Detention

      Оставшиеся до подъёма часы Ренджун помнил поминутно. Он сел на свою кровать, завернувшись в плед и не смея отвести взгляда от прекрасного лица Джемина, носящего следы чужой жестокости.       Кто мог сделать это? И зачем? Кто мог иметь зуб на него, проводящего время только со своими друзьями и двумя парнями?       И что случилось тогда, когда Ренджун был вместе с Джено там, в пустоте безопасной Тёмной комнаты?       Ренджун вздрогнул, когда раздался звонок будильника, и потянулся, чтобы заставить его замолчать.       Джено сонно сел на кровати, он потёр глаза, и когда поймал ренджунов взгляд, улыбнулся — его улыбка потухла, словно перегоревшая лампочка, когда Ренджун, теряясь, путаясь в словах, сказал:       — Кажется, вчера что-то случилось, пока нас не было. Да, Джемин? — тот лежал на боку, развернувшись к стене, и даже не шелохнулся, словно пытался оттянуть неизбежное.       — Джемин? — вопросительно протянул Джено. Сон слетел с него моментально, растворяясь в тревоге, исходящей от Ренджуна волнами.       — Джемин, о чём он говорит? — повторил Джено, и тот резко откинул одеяло, чтобы сесть на кровати, раздраженно выдохнуть.       — Ничего. Не о чем говорить. Я упал.       Джено молчал долгую минуту. Он глядел на Джемина — внимательно, испытующе, словно ощупывая, — и с каждым мгновением воздух в комнате становился всё разреженнее. Наконец, Джено встал, чтобы подойти ближе, уложить ладонь на неповрежденную щёку:       — Детка, кто это сделал? — его тон был мягким, словно он говорил с ребёнком, и Джемин поджал губы, смаргивая накатившие слёзы.       — Никто. Всё в порядке, правда.       Какое в порядке? Ренджун подорвался на постели, подлетая к Джемину, чтобы обхватить его двумя руками и осторожно коснуться губами уголка чужих губ.       — Джемин, пожалуйста, — он умоляюще посмотрел на него, и тот даже заколебался на мгновение, но потом лишь тускло улыбнулся.       — Всё окей. Интересно, что на завтрак? Умираю, как хочу есть.       Джемин врал. Это было очевидно, как день. Но вот причина этому была темнее самой чёрной ночи, накрывавшей Кой-Уэст.       Утренние сборы прошли в гнетущем молчании. Ренджун физически ощущал эту взрывоопасную смесь: источающего бесшумную ярость Джено и ушедшего в глухое отрицание Джемина — они были словно кипящее масло и вода, и Ренджун стоял между ними хрупкой, тонкой перегородкой, чувствовал себя сгорающим с одной стороны и леденеющим с другой.       Если Джемин ничего не говорил, значит, на то была причина. Он не доверял им. Не считал их достаточно близкими, чтобы делиться своей проблемой, отталкивал протянутую руку — но Ренджун не мог злиться на него.       Бурлящая, ослепительная ненависть клокотала внутри, и он впервые в жизни так отчаянно сильно пожелал, чтобы магия вуду, магия его маленькой Мики, сшитой из обрезков ткани, работала. Хотя бы один-единственный раз. Ему больше не нужна была сила для себя, Ренджун хотел защитить того, кто ему был дорог, отомстить, заставить страдать.       И глядя на жёсткий подбородок Джено и глаза, в которых бушевало пламя, Ренджун подумал, что не он один не в силах сдержать этой разрушительной силы, выкручивающей кости.       Джено выглядел так, словно собирался убить этого человека. И Ренджун помог бы ему, если бы выдался шанс.       Но Джемин молчал, и беспомощный гнев струился ядовитым туманом, заставляя все инстинкты внутри кричать. Ренджуна колотило, словно кролика, и он не мог понять, чего же в его голове сейчас больше — этого гнева или обжигающего, острого возбуждения.       