Detention

      Было ничем не примечательное воскресенье третьей недели октября, когда вместо привычного короткого звонка от мамы, ренджунов телефон взорвался трелью, и на экране высветилось «Отец». Впервые с того самого дня, когда родители оставили Ренджуна здесь, в серых, тогда ещё совсем негостеприимных стенах Кой-Уэст, он звонил, чтобы поговорить.       Проглотив ком в горле, Ренджун уставился на экран. Внутри все колотилось, мешалось острой надеждой и страхом.       Он был разочарованием. Ужасным ребёнком, не заслуживающим любви и прощения.       Ренджун обернулся, чтобы поглядеть на оживлённо спорящих друзей, на Джемина, улыбающегося ярко и солнечно — он тоже считал, что был ошибкой для своих родителей. Но те каждое воскресенье звали его приехать домой, хотя и продолжали сердиться.       — Алло? — Ренджун поднял трубку, дрожащими пальцами вцепился в телефон.       — Здравствуй, Ренджун, — сказал отец. Голос его был всё таким же ровным, но холод в нём уже не царапал осколками льдинок. — Как твоя учёба?       — Всё хорошо.       Ренджун не знал, о чём говорить. За прошедшие дни отец вдруг превратился для него в пугающую, далёкую тень словно из прошлой жизни.       «Может, он поменялся?» — Ренджун не знал, что эта страстная, болезненная надежда на то, что они могут быть близки, ещё жива.       — Мы с мамой приедем, чтобы забрать тебя на День благодарения. Надеюсь, ты больше не сделаешь того, что заставит нас краснеть? Ты оставил свои нездоровые привычки?       Это ощущалось как удар в лицо. В глазах потемнело, и Ренджун ухватился за край скамейки, до боли сжимая пальцы.       Что именно отец хотел услышать? Перестал ли Ренджун страдать от тревожности, булимии и ненависти к себе или то, что больше он не станет любить мальчиков?       Отцу было плевать на то, что Ренджун чувствует. Он хотел, чтобы тот был нормальным, а Ренджун родился уродом со своими нездоровыми, грязными пристрастиями, и никогда, никогда в этой жизни не смог бы стать тем, кем родители могли бы гордиться или хотя бы принять.       Он не мог вернуться обратно, в тот дом, где всё напоминало о том, как сильно он хотел, чтобы его любили, а в ответ получал лишь презрение.       — Ренджун, — требовательно повторил отец. — Мы приедем в среду. Собери нужные вещи.       Он ждал, что сын скажет «хорошо», и что он рад, наконец, вырваться из этого ужасного колледжа, где его заперли для того, чтобы перевоспитать, изменить, переплавляя во что-то другое, более подходящее.       Ренджун и правда изменился.       — Я никуда не поеду, — сказал он. — Друг позвал меня к себе, и я уже согласился.       Ложь соскользнула с губ так легко, и Ренджун не почувствовал даже лёгкого укола совести.       Он не мог вернуться домой.       Отец удивлённо, недовольно вздохнул:       — Друг? — его голос сочился таким недоверием, что броня гнева на ренджуновом сердце лишь укрепилась, отдаляя его на недостижимую дистанцию.       Отец не верил, что у Ренджуна мог быть друг. Тот, кто станет общаться с ним, и даже позовёт к себе на короткие каникулы.       — Да, его родители в курсе. Прости, не могу больше говорить, — Ренджун скомкано попрощался, положил трубку, тут же выключая телефон, и только тогда заметил, как сильно его трясёт. Внутри всё перемалывалось, словно на мясорубке, и в груди болело.       «Странно», — подумал Ренджун, — «как сильно я ненавижу его, и при этом продолжаю любить».       Он чувствовал себя слабым, бесконечно глупым и беспомощным потому, что никак не мог построить оборонительную стену холодности, безразличия и злобы. Этот человек — его отец, — причинил ему страданий больше, чем кто-либо другой, а он всё равно не мог его полностью возненавидеть.       «Они не любят тебя», — сказал себе Ренджун. — «Не любят и никогда не любили».       Мысль об этом была безвкусной, словно таблетка-пустышка. И Ренджун не знал, что ожидал найти внутри неё: яд или лекарство.       Собственная невинная ложь воткнулась Ренджуну под рёбра шпилькой уже на следующий день: Донхёк, как всегда болтливый, искрящийся радостным возбуждением, словно был подключен к бесконечному генератору веселья, сообщил:       — Мы едем к бабушке в другой город! Не могу дождаться выходных: она такая классная, и снова приготовит индейку с яблоками и тыквенный пирог. Мы будем объедаться мороженым и смотреть ромкомы целый день, обсуждать последние сплетни и обниматься.       — Здорово, — Ренджун не смог скрыть своего побледневшего лица, уткнулся в книгу по экономике, не замечая, как дрожат его руки.       Донхёк был занят. Ренджун не смог бы поехать к нему на выходные. Интернат закрывался до самого воскресенья, и Ренджуну срочно требовалось найти место, где можно было бы переночевать.       Позвонить родителям в среду утром, сообщая, что он ни с каким другом не поедет, было столь пугающе, что Ренджун предпочел бы вместо этого быть закопанным заживо. Отец точно так просто ему бы не простил этот обман, и то унижение, что Ренджуну пришлось бы испытать — снова окунуться в эту зловонную клоаку чужого презрения, после того, как он выяснил, что может быть любим, что на него могут смотреть с радостью, нежностью и весельем, — это было невыносимо.       — Котёнок, что случилось? — Джемин выдернул его из мучительных размышлений, обвивая тёплой, надёжной рукой. — Выглядишь так, словно вот-вот отключишься.       — Я… — голос был слабым, он словно Ренджуну не принадлежал, — я не хочу возвращаться домой. Я не могу. Я не поеду туда, ни за что, Джемин, я не могу! — он вцепился в чужой рукав, не в силах преодолеть этого напряжения, тревоги и страха, навалившихся разом. Сердце в груди грохотало, и Ренджун почувствовал, что начинает задыхаться.       Он не мог поехать. Не домой. Нет, нет, нет.       Противный звон в голове нарастал, спиралью ввинчиваясь в уши, распространяясь обжигающей вибрацией по всему телу.       Воздуха. Здесь было слишком мало воздуха.       Ренджуна бросило в холодный пот, он ощутил, как пальцы немеют, а земля уходит из-под ног.       — Смотри на меня, слышишь, — словно издалека донёсся голос Джено. — Ренджун, дыши вместе во мной, — Ренджун ухватился за него, словно за последнюю нить, связывающую его с реальностью. — Вдыхай глубоко: раз, два, три, четыре, — пульсация крови в висках была болезненной, оглушительно громкой. — Теперь задержи дыхание, мы считаем до семи. Выдыхаем медленно, вот так, на восемь счётов. Всё хорошо, ты молодец, детка. Теперь ещё раз, — Ренджун ощущал, как биение его сердца потихоньку успокаивается, и предметы перед глазами начинают обретать очертания.       Хватка джеминовых рук поперёк груди была крепкой, успокаивающей, его тёплое дыхание щекотало кожу на шее. Джено держал его лицо в своих, и Ренджун, зачарованно глядя в его глаза, позволил лёгкой, извиняющейся улыбке коснуться губ.       — Простите, — сказал он, и Джено оставил короткий поцелуй на кончике его носа. — Я не хотел.       — Мы знаем, — Донхёк ухватился за его ладошку, сжимая. — Никто не выбирает ради развлечения схватить паническую атаку. Это нормально — иногда быть не в порядке. Всё хорошо.       — Но что случилось? — Лукас поглядел огромными глазами, в них плескалось беспокойство, и Ренджун почувствовал себя неловко из-за того, что заставил всех волноваться.       — Я сказал родителям, что не поеду к ним на День благодарения.       — Но… колледж ведь закроется? — осторожно уточнил Марк.       — Они думают, что я останусь у друга. Прости, Донхёк, я думал, что смогу побыть у тебя. Я должен был узнать вначале, но тот разговор с отцом… он выбил меня из колеи. Я вообще забыл о том, что уже в следующий четверг праздник и сказал первое, что пришло в голову. Прости. Ты едешь с семьёй к бабушке, а я даже не поинтересовался, сможешь ли ты принять меня у себя.       Донхёк весь подобрался, крепче сжимая ренджунову ладонь в своей и начиная её лихорадочно трясти:       — Нет, без проблем! Ты можешь поехать со мной: правда, у бабушки не очень большой дом, и нам придется спать в одной постели. Ты не пинаешься во сне? Я во сне иногда разговариваю. Бабушке ты понравишься, вот увидишь.       Смущение плеснуло краской на щёки, Ренджун улыбнулся другу:       — Спасибо, Хёкки, но я не посмею врываться на ваш семейный праздник.       Донхёк набрал в грудь побольше воздуха, чтобы дать отповедь, но Марк его опередил:       — Отец у меня строгий, но я думаю, что смогу уговорить его, чтобы он позволил тебе приехать, — он ободряюще улыбнулся. — У нас есть гостевая комната.       — А у нас диван! — Лукас подпрыгнул на месте. — Или нет, хочешь, я могу уступить тебе свою кровать?       Ренджун ощутил, как слёзы наворачиваются на глаза. Его друзья были здесь, с ним, и предлагали остаться на праздники у них дома, чтобы ему не пришлось возвращаться туда, где родители.       — Почему ты не сказал раньше? — дженовы губы ткнулись в ухо, запуская беспокойный бег мурашек. — Ты выберешь спать на диване у Лукаса вместо того, чтобы разделить уик-энд со своими парнями?       Ренджун вздрогнул, когда Джемин рядом ухмыльнулся, запуская руку под ренджунову рубашку и закатывая глаза:       — Я говорил тебе, что это плохая идея: отложить разговор на попозже. Видишь, он всё-таки не хотел домой, — его ладонь погладила по животу, и Ренджун, смущённый столь откровенным проявлением привязанности, вытащил её наружу.       Джено выглядел неожиданно виноватым. Он вздохнул, и уголки его губ опустились.       — Мы с Джемином уже кое-что обсуждали, — признался он. — Мои родители приглашают вас двоих в гости.       Ренджун открыл рот в удивлении, завертел головой, пытаясь понять, серьёзно ли это происходит сейчас с ним.       — Твои родители и правда не против, что ты приедешь с… — он замялся, подбирая слова, — нами? — Джено солнечно улыбнулся, кивая.       Он оставил короткий поцелуй на ренджуновой щеке, когда в аудиторию вошла профессор, чтобы начать занятие, и всем пришлось открыть конспекты.       И хотя экономическая теория Ренджуну нравилась, он никак не мог перестать отвлекаться.       Если для Джено они были парнями, то кем бы они были для его родителей? Соседями по комнате, друзьями? Как он представил бы их с Джемином, как объяснил бы те странные отношения, в которых состоит?       Его отец, премьер-министр Ли, казался серьёзным, почти пугающим мужчиной. Ренджун украдкой вбил его имя в поисковую строку Гугла ещё тогда, в первое воскресенье, когда узнал, кем именно был его новый сосед. Мистер Ли обладал той же чарующей, опасной аурой силы, что и Джено, с одним лишь отличием: он был старше, и власть его, спокойная и уверенная, была огранена годами и опытом.       Теперь Ренджуну предстояло встретить его лицом к лицу.       