Detention

      Это случилось в среду на последней лекции. Ренджун, окрылённый влюбленностью, не помещавшейся внутри его хрупкого тела, не чувствовал ног от счастья. Он не ходил: летал между стен колледжа, и всё в нём и вокруг пело. Даже затяжные дожди, окутавшие Кой-Уэст на прошлой неделе, отступили, чтобы явить собой умытый, огненно-жёлтый, словно лимонно-леденцовый парк за окном. Небо над ним было бледно-голубым с акварельными росчерками перистых облаков, и казалось бездонным.       Спускаясь с кафедры поточной аудитории, Ренджун улыбался. Он пытался догнать парней, ушедших вперёд, чтобы подразнить его, и не сразу понял, что произошло, когда спешившая однокурсница легко задела его локтем, заставляя на секунду потерять равновесие и качнуться в сторону. Раздался короткий, громкий стук, и профессор Хан, стоящий у своего стола, уставился Ренджуну прямо под ноги. Там лежал телефон.       Чёртов телефон, в порыве утренней игривости отобранный у Джемина, пытавшегося сфотографировать Ренджуна в растрепанном, помятом виде.       Сердце в груди подпрыгнуло, а потом упало, обрывая нервы, словно провода электропередач.       — Ваша фамилия? — спросил профессор тоном, обещающим что-то плохое.       — Хуан, сэр, — ответил Ренджун.       Он застыл у первого ряда парт, словно кролик перед немигающим взором удава. Губы дрожали, и Ренджун поджал их, пытаясь не расплакаться.       Не здесь. Он не мог дать слабину перед всеми этими чужими людьми, с любопытством следившими за развитием ситуации.       Ренджун увидел, как побледневший Джемин открыл рот, делая шаг навстречу. На лице его была написана острая вина, но Джено предупредительно сжал его плечо, задвинул за спину.       — Вы же знаете, что телефоны запрещены на территории колледжа и должны находиться в Охранной? — профессор сложил папку с лекциями и бросил на Ренджуна равнодушный, ледяной взгляд. — Подобное является грубым нарушением устава.       — Это мой телефон.       Ренджун вскинул влажные глаза, чтобы увидеть, как Джено в два шага преодолел разделяющее их расстояние и стал между ним и профессором.       — В таком случае, вы тоже будете наказаны.       Джено кивнул, и Ренджун ухватился за него, не видя ничего, кроме сияющих бликов, дробящихся слезами на глазах.       — Джено, — выдавил он, — Джено… — но тот схватил его за руку, и когда профессор отвернулся, шепнул на ухо:       — Замолчи.       Боже, зачем Ренджуну надо было быть таким глупым и беспечным? Зачем он брал джеминов телефон, зачем забылся, где находился и каким местом являлся этот закрытый колледж с решетками на окнах, одинаковой формой, строгим режимом дня и тысячей запретов? Он втянул Джено в неприятности, и даже не знал, что их ждало дальше — их обоих, Ренджуна и невиновного Джено, подставившего себя в попытке защитить его.       Это было несправедливо. Но это то, чего хотел Джено — разделить с ним наказание за нарушение этого чёртова правила, абсурдного, жёсткого, одного из сотни других, призванных лишь подчеркнуть власть Кой-Уэст и тот контроль, что он имел над всеми, живущими в нём.       — Вы знаете, что следует за ношение телефонов? — профессор Хан вышел из кабинета, резко развернувшись на каблуках.       — Шесть часов в Тёмной комнате, — Джено потянул за собой, и хватка его ладони была всё такой же тёплой и успокаивающей, но Ренджун никак не мог собраться.       Он окинул взглядом столпившихся около аудитории студентов, глядящих на них с сочувствием, испугом и злорадством, выхватывая одинокую фигурку, стоящую поодаль. Джемин глядел прямо на них, ведомых, словно преступники на публичную казнь, и в глазах его блестели слёзы, а брови были изломаны в мучительной гримасе.       