Джено выглядел прекрасно. Демонически прекрасно — властно, яростно и сильно, и от этой комбинации коленки слабели и что-то сладкое вязало узлы в низу живота.       Джемин, скрывающий под ледяной коркой своей поверхности стремительное течение эмоций, вызывал желание разбить эту преграду, замучить его удовольствием, пока он не будет больше не в силах скрывать и молчать, доказать, что им с Джено — можно довериться.       Находиться с ними в одной комнате и не сметь коснуться из-за страха быть отверженным было пыткой, и Ренджун даже с облегчением вздохнул, когда они все вместе, наконец, вышли в столовую.       Донхёк присвистнул, с грохотом ставя свой поднос на их столик:       — И кто этот камикадзе, что поднял руку на это невыносимое и прекрасное создание? — спросил он, и Джемин натянуто рассмеялся.       — Это лестница, — он с преувеличенным вниманием принялся резать яичницу, и донхёковы брови взлетели, скрываясь под чёлкой. Он поглядел на мрачного Джено, и растерянно шепнул Ренджуну на ухо:       — Они что, подрались? Из-за чего?       — Боже, чувак, что с твоим лицом? — воскликнул Марк, чуть не роняя свой поднос. Они с Лукасом с ужасом уставились на парня, и Джемин раздражённо стукнул по столу стаканом.       — Я с ним родился. Отъебись, будь так любезен.       — Судя по тому, что Джено совершенно без синяков, это был не он, — миролюбиво заметил Лукас. — Но кто тогда?       — Лестница, — рыкнул Джемин, теряя терпение. — Я упал. Можно на этом считать вопрос закрытым? — он сжал зубы так сильно, что ранка на краю губ открылась, позволяя красной капле прочертить дорожку к острому подбородку.       Джено молча положил на стол вилку. Он взял белую бумажную салфетку, чтобы приложить к чужим губам, скользнул пальцами, приглаживая прядь волос за ухо, и Джемин словно разом остыл. Этот момент был интимным, более близким, чем поцелуй — их лица находились на расстоянии десяти сантиметров друг от друга, и Ренджун видел, как резко Джемин втягивает воздух носом, но не отстраняется, позволяя пальцам прикоснуться к его губам.       — Что, уютно под крылышком Ли, шлюха? Главное — найти, кому выгоднее сосать, да? Плевать, даже если ты будешь на вторых ролях. Тебе ведь не впервой, — громкий голос пробился сквозь шум толпы, и все в столовой стихли.       Это был незнакомый парень, сидящий за соседнем столиком: Ренджун мельком видел его на общих поточных лекциях — тот был высокий и темноволосый, с постоянно небрежно выправленной из брюк рубашкой и в окружении двух своих приятелей — видимо, соседей по комнате. Ренджун думал, что ему показалось, что тот постоянно бросает нечитаемые взгляды в их сторону. На Джено и тех, с кем он проводил время, много, кто смотрел, и это не было удивительно: после того случая с джеминовыми волосами все знали о том, чей он сын.       Но этот парень смотрел не на Джено.       Ненависть, страсть и гнев — они были направлены на другого человека, бледного, сжавшегося в комок и глядящего в собственную тарелку с обречённостью. Джемин отодвинул стул, встал и стремительно выбежал из столовой.       Джено спокойно поднял стакан, чтобы допить содержимое.       — Смотри-ка, — сказал тот ублюдок из-за соседнего столика. — Убежал. Стесняется, что ли, после вчерашнего? Шлюха отказалась сосать: оказалась слишком переборчивая, и пришлось преподать ей урок.       Джено медленно встал, задвигая за собой стул. Он был словно на сцене, но не торопился со своей репликой, зная, что взгляды всех в столовой прикованы к нему.       — О, Ли Джено, — протянул парень мерзким, насмешливым тоном. — Ну и что ты мне сделаешь? Сиди на заднице ровно, чтобы не доставить своему почтенному папочке проблем. Я не профессор Мин, со мной не надо договариваться. Такие мальчишки, как ты, почему-то думают, что всё можно решить разговорами. Они бегут, прячутся под мамину юбку и плачутся, пока их мамочка не решит все проблемы.       Он знал слишком хорошо, что по всей столовой установлены камеры. Устрой Джено драку здесь, у него были бы проблемы, и потому этот ублюдок провоцировал, осознавая, что за свой истошный лай он ничего не получит.       Ренджун был рад, что Джемин не слышал всех тех гадостей, что выплёскивались из чужого поганого рта — но этот мудак хотел оскорбить не Джемина. Единственным, что могло утешить его болезненную, уязвленную гордость, было публичное унижение Джено. Того, кому принадлежал, по его мнению, Джемин.       — Мне плевать, кто ты. Потому что ты знаешь, кто я, — Джено остановился перед чужим столиком, оперся на руку, склоняясь ниже. — Хочешь, расскажу о себе ещё кое-что? Почему-то ты думаешь, что я заперт здесь, с вами. Но это вы, — он обвёл взглядом собравшихся вокруг студентов, — это вы заперты здесь со мной. В моей прошлой школе мне не понравился один парень. Он был таким же выскочкой, самодовольным, рисующимся, думающим, что может получить всё, что захочет, — он подцепил галстук на шее провокатора, и тот, окаменевший, бледный до синевы, судорожно сглотнул. — Я ударил его в лицо так, чтобы он отключился, — его длинные пальцы коснулись чужой челюсти. — А потом достал принесенную из дома клюшку для гольфа и сломал ему обе руки. Мой отец заплатил его родителям, а меня упекли сюда, — Джено склонился ниже, опуская руку на спинку стула. — Как думаешь, во сколько твой папочка оценит твои руки?       — Не надейся, что у тебя выйдет провернуть подобное со мной, — голос того ублюдка дрожал.       Этот раунд остался за Джено. Но почему-то Ренджун чувствовал, что война только началась.       С сорванным дыханием и цветными кругами перед глазами, Ренджун ввалился в свою комнату. Он бежал от самой столовой: нельзя было оставлять Джемина одного, и когда весь конфликт завершился, Ренджун собрался, чтобы пойти искать его. Джено, почему-то ставший спокойным, ровным голосом сказал:       — Ты можешь проведать Джемина. Я пойду на лекции. Скажу, что у него поднялась температура и ты ухаживаешь за ним.       Он выглядел таким равнодушным, что все за столом переглянулись, но Ренджун — Ренджун знал, что это было не так. Он мог практически воочию видеть, как в дженовой голове крутились, щёлкая и переключаясь, шестерёнки.       Что-то должно было случиться.       И потому он, коротко кивнув, покинул столовую, чтобы вернуться в комнату.       Ренджун огляделся, с разочарованием замечая, что Джемина тут нет, и едва не вышел, чтобы поискать где-то ещё, как вдруг его слух уловил тихий, резанувший сердце звук всхлипа. Он закрыл дверь, прислушиваясь. Вспомнилось вдруг, как в детстве, когда родители ругались на него, Ренджун забирался в шкаф, зарываясь в висящие брюки и юбки, чтобы обнять себя в замкнутом, безопасном пространстве.       Джемин был там, за тонкой деревянной дверцей, раненый и одинокий, и Ренджун уселся на прохладный паркет, прислоняясь к ней плечом.       — Можно открыть? — мягко попросил он. — Я хочу держать тебя за руку.       Шуршание стихло на секунду, и дверца приоткрылась, являя тонкую ладонь с дрожащими пальцами — Ренджун ухватился за неё, открыл дверцу шире, чтобы шагнуть в уютный полумрак, где пахло кондиционером для белья и пылью.       Джемин не успокаивался долго, и Ренджун ему не мешал. Он перебирал в пальцах чужие жёсткие волосы, поглаживал руку, лежащую в своей, позволяя чужой спине перестать вздрагивать, а дыханию выровняться.       — Знаешь, — сказал Ренджун, — думаю, ничего хуже того, что я наблевал перед двумя самыми красивыми парнями во второй же день нашего знакомства, в жизни человека быть не может. И что бы у тебя ни было в прошлом, Джено это примет. А я — тем более.       Джемин коротко, замучено рассмеялся, и Ренджун почувствовал, как сердце его оттаивает.       — Джено, он… Он тогда, ещё в первый день, сказал, что не будет спрашивать о моих причинах приезда сюда. Он выглядел таким решительным, уверенным в себе, таким, словно всегда знал, чего он хочет и не станет менять своего мнения, — пробормотал Джемин. Его пальцы сжались на ренджуновой руке крепче, словно он пытался найти в себе силы на то, чтобы продолжить. — То, как он защитил меня, добыл краску для волос — словно ему было не всё равно. Я знал, что поступаю глупо, когда решил, что смогу отблагодарить его, — он запнулся, пряча глаза, — собой. Это всё, что у меня было. Я поцеловал его, предложил, ну… пойти в уборную, и он поглядел на меня так, словно видел насквозь. «Ты ненавидишь себя настолько, что попытаешься сломать окончательно? Если нечем заняться, лучше помоги тому, кому в разы хуже». Ты бы знал, как меня это взбесило!.. Как будто он знал, что я чувствовал, через что мне пришлось пройти. Но потом я увидел, как тебя каждый раз мутило после еды. Как ты сжимал кулаки — маленький, бледный, упрямый и тревожный, — но продолжал давиться, потому что Джено сказал, что так надо, — он шмыгнул носом, смаргивая накатившие слёзы. — Ты — ты! — пытался меня подбодрить: страдающий от булимии, панических атак, неуверенности в себе. Ты рассказывал о том, что родители не хотят тебя видеть дома, не приедут на выходные — будто это могло утешить меня, остающегося здесь, в Кой-Уэст, по собственной воле!.. Я поглядел на тебя, и вдруг подумал: нет смысла и дальше рыдать по пролитому молоку. Тот человек… он того не стоил, — Джемин улыбнулся, поднося ренджунову ладонь ко рту, чтобы оставить на ней поцелуй. — Ты смиренно переносил свои проблемы, пока я погряз в жалости к себе. И мне вдруг захотелось стать к тебе ближе.       Ренджун не собирался плакать, нет, не перед расстроенным Джемином, перенесшим ураган эмоций — но не сдержался, всхлипывая, наваливаясь на него всем собой.       — Твои проблемы всегда были важны. Никто не имеет права говорить, что они мелкие, даже Джено.       Джемин рассмеялся, и его тёплое дыхание защекотало ренджунову макушку.       — Думаю, в тот момент это было именно то, что мне надо было услышать. Иногда для того, чтобы излечиться, тебе надо начать заботиться о ком-то другом.        — Я хочу позаботиться о тебе в ответ, — прошептал Ренджун. — Но иногда мне кажется, что вокруг одни тайны, что я иду в темноте, и не могу найти твою руку. Как я могу помочь, если не знаю, что ты страдаешь?       Джемин молчал долгую минуту, и сердце его билось часто, неспокойно, отчаянно, словно пыталось достучаться в ренджунову душу.       Оно не знало, что уже было там, под надёжной защитой чувства более сильного, чем любое осуждение.       — В выпускном классе я… сделал что-то плохое, — наконец сказал Джемин. — Джено… когда он придет, вечером, я всё расскажу. Так будет правильно.       Его сожалеющий, пронизанный болью тон резанул по сердцу, и Ренджун ощутил, как признание рвётся из него, не сдерживаемое оковами страха быть отвергнутым:       — Я люблю тебя. Для меня ни одна деталь из твоего прошлого не имеет значения, — он обхватил джеминово лицо, чтобы заставить его взглянуть на себя. — Все совершают ошибки, и их просто надо оставить в прошлом, если исправить ничего не возможно.       — Я боюсь не за своё прошлое, а за настоящее. Пообещай, что не возненавидишь меня, — Джемин обхватил его ладони своими, утопая в прикосновении, и Ренджун улыбнулся:       — Я люблю тебя, — повторил он. — И не думай, что так просто от меня отделаешься.       Джеминова улыбка была горькой, но поцелуй оказался слаще всего на свете, и Ренджун, с бьющимся в упоении и волнении сердцем подумал, что тревожных тайн в его жизни понемногу становится меньше.       В тот вечер Джемин сидел в комнате в тревожном, мучительном одиночестве. Он подхватился, чтобы открыть, когда в дверь раздался стук, и даже подумать не успел о том, что у двух его соседей — его парней, — имелись ключи.       Пришедших было трое. Джемин помнил эти странные, сверлящие взгляды на своем затылке: четвёртый ряд сверху, по-диагонали, высокий черноволосый парень без особых примет и с лицом серым, как пергаментная бумага, и двое его приятелей таких же непримечательных. В них не было ничего, что могло бы захватить внимание Джемина, и потому он привычно игнорировал чужие неловкие попытки заговорить, спросить что-то или подольше пообщаться. Ему не нужны были такие друзья, глядящие с неясным огоньком в глазах, от которого внутри поднималось нечто нехорошее, липкое.       А теперь эти трое были здесь, в комнате, а Джемин был один.       Сначала с ним говорили «по-хорошему»: рассказали о том, что в курсе, что Джемин делал в выпускном классе, и даже посочувствовали — словно кинули собаке отравленную кость.       «О, я понимаю, сложно было сопротивляться. Это была любовь».       Ночные гости всего лишь хотели донести, что Джемин заслуживает большего: они видели, как Джено целует Ренджуна, как он носится с ним, подобно наседке. Джемину не на что было надеяться, кроме как на вторую роль — а Койл предлагал быть на первой.       Джемин отказался.       Он не собирался им объяснять тех особенных отношений, в которых состоял — никто, ни один из них не был вторым, они подходили друг другу, словно детальки пазла, и о Ренджуне Джемин заботился ничуть не меньше Джено, и Джено целовал Джемина ничуть не меньше Ренджуна, и Ренджун — крошка Ренджуни, Котёнок, — одинаково крепко сжимал их ладони.       Койлу отказ не понравился, и он решил, что теперь стоит поговорить «по-плохому». Конечно, ни Ренджун, ни Джено не знали о джеминовом прошлом. Разве стали бы они обращаться с ним так, разве смогли бы полюбить? Ренджун был слишком невинным, он не смог бы понять, каково это: любить того, кого не должен, обманываться и надеяться. А Джено… Джено был сыном премьер-министра Ли, и никогда не стал бы связываться с подобной Джемину грязью.       Койл требовал отсосать ему, иначе он расскажет. Джемин отказался снова, и тогда его попытались заставить. Он оставил этим ублюдкам пару синяков, и хотя его отпустили, так и не добившись желаемого, Джемин чувствовал себя грязным, использованным — его поставили на колени, выкрутив руки, тыкали лицом в ширинку, хлестали по щекам и сдавливали до синяков челюсть. Говорили ужасные вещи, ложащиеся клеймом на душу.       Шлюха. Грязная, безпринципная сука, готовая пойти на всё, лишь бы получить хороший трах.       Здесь, в стенах закрытого колледжа, потерянного в лесах, произошло то, чего Джемин больше всего страшился: отвратительное прошлое ударило в его беззащитную спину, вышибая дыхание и заставляя желать умереть сильнее, чем когда-либо.       Кой-Уэст подарил ему кусочек счастья лишь для того, что потом попытаться безжалостно отобрать.