Detention

Eat me up like apple pie Make me not wanna die Love me rough and let me fly © Melanie Martinez — High School Sweethearts       Первое воскресенье октября Джено решил провести здесь, в Кой-Уэст, и Ренджун с затаенным волнением ждал этого дня. Не то, чтобы ему было скучно отдыхать вдвоём с Джемином: они смотрели кино, болтались по парку, одетые в форменные утеплённые пиджаки и пушистые бежевые шарфы, а ещё Джено продолжал привозить им мелкие сладости из своих поездок. Но чтобы вот так, втроём провести выходной день… подобного раньше не случалось. Джено и Джемин вместе с ним, целый день блаженного ничегонеделания — это было чудесно.       Ренджун даже не расстроился, когда с самого утра начал накрапывать дождь, и погода стала совершенно неподходящей для прогулок. Вместо «отмораживания своей драгоценной задницы», цитируя Джемина, они втроём завернулись в уютный кокон пледа, и Ренджун, пошуршав фантиком, достал из кармана пижамных флисовых брюк один из тех «утешительных» леденцов — на длинной деревянной палочке, прозрачный, словно стёклышко, и пахший лимоном так, что скулы сводило.       Где, интересно, Джено брал эти леденцы? Они были не похожи на обычные конфеты, что можно купить в любом супермаркете. Но у детей премьер-министра, очевидно, были свои особенные каналы, по которым они получали элитные сладости вроде таких леденцов, или тех конфет из бельгийского белого шоколада, что Джено привёз в прошлый раз.       Ренджун зажмурился, вдыхая тонкий аромат десерта, раскрыл упаковку, чтобы с причмокиванием засунуть карамельку за щеку. Он не злоупотреблял сладостями, боясь, что растолстеет — это был всего второй десерт, что он позволил себе за прошедший месяц.       Ренджун покатал во рту конфету, не сводя глаз с экрана джеминова телефона, где они смотрели один из многочисленных сериалов.       — Вкусно? — спросил Джено. Его голос прозвучал так близко, и горячее дыхание скользнуло по шее.       — Хочешь? У меня ещё есть, — предложил Ренджун, тушуясь. От Джено пахло каким-то незнакомым парфюмом, свежей футболкой, принесённой сегодня утром из прачечной, недавно съеденным яблоком и самим Джено. Пожалуй, это и было причиной, почему ренджунов мозг выдал error 404, и предложил угостить Джено его же леденцами.       — Дай попробовать, — мурлыкнул Джемин. Он потянул за палочку, торчащую изо рта, и Ренджун шлёпнул по наглой конечности.       — Ты уже пробовал такой же. Зачем тебе мой? — он сглотнул сладкую слюну, очертил контур конфеты с влажным звуком.       Крохотный пузырек воздуха, застывший внутри карамели, треснул, и острая боль уколола язык, железом наполняя рот. Ренджун поморщился, вынул леденец, чтобы на искристой жёлтой поверхности разглядеть красное пятнышко.       — Кажется, я порезался, — сказал он растерянно.       — Что? — Джено перехватил его мягкими пальцами за подбородок. — Больно? Покажи.       Ренджун, беспомощно вцепившись в палочку с леденцом, доверчиво поглядел в его глаза. Он так привык за прошедший месяц к этой опеке — Джено, заботливый, милый Джено, бередящий душу своей лаской, приподнял его голову, и Ренджун раскрыл рот, послушно высовывая розовый треугольник языка.       Джено резко втянул воздух носом. Его зрачки расширились, затапливая радужку, а взгляд примагнитился к разомкнутым губам, испачканным карамелью и кровью. Пальцы, словно сами собой, скользнули выше, едва касаясь языка, окрашивая подушечки в багрянец.       А в следующее мгновение его губы были на ренджуновых, а язык тягуче медленно, упруго толкнулся внутрь, чтобы очертить ряд зубов и погладить щиплющуюся ранку.       Ренджун задрожал, выгибаясь навстречу, всхлипнул, роняя леденец. Он позволил целовать себя глубже, настойчивее, пьянея от губ Джено, ответил на блаженные движения. Это было словно полёт в невесомости, пожирающий изнутри огонь, бесконечное падение. Когда Джено отстранился, и Ренджун, приоткрыв глаза, огляделся, с трудом вспоминая, где он и кто он, Джемин откинул прядь волос с его лба.       — Джено здорово целуется, правда? — сказал он. — Хочешь узнать, как целуюсь я?       И Ренджун потерялся снова.       Джемин был мягким, тягучим и неторопливым. Он прихватил его губу, скользнул по ней языком и дразняще отстранился, чтобы повторить свои действия снова, и снова, и снова. Ренджун дёрнулся, когда Джено ткнулся губами в ухо, рассыпал короткие, воздушные поцелуи по шее, где остановился, чтобы оставить жгучую, сладко-болезненную метку.       — Такой красивый, — Джемин отстранился, чтобы тёмным, жадным взглядом окинуть податливое тело перед собой. Ренджун всхлипнул, откидывая голову, открывая шею, покрытую мурашками чувствительности. Этот тонкий, тихий звук, родившийся в его груди, когда рука Джено скользнула под пижамную рубашку — он выплеснулся наружу, наполняя собой пространство комнаты, заставляя воздух загустеть. Джемин взял его ладонь, чтобы оставить поцелуй в самом центре:       — Такой хорошенький. Самый лучший, самый драгоценный мальчик. Знаешь, как сияют твои глаза, когда ты смотришь на нас: на меня и Джено? Как ты кусаешь свои розовые мягкие губы, и смеёшься, и поправляешь волосы, и делаешь ещё миллион всяких разных особенных штук, имеющих значение лишь потому, что это ты? Знаешь, что ты делаешь с нами?       Ренджун не знал. Но то, что они делали с ним — эта сладкая му́ка, невыносимая, желанная, она кружила голову и превращала конечности в желе. Каждый нерв в теле Ренджуна напрягся, когда Джено вдруг подхватил его на руки, чтобы устроить между своих ног, оперев спиной о твёрдую грудь. Сердце в ней билось так сильно, словно пыталось забраться внутрь Ренджуна, и когда джеминовы пальцы присоединились к пальцам Джено, неспеша расстегивающим пуговицы рубашки, ренджуново сердце тоже сошло с ума.       Это было так хорошо, что становилось плохо: Джено погладил обнажившуюся кожу груди и живота, пока Джемин стащил с Ренджуна брюки, и тот не сдержал острого всхлипа. Его било дрожью, и каждое прикосновение отзывалось вспышкой удовольствия, срывающейся коротким стоном. Дженовы пальцы протанцевали по груди, мягко накрыли сосок, чтобы потянуть за него, и колени Ренджуна дернулись от прошившего его удовольствия.       — Так… хорошо? — Джено был раскаленным, весь он: губы, пунктирной строчкой прослеживающие контур плеч, вздымающаяся грудная клетка, сильные бёдра, лежащие по бокам Ренджуна.       — Да!.. Да, да, — Ренджун вскрикнул, выгибаясь, ерзая в объятиях.       Там, внизу, Джено был твёрдым. Он выдохнул горячо и коротко, левой рукой прижимая Ренджуна ближе, и тот застонал — почти заплакал, когда Джемин стянул его бельё, чтобы обхватить пальцами дернувшийся член.       — Вот так, Котёночек, — его голос был низким и хриплым, влажным, грешным, и притягательным. — Кончишь для нас?       Ренджуна пробило судорогой, он чувствовал себя бабочкой, пришпиленной к бархатной подушечке коллекционером — таким важным, любимым, нужным и особенным — каким не был никогда и ни для кого.       Джено держал крепко, не позволяя двинуться, и хватка его была властной, успокоительной и надёжной. И когда Джемин задвигал рукой резче, решительнее, а губами накрыл ренджуновы, ему не оставалось ничего иного, кроме как вспыхнуть фейерверком, растворяясь в темноте влекущей бездны.       Ренджун знал, что на самом её дне его ждало то, чего он всегда желал. Это было крохотное пламя любви, подогреваемой двумя заботливыми парами рук.       Пламя любви к себе.       Донхёк издал оглушительный восторженный вой перед тем, как с ноги распахнуть дверь в свою комнату:       — Вы слышали новость?       Лукас, с полотенцем на мокрой голове и с чашкой в руках, подпрыгнул на месте, хватаясь за сердце.       — Какого хрена, чувак? — возмутился Марк. — Ты хочешь, чтобы мы померли от инфаркта?       — Эти трое встречаются! Гоните по двадцатке, — ликующе сообщил Донхёк, воздевая вверх ренджунову руку так, словно тот только что выиграл бой на боксерском ринге.       Ренджун застопорился на пороге, свободной рукой хватаясь за косяк:       — Ты поспорил на меня?       — Я попрошу!.. — Донхёк отпустил его для того, чтобы пересчитать купюры, которые Марк с недовольным видом вытащил из кошелька. — Не на тебя, а на этих двоих, что по провидению судьбы оказались твоими соседями.       — Я ставил на то, что ты выберешь Джено, — поделился Марк. — Он казался таким… настойчивым. И уверенным в своих желаниях. Ну ты сам знаешь, — он сделал неопределенный жест ладонью. — Лукас вообще не собирался спорить, но мы его заставили, и он голосовал за Джемина, чтобы были равные шансы, — Лукас несчастно кивнул и сунул в донхёкову ладошку проигранные деньги.       — Я хотел рассказать тебе обо всём в первый же день, но Донхёк пригрозил, что придушит меня подушкой, пока я буду спать.       — Да ладно тебе, — Донхёк хлопнул его по плечу. — Не делай вид, что и правда испугался, слышишь? — его глаза опасно блеснули, и Лукас отодвинулся подальше. — Просто я в очередной раз оказался прав, вам просто надо это признать.       — Да-да, мистер Мозг, поцелуй себя в задницу, — Марк плюхнулся на свою кровать, раздражённо хватая книгу с тумбочки.       Донхёк начал возмущаться, смешно и театрально, и всё кончилось тем, что все смеялись, забывая, с чего это вообще началось.       И Ренджун подумал, что они говорили о нём. Обсуждали, что он может быть с кем-то из своих привлекательных соседей — даже поспорили.       Это казалось выдумкой, сказкой, слишком хорошей, чтобы в один день превратиться в реальность. Но вот был он, Хуан Ренджун, стоящий в комнате общежития закрытого колледжа, в окружении людей, которые считали его привлекательным. Он улыбнулся сам себе, рассеянно слушая шутливую перебранку друзей. В оконном стекле, ставшем зеркальным из-за контраста спустившихся сумерек и яркого электрического света комнаты он вдруг увидел себя — словно впервые: тонкого, изящного и будто бы воздушного, полного порывистой, бурной молодости и любви.       В этот самый момент Хуан Ренджун был красивым.       — Джуни, хочешь завтра поехать ко мне в гости? Родители заедут около восьми утра, и можно будет позавтракать у меня дома, а потом поболтаться по городу весь день. Вечером они завезут нас обратно. Клятвенно заверяю, что верну тебя твоим попугайчикам-неразлучникам в целости и сохранности, и даже до отбоя, — предложение прилетело Ренджуну во время обеда, и он застыл с вилкой во рту.       Он не покидал стен Кой-Уэст уже больше месяца, и начинал потихоньку забывать о том, что за его пределами существует другой мир. А теперь Донхёк — его лучший друг, его первый друг, — звал поехать вместе к нему домой.       — Ну вот, а нам ты такого не предлагал, — флегматично хмыкнул Марк, и Донхёк высунул язык:       — Смирись. Ренджун — мой любимчик.       — А твои родители не будут против? — спросил Ренджун, проглатывая кусок спаржи, и Донхёк беспечно пожал плечами:       — Ты чудо, ты им понравишься. Вот увидишь, они скажут, что я в кои-то веки завёл себе нормального друга. Так что?       Ренджун колебался. Он посмотрел на Джено, сидящего слева от него и состредоточенно пережевывающего пасту, потом на Джемина, занятого десертом. Они вряд ли обрадовались бы, если бы он уехал. Ренджун вспомнил, как в тот самый первый раз, когда он ушел в комнату к Донхёку, они выглядели напряжёнными и злыми. И хотя потом всё наладилось, разве мог он сейчас вот так просто взять, и пойти на поводу у своей прихоти?       — Действительно, почему бы тебе не проветриться? — сказал вдруг Джено. Он уронил тёплую ладонь на ренджунову коленку, и дыхание у того перехватило. — Главное, чтобы ты вернулся до одиннадцати, как Золушка. Иначе донхёкова голова превратится в тыкву.       Марк громко засмеялся, шлепая ладонью по столу, и Лукас, сёрбающий ананасовый сок из стакана, подавился.       — Почему я никак не могу привыкнуть к твоим шуткам, Джено? — он откашлялся и вытер рот. — Ты всё молчишь, молчишь, а потом вдруг как выдаёшь!       Джено пожал плечами. Расслабленная улыбка, привлекательная и лёгкая, скользила в уголке его рта, и Ренджуну захотелось её сцеловать, но вместо этого Джемин, издав сдавленный звук умиления, звонко чмокнул дженову щёку.       — Вот уж к чему не могу привыкнуть я, так это к джеминовым поползновениям, — фыркнул Донхёк, когда тот выдернул Ренджуна из его рук, чтобы тоже поцеловать.       — Завидуй молча, детка, — Джемин поиграл бровями, и Донхёк сделал вид, что его тошнит.       В один момент Ренджун помнил себя в столовой, неуверенным и колеблющимся, а в другой он, в своих забытых на долгий месяц джинсах и толстовке, мчался через лес в чужой уютной машине, и мама Донхёка, сидящая на переднем сидении, с оживлением рассказывала о том, как она рада с Ренджуном познакомиться, и что она надеется, что он будет приезжать к Донхёку чаще.       Они были милыми людьми — такими, которые и могли вырастить Донхёка, полного любви и принятия, внутренней силы, упрямости и смеха, замешанных в крутое тесто его жизнелюбивой натуры.       Миссис Ли, работающая офтальмологом и по выходным любящая закатывать семейные застолья, и мистер Ли, владеющий рестораном итальянской кухни, были семьёй, словно сошедшей с картинки в журнале, с одной лишь разницей: в них не чувствовалось ни грамма фальши. Это была их привычная жизнь, наполненная поддержкой, мелкими ссорами, шутками и смехом, преодолением препятствий сообща — они уже давно простили Донхёка за то, что тот заставлял их волноваться, целыми ночами пропадая в клубах и у многочисленных знакомых, а потом даже попробовал лёгкие наркотики. И хотя это стало последней каплей и заставило родителей отправить его учиться в Кой-Уэст, они по-настоящему любили сына.       Глядя на эту мирную картинку, Ренджуну сложно было не вспомнить о том, что своих собственных родителей он не видел уже месяц. Впрочем, даже не смотря на то, как стискивало в груди при мысли об этом, Ренджун был даже рад. Последнее время родители постоянно ссорились, хотя папа никогда не кричал. Его голос — мертвенно холодный, пробирал до костей, стискивал внутренности железной рукой, и никто в их доме не мог ей противиться.       Ренджун глядел, как мистер и миссис Ли шутливо бранятся, словно кидают друг другу мячик для пинг-понга, и слёзы наворачивались на глаза. Он часто заморгал, отгоняя непрошенное чувство собственной ущербности, схватил донхёкову тёплую ладонь, и тот переплел их пальцы, словно говорил «всё будет хорошо».       Этот воскресный день, проведенный с донхёковой семьёй, был квинтэссенцией дружбы: завтрак на чужой кухне, приготовленный заботливыми руками мамы, изучение заклеенной постерами и фотографиями стены в комнате Донхёка, его любимые пластинки Майкла Джексона, горячие бургеры из Макдональдса, взятые на вынос и запитые фруктовым пивом, киносеанс в старом кинотеатре на окраине, мелькающий калейдоскоп вечерних огней города, когда им пришлось погрузиться в машину, чтобы отправиться обратно в Кой-Уэст.       Ренджун переступил порог своей комнаты без пяти одиннадцать — запыхавшийся, счастливый и раскрасневшийся, чтобы быть обласканным и зацелованным до головокружения и лёгкости в гудящих за день ногах. Он упал на подушку, чтобы мгновенно заснуть, не подозревая, что уже совсем скоро на посветлевший холст его жизни Кой-Уэст решительно нанесет штрих чёрной краской.