Detention

Teacher's pet If I'm so special, why am I a secret? — © Melanie Martinez — Teacher's pet       Это было как в клишированных романах про старшую школу: молодой учитель, работающий первый год и слишком красивый для того, чтобы в него не влюбилась милая старшеклассница, часы после занятий, проведенные вместе в попытке придерживаться игры «Я не понимаю этой задачи, учитель», смазанные поцелуи на задних сидениях автомобиля, подкинутые в учебники записки, объятия в закрытой школьной аудитории и путешествие в закат после выпускного.       Только Джемин не был милой старшеклассницей, а вместо путешествия навстречу счастливому будущему ему позвонила законная жена его учителя и, плача в трубку, просила оставить его в покое. У них был ребенок: малютка Джехи, дом с белыми стенами в пригороде и поездки в супермаркет по субботам, где они покупали гребаные пятилитровые бутылки с апельсиновым соком, зубную пасту и туалетную бумагу семейных размеров.       Мальчику Джемину, дающему себя трахать в задницу на школьной парте, затолкав форменный галстук в рот, здесь было не место.       Всё начиналось так хорошо, а закончилось, как в кошмаре.       Учитель Чон был потрясающе красивым, таким, на которого смотрели даже давно и глубоко влюбленные в других — то, как он откидывал прядь каштановых волос со лба, его ямочки на щеках, когда он улыбался, размах широких плеч, когда он писал очередную формулу на доске, зажав маркер в длинных пальцах, какими потрясающими были его увитые венами предплечья, когда он закатывал рукава белоснежной рубашки.       На него смотрели все в их классе. Но учитель Чон смотрел только на Джемина. Сердце внутри сладко замирало, пело тоненько, рвалось навстречу влюбленности. Джемин прижимал его ладонью — чтобы не выпрыгнуло.       «Перестань», — ему хотелось сказать себе, — «ты не должен этого чувствовать».       На безымянном пальце учителя Чона было обручальное кольцо.       Джемин думал, что ему кажется особенное, слишком пристрастное внимание со стороны учителя: то, как тот склонялся над его партой, опершись на неё рукой, и терпкий, сладковатый аромат его парфюма, подогретый теплом тела, просачивался в каждую клеточку Джемина; то, как учитель говорил ему задержаться после уроков, чтобы обсудить детали последней контрольной «Джемин, я же знаю, что ты можешь лучше» — Джемин знал, что у него кружится голова, когда учитель был так близко; то, как он смотрел — будто в самую душу, ощупывая, оглаживая её изнутри, заставляя волнительную дрожь поселиться в низу живота.       Однажды учитель Чон попросил остаться после уроков в предрождественский день — последний перед выходом на короткие каникулы. Он подарил Джемину сущую безделушку: расписанный глазурью пряник.       «Проведи этот сочельник с человеком, которого ты любишь», — сказал учитель, и голос его был тихим и грустным.       «Вы… вы тоже», — ответил Джемин, и тогда учительская улыбка стала горькой, он покачал головой.       И Джемин не отстранился, когда учитель мягко накрыл его ладонь своей. Сердце в груди разбивало оковы рациональности, чтобы выпасть в чужие лживо тёплые руки.       Сочельник они провели вместе. Гуляли по рождественской ярмарке, ели сладости и много смеялись, а закончилось всё духотой мотеля на выезде из города. Были там застиранные серые простыни и неработающий кондиционер, но Джемин — опьянённый влюбленностью и выпитым глинтвейном, ощущал себя самым счастливым на свете человеком.       С ним был не учитель Чон. За руку Джемина держал Джехён, не любящий свою располневшую, скучную жену, тяготящийся её присутствием и не имеющий возможности с ней развестись. Он был слишком ответственным отцом и не мог оставить малышку Джехи. Ей было всего три года, и Джемин вспомнил о своей племяннице и сразу же захотел понянчиться с его дочерью.       Да, быть может, Чон Джехён был хорошим отцом.       Но вот человеком он был ужасным.       С того дня они проводили вместе каждое воскресенье, пока миссис Чон посещала церковь, а с малышкой Джехи сидела её бабушка. Но этих свиданий было мало, так ужасающе мало — Джемин, не в силах сдержаться, закусывал губу: учитель Чон глядел на него тёмным, страстным взглядом, и просил задержаться после занятий.       Когда звенел звонок, и толпа учеников расходилась, Джемин забирался под учительский стол, чтобы погладить чужие крепкие бёдра, затянутые в плотный габардин брюк, потереться щекой о вздыбленную ширинку и услышать:       — Зайка, не дразнись.       