Утро среды для Ренджуна началось задолго до того, как рассвело. От волнения он снова не смог уснуть, и потому слипающимися глазами глядел, как ночные яркие звёзды, просыпанные манкой на ткань небосвода, понемногу тускнеют, стираются, уступая место яркому коралловому, градиентом уходящему в синеву.       Погода обещала быть хорошей, и день долгим, наполненным приключениями. И хотя Ренджун был ужасно рад, он никак не мог перестать волноваться о том, что же будет делать у Джено дома и как его родители встретят их с Джемином. Он решил, что будет как можно больше молчать, чтобы не стать причиной неловкости, если вдруг скажет что-то не то.       Молчать, улыбаться и не выглядеть напуганным до такой степени, что сейчас отключится — это был план, дающийся любому нормальному человеку без проблем, и всё равно, у Ренджуна были шансы его провалить.       Джено встал первым. Он сходил в уборную, почистил зубы и умылся, бесшумно переоделся в джинсы и тёплую толстовку, а потом подошёл к ренджуновой кровати.       — Не удалось поспать? — прошептал он, и Ренджун покачал головой, откинул одеяло, чтобы затащить Джено в постель для утреннего объятия. — Тебе надо попить успокоительное. Ты такой тёплый, — Джено уткнулся губами в его шею, оставляя цепочку коротких поцелуев.       — А ты холодный, — хихикнул Ренджун, позволяя дженовым рукам найти путь к себе под пижамную рубашку.       — Это предательство, так и знайте, — скрипуче сообщил Джемин, поднимая взъерошенную голову с подушки. — Проснулись и обнимаются без меня. Я обиделся.       — Джеминни, иди сюда, — Ренджун заёрзал, откидывая одеяло, и Джено сдвинулся в сторону, освобождая место. — Скорее, мне холодно!       Показательно поколебавшись долгое мгновение, Джемин, с лицом, словно делает большое одолжение, нырнул в постель, тут же вплетаясь в кокон из рук, ног и одеяла — он звонко чмокнул их с Джено в щёки, уложил голову на ренджунову грудь, словно на подушку, и закрыл глаза.       — Мы опоздаем, — шепнул Джено, но с места не двинулся.       И Ренджун, стиснутый на узкой кровати, с затекающей ногой и щекотно тыкающимися в лицо джеминовыми волосами, ощутил себя невыносимо, абсолютно счастливым.       Что бы сегодняшний день не имел для него, Ренджун был готов вынести всё, если после этого ему удастся снова ощутить это потрясающее чувство, поющее в каждой клеточке тела.       С собой Ренджун не брал много вещей, только запасную пару джинсов и толстовку, бельё, пижаму и телефон. Джено сказал, что дома есть всё необходимое — зубные щётки, шампунь, гель и куча разных солей для ванны, которые его мама просто обожала. Джено рассказывал, что она любит подолгу зависать там с арома-лампой и десятком свечей, и им всегда приходится удостовериться, что она не забыла открыть форточку. Ренджун и сам любил подолгу оставаться в ванной. Это было его безопасное пространство: там он мог закрыться, в отличие от собственной комнаты, и хотя родители бросали на него подозрительные взгляды, Ренджун бы скорее согласился с тем, что он там мастурбирует, чем признался, что за шумом воды не слышно, как он плачет.       Это воспоминание было грустным, и в то же время высвобождающим — в эти короткие каникулы Ренджун ехал не домой.       Он улыбался, когда сбегал по ступенькам Кой-Уэст, чтобы выйти во внутренний двор, и замер, заставляя Джемина, идущего чуть сзади, врезаться в себя.       Это был его отец, стоящий с ключами от машины в руках. Голова закружилась, Ренджун оцепенел, чувствуя, что не может двинуться с места. Они были здесь. Его родители, не поверившие в то, что Ренджун может завести друга, или решившие, что имеют право запретить ему общаться с кем-то, ездить в гости на праздники.       Джемин, оглядевшись, положил руку на ренджуново плечо, мягко сжимая.       — Мистер Хуан, здравствуйте, — уронил он. — Видимо, произошло какое-то недопонимание: Ренджун не поедет домой на эти выходные.       Лицо отца исказила знакомая гримаса отвращения, он поглядел на Ренджуна так, словно тот наблевал на его ботинки, а затем перевёл взгляд на Джемина.       — А вы?..       — На Джемин, сосед по комнате.       — Видимо, это к вам мой сын собирается в гости, — он подошёл ближе, и Ренджун отступил назад, так, словно боялся, что отец бросится на него.       — Нет, это мои родители пригласили Ренджуна и Джемина, — решительным, твёрдым шагом Джено обогнул их, будто пряча за спиной. Он задержался, оставляя карт-ключи на вахте. — Здравствуйте, — сказал он. — Меня зовут Ли Джено. Отец хотел, чтобы я привёз своих друзей познакомиться. Для него важно знать, с кем я общаюсь.       И отец улыбнулся.       Ренджун видел эту искру удивления в его глазах, сменившуюся отвратительной лебезящей доброжелательностью:       — Здравствуйте, Джено, — он пожал протянутую руку. — Ох, Ренджун не говорил, что завёл себе друзей. Он такой скрытный.       «Как будто ты говорил со мной эти три месяца», — подумал Ренджун, поджимая губы.       Джено распылся в ответной улыбке: вежливой, широкой и глубоко фальшивой.       — Кой-Уэст — прекрасное место для заведения знакомств, — бодро выдал он, и Ренджун услышал тихий джеминов смешок на ухо.       — Боюсь, что у нас больше нет времени: секретарь моего отца уже ожидает нас у машины, — Джено повернулся, кидая взгляд на стоящего поодаль Тэиля. — Был рад познакомиться с вами, всего доброго.       Джемин потянул Ренджуна за ним, решительно направившимся на выход, заставляя механически передвигать ноги.       Отцовский взгляд в спину был оценивающим, пробирающим до костей, и Ренджун поёжился, дрожащими руками открывая дверь, чтобы усесться на заднее сидение посередине, пока Джено и Джемин заняли места у окна.       Отец явно подозревал, что с этой дружбой что-то нечисто — так, словно Ренджун не годился на что-то другое, кроме как «подставлять задницу в обмен на лживые обещания любви до гроба». Но стоило появиться Ли Джено, он вдруг натянул эту гнилую улыбочку и начал строить из себя поддерживающего, понимающего родителя.       Это было отвратительно. Отец разрушил его отношения с Шотаро, но стоило замаячить перспективе выгодных связей, вдруг забыл о том, что подобные влюбленности называл мерзкими и противоестественными.       Ренджун вздрогнул, когда на его колени приземлились три шоколадных батончика.       — Ренджун, верно? Кажется, вы трое не завтракали, — это был тот самый секретарь отца Джено, Тэиль.       — Спасибо, — пробормотал неловко Ренджун, и Тэиль поглядел на него мягким, поверхностным тёплым взглядом и улыбнулся:       — Перекусите, пока мы будем ехать.       Джено схватил один из батончиков, раскрывая, чтобы впиться зубами:       — Ничего по-существеннее не нашлось?       Тэиль закатил глаза, пристегиваясь и выруливая на дорогу.       — Неблагодарный ребёнок. Тебе стоит поучиться у Ренджуна, — хмыкнул он. — По-существеннее будет дома, миссис Ли готовит завтрак: панкейки, яичницу и гору бекона. Надеюсь, у вас будет зверский аппетит. И, если она спросит, я вам ничего не давал.       Дом семьи Ли оказался не таким, каким Ренджун себе представлял обитель премьер-министра: это был обычный большой двухэтажный дом, выкрашенный в прохладный оттенок белого, с серой крышей, большой верандой и французскими окнами. На заднем дворе его находился бассейн, вода из которого была спущена на зиму, длинная беседка, явно использующаяся для барбекю-пати летними вечерами и небольшая ёлка, посаженная в углу. Пожалуй, единственным, что указывало на то, что жила здесь не совсем обычная семья, было то, что забор вокруг этого мирного семейного очага был трёхметровым, и белые головки камер с датчиками движения там-сям виднелись на нём.       