, — Джено улыбнулся, заставляя сердце подскочить, волнительно сжимаясь в груди, и Ренджун недоверчиво переспросил:       — Правда? Кажется, я плохо понимаю, когда Джемин шутит.       На самом деле, где-то глубоко в душе Ренджун думал, что он не шутит — издевается, пользуясь несокрушимым пьедесталом своей привлекательности, забавляется, пуская стрелы в его открытую и хрупкую, словно улитка без своей раковины, душу.       Если это был Джемин, у Ренджуна не было сил защитить себя. Как не было никогда, если укол исходил от кого-то, кто ему понравился.       — В следующий раз, когда я решу пошутить, буду первый же громко смеяться, вот так: «ха-ха-ха», — воскликнул Джемин, заливаясь оглушительным, заразным смехом, и Джено, мрачно глядевший на него секунду назад, тоже не сдержал смешка.       — Пойдём уже, — выдохнул он. — Обед три минуты как начался.       В столовой было не очень людно: кажется, большинство студентов предпочитало приходить позже, во второй половине отведённого для первого курса часа. Ренджун подошёл к столу раздачи, как к Голгофе. На обед предлагалось аппетитно выглядящее мясо с овощами, паста с моцареллой и какими-то травами и гуляш. В больших кастрюлях дымили супы, и женщина в белом колпаке и фартуке, держащая в руках половник, выжидающе поглядела на Ренджуна.       — Что вам налить, молодой человек? — спросила она. — Есть корн-чаудер и Гамбо.       «Мышьяку мне налейте», — подумал Ренджун, кусая губы и придумывая ответ поприличнее для того, чтобы отказаться.       — Дайте два Гамбо, — Джемин дежурно улыбнулся. — Ренджун не может думать ни о чём, кроме своей новой формы. Скажите, ведь ему очень идёт?       — Джемин, перестань сейчас же! — Ренджун даже забыл о том, как сильно он хотел есть и ненавидел себя за это. — Ты задерживаешь очередь.       Джено многозначительно хмыкнул и уставился туда, где в самом начале абсолютно пустой раздаточной линии какая-то первокурсница неспеша разглядывала салаты на пластиковой стойке.       — Думаю, тебе и правда очень идёт, Ренджун, — сказала повариха.       Она протянула ему тарелку с супом, и Ренджуну не оставалось ничего иного, кроме как взять её и поставить на поднос.       — Вот видишь, я же говорил! — самодовольно прищелкнул языком Джемин, двигая их подносы одним движением руки. — А теперь можно нам вот это мясо? Выглядит чудесно.       Вот так Ренджун и оказался за столом с подносом, перегруженным едой. Подобное количество он мог есть половину недели, если не целую — с ужасом он уставился на тарелки, даже не решаясь взять в руки столовые приборы, чтобы приступить ко всему этому великолепию, потому что боялся, что если начнёт — уже не сможет остановиться, пока не съест всё до последней крошки. Ренджун старался дышать через рот, чтобы не вдыхать этих волнующих запахов, но живот завопил разбуженным китом, привлекая внимание всех за их маленьком столиком в углу.       Джено перегнулся через его плечо, чтобы, подхватив вилку и нож, разрезать стейк, насадить один из кусочков на зубцы.       — Вот так, — его глаза были чёрными, гипнотичными, а приоткрытые губы блестели, — это вкусно. Открой рот.       И Ренджун открыл рот. И съел всё, что было на его тарелках.       То, что это решение было ошибочным, он понял только когда вернулся в комнату. Опьяняющая, властная аура Джено, его довольный — удовлетворённый — взгляд, прилипший к ренджунову лицу красной меткой снайпера; сочный стейк, мягкий, обволакивающий бульон супа и сладость шоколадного брауни не оставили и шанса на отказ.       А теперь Ренджун расплачивался за собственную жадность.       В животе резко свело, и тошнота подкатила к горлу. Ренджун вскочил с кровати прямо посреди ленивой беседы с соседями и, заткнув рот ладонью, выбежал в туалет, чтобы во второй раз за день опорожнить желудок.       Злые слёзы накатили на глаза. Он был таким слабым, таким жалким и беспомощным — Ренджун почувствовал ладонь между лопаток, когда его скрутило второй раз. Держась пальцами за ледяной фарфор, он, дрожащий, покрытый липким, холодным потом, перед двумя самыми красивыми людьми в своей жизни отвратительно изрыгал содержимое своего желудка.       В этот раз пустота внутри не была успокоительной: она придавила его к полу, закупорила уши, и словно из бочки Ренджун услышал, как кто-то спустил воду, отстранил его, ткнул в губы краем кружки, заставляя сделать глоток, другой, смывая отвратительный кислотный привкус во рту.       