Он не был виноват. Ренджун хотел бы сказать Джемину это, но был вынужден идти дальше, в один из узких коридоров внутренностей закрытого колледжа, где за собственную ошибку они должны были понести наказание.       Даже Ли Джено был не в силах это предотвратить.       — Студент Ли, студент Хуан, — профессор остановился у железной двери в самом конце кишкообразного коридора. — Через шесть часов за вами придут, — он достал ключи, чтобы вставить в замок и два раза повернуть.       Дверь открылась. За ней была кромешная темнота. Ренджун глубоко вдохнул, с раздражением на собственную слабость мажа руками по влажному лицу, упрямо стиснул свободную руку в кулак. Он не хотел показывать этого — того, как сильно его ужасала необходимость сделать шаг вперёд, провалиться в самое чрево Кой-Уэст, где едкие желудочные соки вольются в него, забьют уши, выжгут глаза и растворят его кости, не оставляя после себя ничего.       Джено сжал его ладонь крепче, почти до боли. Черты лица его заострились, застыли гипсовой маской агрессии и решимости. Он бросил взгляд на Ренджуна, а потом потянул его за собой, позволяя леденящей, инфернальной тьме поглотить их обоих. Дверь медленно закрылась.       Пол под ногами был неожиданно мягким, пружинящим. Ренджун, осторожно ступая и вцепившись в Джено так, что пальцы начинали ныть, вытянул руку, беспомощно шаря. Не было ни единого проблеска света. Они словно очутились в первородной тьме космоса, где даже первые звёзды ещё не успели вспыхнуть, зажигаясь крохотным гелиево-водородным светлячком. Темнота вокруг была густой и вязкой, она словно дышала. Ренджун невольно прислушался. Стук собственного сердца и звук дыхания казались оглушительными, пугающими, Ренджун всхлипнул:       — Джено! — так, словно лишь в этом имени было его спасение, и спасение пришло.       Джено подтянул его ближе, заставил опуститься на пол, чтобы подползти за собой к стене, обитой чем-то мягким.       — Это депривационная камера, — его шепот прозвучал, словно выстрел, и Ренджун вздрогнул, припадая к Джено всем собой. — Не бойся. Вот здесь — стена, — он коснулся их сомкнутыми ладонями вертикали, — тут — пол. Ложись. Нам ничего не грозит. Это просто тёмная комната.       Нет, это была огромная, пугающая пустота, мистическая и жуткая, воскрешающая в памяти всех тех отвратительных монстров, заточенных в подсознании. Холодные щупальца страха скользнули по ногам, Ренджун подтянул их к груди в тщетной попытке отогнать все те ощущения, что навалились на него разом, питая, взращивая чудовищ, живущих в этой тьме. Они были здесь. Подбирались ближе и глубже. Шептали едва слышно на ухо, смеялись, свистели, издевались.       — У меня дома есть две кошки и один кот, — вдруг пробормотал Джено, — Сори и Боншик, и Нари. Помнишь тот первый день в колледже? Ты застыл у шкафа, настороженный и любопытный. Твои глаза блестели упрямством, ты словно думал «Попробуй тронуть меня! Я буду кусаться». Ты напомнил мне Боншик, когда я нашёл её в коробке на улице под круглосуточным магазином. Она готовилась драться. Но я хотел её защитить, — Ренджун мог чувствовать его улыбку своей щекой. — В ту первую ночь, когда ты заснул с пустой кружкой в руках, нахмуренный, с надутыми розовыми губами и пушистой головой, я сказал Джемину: «Посмотри, он похож на котёнка». И эта вредная задница дразнил меня, пока сам не привык к этому прозвищу и не влюбился в тебя, — он тихо, бархатисто рассмеялся, заполняя всю комнату, всю пустоту собой.       Джено был таким уверенным, волевым и ответственным даже сейчас — особенно сейчас, — его спокойная, нерушимая поддержка была сильнее этих пугающих монстров, скрывающихся в темноте. Ренджун ощутил, как осколки, на которые он начинал распадаться, сходятся вновь. Наощупь он нашел дженовы губы, запустил вибрирующие напряжением пальцы в чужие мягкие волосы, и Джено под ним расслабился, раскрываясь и позволяя целовать себя отчаянно и жадно.       — Думаю, секс здесь — плохая идея, разве что ты любишь публичность. Наверняка тут есть инфракрасные камеры, — его смешок горячо плеснулся на ренджунову щёку, когда тот, забывшись, пустил пальцы пробежаться по груди вниз, к поджимающемуся животу и заманчивой твёрдости в чужих штанах.       Ох, у него ещё не было шанса добраться дотуда, и очень хотелось продолжить, но сейчас, и правда, был неподходящий момент.       — Прости, — Ренджун отстранился, благодаря темноту за то, что она скрывает то, каким красным он стал. Дыхание и так выдавало его с головой, впрочем, состояние Джено было ничуть не лучше: он издал потрясающий тихий стон, когда Ренджун пошевелился в его объятиях и уложил голову на плечо:       — Ты не должен был подставляться из-за меня, — Джено успокаивающе гладил по спине, и нежное, томительное тепло струилось по телу от движений его ладони.       — Тогда кто позаботился бы о моём маленьком Котёнке?       Это всегда был Джемин — тот, кто использовал слащавые прозвища, и потому слова Джено, неожиданные и нежные, пробили навылет. Ренджун обхватил его обеими руками, прижимаясь крепко. Признание рвалось из него стремительным потоком:       — Я люблю тебя. Люблю вас с Джемином больше, чем кого-либо на свете. И мне жаль, что я такой слабый и трусливый, что вам постоянно приходится обо мне беспокоиться.       — Ты не трусливый и не слабый. Смелость — это бороться и преодолевать, а не слепо бросаться в бой, забывая об опасности. К тому же, каждому человеку нужна забота и тот, кто будет о нём волноваться, — Джено прижался губами к его уху, и слова его затекли в Ренджуна, словно сладчайший нектар.       — Я буду заботиться о тебе, я буду с тобой всегда, — забормотал Ренджун, и влюбленное отчаяние в нём судорогой перехватило дыхание.       Джено нашел его губы, чтобы шепнуть:       — Я люблю тебя, и сделаю всё от себя зависящее, чтобы ты тоже полюбил себя так же сильно.       И Ренджун снова не сдержал слёз, отвечая на поцелуй. Это были слёзы счастья и облегчения — незнакомые ему ранее, проливающиеся росой на израненную душу.       — Давай ляжем поспать, — сказал Джено. — Готов поспорить, Джемину будет завидно, что мы с тобой обнимались шесть часов напролёт, — острая, лёгкая смешинка вспыхнула в темноте, чтобы тронуть ренджуновы губы.       Они устроились на мягком полу, и Ренджун уложил голову на грудь Джено, вслушался в ровное, сильное биение его сердца и не заметил, как уснул.       Ренджун спал, потом просыпался и засыпал, и всё повторялось снова, и снова, пока в один момент дверь не открылась, и ослепительно яркий прямоугольник света лёг на их переплетённые фигуры, сжавшиеся на полу.       — Вы свободны, — сказал незнакомый голос, и Ренджун, часто моргая, разглядел мужчину в форме охранника. — Поскольку уже половина двенадцатого и был отбой, вам не выпишут предупреждение за нарушение режима. Поднимайтесь.       На негнущихся конечностях они поднялись, чтобы выйти в коридор под режущий глаза электрический свет. На лестнице и в холле было мертвенно пусто и холодно, и каждый шаг отдавался эхом — после тишины Тёмной комнаты оно казалось неестественным, шумным, ввинчивающимся в мозг крохотной дрелью. Ренджун поморщился, привычно цепляясь за рукав Джено, они спешно поднялись по лестнице и вошли в комнату.       Свет был погашен, и в этой блаженной полутьме силуэт лежащего на постели Джемина показался Ренджуну крошечным и хрупким — он опустился рядом, чтобы погладить его плечо.       — Ты спишь? — спросил Ренджун, и Джемин издал короткий неразборчивый звук, зарываясь глубже.       — Я взял вам каких-то маффинов. На меня смотрели, как на психа, когда я запихивал их под пиджак, так что вы просто обязаны всё съесть, — донеслось из мягких недр кровати.       — Не надо было, — Джено взъерошил его макушку, торчащую из-под одеяла. — Ты мог заработать себе проблемы.       Джемин фыркнул. Он заворочался в одеяльной оболочке, словно бабочка, собирающаяся покинуть свой гостеприимный кокон:       — Ешьте и ложитесь спать. Маффины на тумбочке.       Джено обменялся с Ренджуном сочувственным взглядом. Джемин переживал, это было видно невооружённым глазом: он весь словно окаменел, и хотя говорил шутливо, в голосе его слышалось напряжение. Ренджун хотел бы рассказать ему, что в Тёмной комнате, хотя и было неуютно и холодно, и во тьме абсолютно не слышно посторонних звуков, им вдвоём было не страшно.       Но Джемин, кажется, был не настроен на долгие разговоры, и потому они с Джено быстро поели, почистили зубы и легли в кровати.       Сон не шёл, спугнутый долгой дремотой в Тёмной комнате, и Ренджун, лёжа с закрытыми глазами, невольно начал размышлять.       Наверное, на месте Джемина он тоже бы очень расстроился. Но он был на своём месте, и потому до болезненного спазма в сердце хотел, чтобы тот поскорее забыл об этом тревожном дне. Интересно, как там Донхёк, Марк и Лукас? Даже если они и были на другом потоке студентов, и не видели произошедшего воочию, отсутствие на ужине в столовой Ренджуна и Джено делало очевидным то, что что-то случилось. Ренджун представил огромные донхёковы глаза, его поджатые в сопереживании губы и улыбнулся.       «Надеюсь, он успокоил Джемина и убедил его в том, что он не был виноват», — подумал Ренджун.       Конечно, джеминова реакция говорила об обратном, но слова Донхёка обладали потрясающим даром убедительности, и потому было лишь вопросом времени, когда они дадут первые всходы.       Собственный жуткий, грызущий внутренности голод Ренджун перестал ощущать пару недель назад, и было это, словно сбросить кандалы, вросшие в кожу — всё ещё болезненно, страшно, но так вдохновляюще!..       Ренджун заворочался в постели. За размышлениями время растягивалось в бесконечность, и было непонятно, сколько минут прошло: он удивился, когда часы показали пять утра. Засыпать было уже поздно, да и не очень хотелось. Тревожность ходила крохотными шажками в голове, то замедляясь, то срываясь на бег — иногда Ренджуну хотелось бы научиться отключать собственную голову, чтобы перестать обо всём думать. Он представил, как на ночь нажимал бы кнопку за ухом, чтобы провалиться в ничто, безмысленную, равнодушную пустоту.       Начинало светать, и небо окрасилось в нежный персиковый — Ренджун глядел на него полуприкрытыми глазами, редко, заторможенно моргая. Он вдруг вспомнил, что с вечера забыл помыться, и мысль о горячей воде, стекающей по телу, свежести шампуня и запахе чистых волос показалась притягательной настолько, что противиться ей было невозможно. Ренджун осторожно сел на кровати, вслушиваясь в ровный звук дыхания спящих парней, и прокрался в уборную, где долго нежился под душем, отмываясь до скрипа.       Он вышел оттуда в половину седьмого утра, чтобы застыть, так и не дойдя до собственной кровати.       Джемин лежал на подушке лицом вверх, и брови его были нахмурены, а губы приоткрыты, и глаза беспокойно бегали под кожей век. Он был прекрасен — мягкий и твёрдый в одинаковой мере, с чертами, полными нежных линий и острых углов, каждый раз заставляющих Ренджуна восхищённо выдохнуть. Но не эта тонкая красота джеминова лица заставила его оцепенеть, выпуская влажное полотенце из ослабевших пальцев.       На чужой скуле наливалась синевой гематома, а в уголке мягких губ багрянцем блестела красная корочка запекшейся крови.