Мама Джено — очаровательная, смешливая женщина, — впихнула в них троих плотный завтрак перед тем, как отправить осваивать подготовленную комнату.       Да, это была одна комната — гостевая, с большой кроватью и стенами, окрашенными в нейтральный бежевый. Там были две тумбочки, письменный стол со стулом и пустой шкаф, куда парни сгрудили свои вещи, не видя необходимости разбирать сумки для четырёх дней выходных.       Ренджун не мог перестать думать о том, что родители Джено, похоже, знают, в каких они трое состоят отношениях. Но ни одного сомнительного косого взгляда, уничижительного комментария или холодности не чувствовалось. Напротив, они вели себя так, словно готовы были принять их в свою жизнь в качестве тех, кто будет с их любимым сыном — лишь потому, что Джено с ними счастлив, и сердце замирало болезненно и сладко.       Каково это было: когда тебя настолько любят, что готовы принять любым?       Ренджун задавался этим вопросом всю свою сознательную жизнь, и теперь, глядя на Джено — улыбающегося чаще обычного, не отстраняющегося от родительских объятий, — подумал, что это было спокойно. Словно на берегу во время бушующего шторма — Джено светил своим спасительным светом маяка, помогая тем, кому было позволено увидеть его свет во тьме бури и ночи, пристать к умиротворяющей твёрдости суши.       Отец Джено оперся плечом о косяк двери, с молчаливой улыбкой наблюдая за ними какое-то время, и Ренджун вздрогнул, натыкаясь на его пронзительный взгляд.       — Ренджун, — сказал мистер Ли, — зайдите на минутку. Мне бы хотелось с вами поговорить.       Всё внутри оборвалось, и сердце подскочило вверх, забилось в горле. Ренджун заторможенно кивнул, обернулся на Джено, и тот подарил ему ободряющий поцелуй в макушку.       — Не бойся, это ведь мой папа.       Проблема была в том, что Ренджун боялся как раз поэтому.       В просторном кабинете, обставленном в скандинавском стиле, были воздушные полки, где книги соседствовали с горшками с суккулентами, стол на тонких ножках и пара кресел, на одно из которых жестом указали Ренджуну.       — Бренди? — предложил мистер Ли, и Ренджун уставился на него во все глаза.       Кто пил бренди в три часа дня?       Мистер Ли пил бренди в три часа дня. И, видимо, Ренджун тоже — он вдруг обнаружил себя с бокалом в руках, и неловко отхлебнул, позволяя обжигающей горечи плеснуться внутри.       — Почему ваши родители решили, что Кой-Уэст — подходящее место для обучения?       Ренджун жадно схватил воздух ртом, и кровь в ушах взорвалась пульсом. Он волновался, но больше не страшился своей тайны.       — Потому, что решили, что это лучшее место, где меня могут отучить влюбляться в других парней, — это прозвучало с насмешкой, и он удивился собственной смелости.       — Вот как, — мистер Ли, сканирующий его заинтересованным взглядом, склонил голову в сторону, и вдруг так сильно напомнил Джено, что Ренджун не удержал рвущихся изо рта слов:       — Вы так похожи!..       Смешок заискрился в чужих глазах. Мистер Ли медленно отпил из бокала, покрутил его в пальцах, позволяя искристому янтарю напитка вспыхнуть под солнечными лучами.       — Вы знаете, почему Джено в Кой-Уэст? — он вздохнул, и лёгкий азарт едва заметно проступил в его лице. — Потому, что полезно идти на поводу у своих желаний.