Врать было бессмысленно. Они точно не поверили бы, что Ренджун отравился, или ему не посчастливилось попасть на что-то несовместимое. Ренджун зажмурился, не в силах остановить горячие струи слёз, брызнувшие из глаз, вцепился в чью-то руку, пока по его спине шарила другая, а третья путалась в волосах. Четвертая рука снова поднесла к его губам кружку, и дженов голос сказал:       — Всё будет хорошо.       И Ренджун ему зачем-то поверил.       Было стыдно, но Ренджун, повисший безвольной куклой, позволил взять себя на руки, чтобы отнести на кровать, снять обувь и накрыть покрывалом. Сон навалился бетонной плитой, и Ренджун упал в глухую чёрную бездну без сновидений. Тусклым светлячком в пустой голове вспыхнула мысль о том, что, быть может, у Донхёка — того похожего-непохожего парня, — есть рецепт того, что делать, когда ты превращаешься в монстра на глазах тех, чьего внимания желаешь больше всего на свете.       Ренджун проспал ужин и всю ночь, чтобы проснуться за два часа до будильника и долго смотреть, как по потолку бродят, переплетаясь и перетекая друг в друга, странные тени. Небо в решетке окна было серым, как покрывало, которым Ренджун окутался по самые уши, и легко было представить, что всё оно — такое же гигантское покрывало, которым накрыло весь Кой-Уэст с его башнями-близнецами общежитий, внутренним двором и старым парком, взглянуть поближе на который Ренджуну не представилось шанса.       Кажется, где-то в углу их уборной был душ: Ренджун заметил шторку и слив на полу, и потому сейчас на цыпочках прокрался туда, чтобы убедиться, что ему не показалось. Фруктовый гель для душа хотелось съесть. Ренджун намылился, выливая на себя шампунь и вспенивая волосы и тело, и долго, тщательно вымылся, потом завернулся в полотенце и побрился. Теперь отражение в зеркале было более или менее сносным. Он переоделся обратно в пижаму, чтобы вернуться в постель, тихонько вздохнул, пошевелился, и Джено прошептал:       — Не спишь?       После вчерашнего говорить с ним было словно ходить босыми ногами по стеклу.       — Нет.       Джено помолчал, и Ренджун кинул взгляд в его сторону, выцепляя в тусклом свете чужой строгий профиль.       — У тебя расстройство пищевого поведения, — Джено не спрашивал, его голос был твёрдым и ровным, и Ренджун кивнул так, словно тот мог его видеть. — Почему ты здесь, в Кой-Уэст?       — Потому что поцеловал мальчика.       Это уже отболело. Ренджун выплакал все слёзы, которые в нём были — Шотаро не позвонил ни единого раза после того, как тем злополучным вечером отец орал в трубку его родителей о том, что он никогда этого не допустит.       Этим были отношения с Ренджуном.       — Они знают о твоей проблеме? — спросил Джено, и Ренджун рассмеялся, неожиданно громко даже для самого себя.       — Я для них проблема, Джено, — его голос прозвучал чужим и резким, отскакивая от белых стен, словно шарик для тенниса.       Джено молчал долгие минуты пред тем, как сказать:       — Эта жизнь принадлежит только тебе. У тебя будут люди, которые не станут считать тебя проблемой.       Может, в картине мира Джено так оно и было: когда ты держишь в своих руках выгодный расклад карт, то кажется, что даже если за столом для покера ты один, легко выиграть эту партию и перейти за другой, где играют в подкидного дурака вдвоём против остальных. Но Ренджун стоял между столов, и в ладонях у него была пустота собственной никчемности. Все те немногочисленные знакомые, так и не ставшие ему друзьями, разочарованные родители, отославшие его подальше со своих глаз, даже двойник в зеркале — все были против него.       Джено не мог понять.       — Знаешь, почему из Кой-Уэст выходит столько успешных людей? — вдруг спросил он.       Не то, чтобы Ренджуну и правда был интересен ответ. Но сейчас было раннее утро, и ему не спалось, и потому он сказал:       — Почему?       — Потому что в этой банке с пауками ты вдруг понимаешь, что и ты тоже — паук. И жизнь подарила тебе ядовитые жвала, чтобы защитить себя: деньги, которые родители потратили на то, чтобы сломать тебя, сделают тебя сильным. Подарят связи с такими же отверженными, ядовитыми тварями — с теми, с которыми тебя заперли. Эти связи сильнее, чем какие-либо другие, потому что произрастают из принятия, понимания и сопереживания. Потому что никто не поймет страдающего лучше, чем другой страдающий. Психопата — другой психопат. Наркомана — другой наркоман. Лишённого привычных развлечений — другой запертый в скуке и безысходности. И человека с разбитым сердцем тот, чьё сердце тоже разбили.       Вопрос был в том, к кому себя относил Джено. И к кому, он думал, относится Ренджун.       Потому что Ренджун был готов стать кем угодно, чтобы Джено захотел понять его.