Джемин не замечал, как прыгал на задних лапках перед учителем Чоном, и с каждым прыжком голова его кружилась всё больше, но этого волнующего, потрясающего чувства было так мало: он отталкивался ногами сильнее, чтобы взмыть ещё выше.       Вверх-вниз, вверх-вниз.       — После выпускного мы станем жить вместе. Как тебе район Ист-Сайд? Там можно снять прекрасные апартаменты.       — Прости, Джемин, сегодня не получится. Надо забрать Джехи из детского сада.       — Чёрт, детка, ты просто прелесть в этих своих узких брюках! Я так люблю твою сладкую задницу.       — В это воскресенье мы едем к родителям Чеён. Так что встретиться не выйдет.       — Мне никогда не было так хорошо и спокойно, как с тобой. Зайка, ты — моё счастье!       — Прости, не могу говорить, Чеён дома. Всё завтра.       — Ты меня сводишь с ума. Детка, ты просто потрясающий, такой узкий для меня!..       — Не веди себя как ревнивый ребенок! Она — моя жена, мать Джехи. Я не могу просто так уехать, когда она простудилась.       Амплитуда росла.       Джемину было всё ещё мало, он хотел знать, хотел убедиться в том, что Джехён с ним счастлив, что он любит его. На выпускном вечере он мечтал получить танец. Всего один танец — все ведь танцуют перед тем, как уехать в закат, те просмотренные мелодрамы не могут врать, ведь так?       Джемин подошёл к учителю Чону, и тот поглядел на него пристально, так, словно видел впервые.       — Перестань, — сказал он. — Там будут люди. Я не могу танцевать с тобой.       Было это за две недели до выпускного.       Учитель Чон — его Джехён, его будущее с закатом, общей квартирой, поцелуями по воскресеньям, — просачивался сквозь пальцы, утекал, словно песок.       Субботним утром он целовал свою жену на парковке у супермаркета. Свою стройную, невысокую жену с тонкой талией, помещающейся в руках. Она звонко смеялась, говорила:       — Что, вчера тебе было мало? Не хочешь подождать до дома?       Это были не слова — пуля навылет, пробившая джеминову грудную клетку. Задыхаясь, он схватился рукой за холодную стену у выхода, выронил сигарету из пальцев.       Зачем он вообще решил приехать сюда?.. Чёрт бы побрал эти хлопья для завтрака.       — Ужасно люблю тебя, — сказал Джехён. — Боже, детка, я так люблю тебя. Мне никогда не будет достаточно.       Джемин просто хотел знать: кому из них врёт Джехён? Разве мог он обманывать, предавать Джемина, продолжая спать с ней — продолжая любить свою жену?       Он должен был выяснить.       — Учитель Чон, — мурлыкнул Джемин. Он глядел на расцвеченное дискотечными бликами любимое лицо, и не узнавал его. — У меня есть кое-что для вас.       Джехён улыбнулся. Его глаза были чёрными, как сама ночь, наполненными острой страстью, и всё внутри Джемина зажглось ей, словно праздничная гирлянда.       Они вышли на боковую лестницу, где было пусто и холодно, и Джехён столкнулся жадными губами с Джемином, опуская руки вниз, чтобы сжать в ладонях его задницу.       — Только быстро, — пробормотал он, и Джемин развернулся, чтобы упереться руками в стену.       Толчки внутри были грубыми, резкими, но всё ещё такими желанными: он застонал, откидывая голову.       — Ты любишь меня? Ты любишь? — рвалось изо рта.       — Конечно, детка, — Джехён уткнулся ему в шею, чтобы влажными губами прихватить кожу, ускоряясь, и Джемин растворился в этом обманчивом эндорфиновом облегчении.       Джехён любил его. Остальное было не важно.       Запись с того выпускного вечера всплыла в интернете спустя два дня.       «Вот отжигают».       «Стонет, как сучка».       «Я бы и сам подставился под такого учителя, он слишком горяч».       «Боже, учитель Чон что, гей?!»       «Вы в курсе вообще, что он женат? Эта шлюха вертела перед ним задницей весь семестр и теперь получила желаемое».       «Такую сучку не грех отодрать».       «Вот это задница. И рот рабочий».       «Отвратительно».       «И с этой грязью я училась?»       «Нельзя такое в сеть выкладывать. И снимать — незаконно».       «Нахуй ты это тогда смотришь?»       «Он из двенадцатого? Лицо знакомое».       «Я его знаю, это На Джемин. Я с ним училась».       «Фу, блять! А казался нормальным парнем. Я с ним за руку здоровался. Посоветуйте, чем отмыться?»       «Лол».       «Вот как надо проводить выпускной!»       «Да ладно вам, повеселились люди. Как будто вы никогда не трахались».       «Не знаю, как комментатор выше, но я никогда не трахалась с замужним. Пересмотри свои моральные принципы: ты такая же шлюха как и этот Джемин».       «Заебись спасибо кончил».       «Удалите видео, вы ебанулись?»       «Охренеть. У вас в школе все учителя такие горячие? Я перевожусь, срочно».       «Вот как по лицу человека понять, что он даёт в задницу? Этот выглядел обычным. Ну, типа».       «Тебе бы он всё равно не дал, судя по аватарке».       «Иди ты нахуй».       «А чего сразу «не дал», вон, как задницей работает. Такие шлюхи только этого и хотят: твёрдый член поглубже».       «Вот ссылка на его Фейсбук. Кому интересно, гляньте».       «Не могу открыть, заблокировано».       «Хахах пиздец народ».       «Удалите видео немедленно! По-вашему, это нормально, выкладывать подобное? Это их личная жизнь».       «Так и знала, что учитель Чон играет на два фронта!»       «Удалите видео!!! Подумайте, каково его жене такое видеть?!»       «Вот и правильно, что слили. Шлюха должна быть наказана. Пусть знает своё место».       Спустя день видео было заблокировано. Ещё через один день Джемина, запершегося в комнате в темноте, в кататоническом ступоре, мама попросила спуститься вниз. На домашний телефон ему звонила миссис Чон.       Глотая чужие слёзы, словно раскалённую ртуть, Джемин слушал её сбивчивые мольбы, рассказы про малышку Джехи, про их кредит на дом и то, как Джехён любит свою семью.       — Простите, — сказал Джемин, и голос его был механический, скрипучий, словно все жидкости из него вышли собственными слезами. — Мне очень жаль.       Джехён не брал трубку с выпускного. Но сказать этого он не успел — миссис Чон сбросила звонок.       Родители узнали обо всём позже, когда джеминово стонущее от боли сердце начинало потихоньку затихать, и кошмар пошёл на второй виток. Они глядели на Джемина так, словно он был тем, кем его называли там, в комментариях — грязной шлюхой, отбросом. Кажется, они думали, будто он был их личной ошибкой воспитания. Словно можно воспитать ребенка так, чтобы он начал трахаться со своим женатым учителем. Родители не хотели знать, не хотели этих глупых, сбивчивых объяснений — разочарование жглось в их взглядах и прикосновениях, и Джемин ощущал, словно объят пламенем изнутри, тихо сгорает, пока всем на него наплевать.       Весь мир отвернулся от него.       Мама плакала вечером на кухне, и мрачный отец начал прикладываться к бутылке. Он сидел перед телевизором, даже не позаботившись о том, чтобы налить виски в бокал, смотрел какие-то бесконечные новости: убийства, драки, грабёж, война. Джемин думал, что чужие проблемы помогали ему на мгновение забыть о собственных.       Но Джемину забыться не помогало ничего. Он сидел в своей комнате, уставившись в стену в оцепенении и мог думать только о том, какой же он был идиот, безумный и слабый.       «Боже, он же никогда не любил тебя», — отражение смотрело упрямо, безнадежно, неверяще, и Джемин плевал ему — себе — в лицо.       — Зачем ты сделал это? — спросил отец в приступе алкогольной честности, и Джемин, выплакавший всё слёзы, ожесточившийся, возненавидевший всех и самого себя — больше всех, — ответил:       — Потому что любил его.       Любовь в понимании отца была хуже, чем простое желание секса.       Он ударил Джемина по лицу, и голова его крутанулась, зазвенела, и кровь хлынула из носа.       — Никакого Ванкувера, — сказал отец. — Ты поедешь в Кой-Уэст, где тебя научат нормально себя вести.       Джемин поднялся к себе в комнату, закрыл дверь и упал на кровать. Внутри было пусто и гадко. Всё вокруг, весь этот дом, привычная комната, оставшиеся после учебного года книги — всё напоминало ему о том, кем он был.       Кем он стал.       Оставаться дома было невыносимо.       Джемин представил себя на ледяных ночных улицах, на вокзале, ночующим на пластиковых сидениях. Джисону, лучшему другу, родители наверняка запретили бы его пускать к себе переночевать, если бы услышали грязные подробности джеминовой жизни. Уж лучше стены затерянного в лесах закрытого колледжа для самых плохих непослушных деток, расстроивших своих почтенных родителей.       Джемин готовился ступить на узкую дощечку, протянутую над чёрной бездной. Ему было плевать, упадёт он или дойдёт до конца. Имело значение лишь то, что он будет подальше отсюда.       — Кой-Уэст, — прошептал Джемин, глядя на фотографию серого негостеприимного здания. — Ну здравствуй, тюрьма для моральных преступников.       Если ему где-то и было место — отвратительному, разочаровывающему и порочному, — то это был именно Кой-Уэст.       Джемин вздохнул, вытаскивая из шкафа сумку и принимаясь не глядя кидать туда вещи. На самое дно он сунул бутылку лимонной водки, оставшейся после празднования джисонова дня рождения.