Detention

«No, no, no, don't you choke» Daddy chimed in, «go for the throat» — © Melanie Martinez — Class fight       Если бы в подарок на свой день рождения мы получали то, чего больше всего хотим, то Ли Джено получил бы тот самый сладкий час мести, случившийся за два дня до выпускного бала в его старшей школе.       Хруст ломаемой кости чужого носа, сминающегося, валивающегося в черепную коробку, словно часть жалкого картонного макета. Остекленевшие глаза, забывшие закрыться до того, как сознание мигнет перегоревшей лампочкой, опускаясь в темноту. Та безвольная податливость тряпичной куклы, в которое превратилось тело, болтающее гадости парой минут назад. Холод клюшки в руках правильный и весомый. Небрежная неторопливость сильных и точных ударов.       И кровь, кровь повсюду.       На чужом лице и собственных руках, на полу, одежде и партах. На губах — сладкая соль, желанная и острая. Её пряный, металлический запах, щекочущий носоглотку, вязкость и липкость на пальцах, адреналиновый мандраж во всём теле, восторг и тревога, замешанные в равных пропорциях.       Это было лучше, чем секс.       Не то, чтобы у Джено было много, с чем сравнить: заниматься им с тем, кто тебя любит и кого любишь ты было пока ещё недостижимым наслаждением. Но Джено никуда не торопился ни в жизни, ни в бесконечно длинном сегодняшнем дне.       Это было словно день рождения.       И завершать праздник после основного блюда казалось невообразимой глупостью.       Джено вытер руки, сложил вещи в рюкзак и вышел из кабинета, плотно захлопывая дверь. А потом сбежал по лестнице, вываливаясь на улицу в солнечный и яркий день, кружащий голову ароматом цветения и влаги от прошедшего недавно дождя. Он задыхался от радости и восторга, бежал по залитому солнцем тротуару, и всё внутри летело, устремляясь ввысь.       Минджи была сильной девчонкой с деструктивными тенденциями — сильной, и потому привлекшей внимание Джено, и деструктивной по тем установкам, что она отрицала и вместе с тем продолжала претворять в жизнь.       Сложные люди всегда казались Джено особенно привлекательными.       Её хотелось себе, и вместе с тем не хотелось. Джено мучился от этого противоречия, такого же естественного для человеческой натуры, как и любая крайность. Инь и Ян, свет и тьма. Сочувствие и желание подчинить.       Джено хорошо спал ночами, не страдал отсутствием аппетита и неврозами, и всё равно обнаруживал себя изнывающим от тоски и грусти, скребущихся внутри, подобно случайно проглоченному осколку карамельки.       Не вдохнуть. Не выдохнуть.       Продолжай существовать, не дыша.       Было для Джено это не свойственно и неприятно — маленький механизм саморазрушения, микроскопический очаг душевной гангрены, поселившейся в голове, и внутренний голос надразума диктовал: устрани проблему в своей жизни или смирись с ней. Мириться, как вы понимаете, было бы крайним выбором.       Но легче было сказать, чем сделать.       Минджи училась в одном классе с Джено со средней школы. Она пришла в середине года, словно ворвалась, смешав всё вокруг — два хвостика на макушке, солнечная улыбка, криво повязанный галстук.       — Привет, я Чхве Минджи!       И Джено тут же захотелось быть рядом: угостить купленной в автомате газировкой, вместе ходить на ланч, давать списывать домашнее задание, делиться зонтиком, когда идёт дождь. Целовать её розовые губы, держаться за тонкую талию, проникнуть рукой между бёдер, чтобы сорвать вздох и стон, заставить потеряться в удовольствии.       Минджи подворачивала форменные юбки, обожала фисташки, сосала кончик ручки, когда задумывалась над задачей и заразительно смеялась над шутками своих подружек. Она не имела привычки подолгу хандрить и фонтанировала кучей идей.       Кошачье кафе. Фотосессия в лесу. Онлайн-уроки английского. Поездка на побережье.       Она была тем, кем хочется обладать.       В ней было столько жизненной силы, кажущейся непокорности!..       Кто сказал, что слабость — привлекательна? Джено плюнул бы ему в лицо. Слабость духа не имела ценности: не было никакого удовольствия в том, чтобы быть с подобным человеком, его невозможно было любить. И уж точно не было никакой радости им обладать.       Минджи оказалась сильной и надломленной, и Джено тут же пожелал ей помочь.       Но помощь ей была не нужна. Она хотела быть сломанной до конца.       «Детка, ты что, смеёшься?» — сказала мама. — «Надо бороться за девочку, в которую ты влюблен».       Может, дело в том было, что Джено не знал, каково это: быть в кого-то влюбленным. Он сразу начинал любить, и хотел сделать для этого человека всё, чтобы иметь его рядом с собой целым и радостным.       «Вцепись ему в глотку», — хмыкнул папа. — «Ты достоин того, что желаешь получить».       Его глаза были чёрными, твёрдыми, словно осколки базальта, а улыбка мягкой и нежной. Он хотел воспитать Джено, огранив его, словно драгоценнейший бриллиант — оставить собой, но дать ему то, что помогло бы решать проблемы точно и выверенно, чтобы эффект был синергетическим от выгоды и удовольствия.       Джено прочёл между строк: «Получи её или причини сопернику боль, соизмеримую с той, что ты сам чувствуешь».       Тот придурок — Джено даже не потрудился запомнить его имени, — трахал малютку Минджи в их школьном туалете, лапал за коленки на уроках и учил курить марихуану. Он щипал её до синяков из прихоти, спаивал дешёвым алкоголем и не отвечал на звонки, когда был не в настроении, пока она сидела с красными от недосыпа и слёз глазами.       Ублюдок трогал то, что не имел права трогать. То, что по праву должно было принадлежать Джено, он окончательно сломал, испоганил и пользовал теперь, превращая в сломанную куклу, теряющую всякое человеческое лицо.       Спасти Минджи Джено уже не мог. Из хорошенькой идеалистки она превратилась в циничную, несчастную девушку, курящую крепкий палмал на завтрак. И Джено задумался над тем, как несправедлив бывает мир, и как больно и горько терять хорошее.       Он прогулял неделю, пытаясь собрать себя по кусочкам, и в понедельник снова был относительно целым — настолько, насколько можно быть целым, вытащив из сердца осколки любви к человеку, который не смог бы её оценить и принять, испытывая острое разочарование, гнев и страстное желание наполнить себя хоть чем-то.       Хорошее вернуть было нельзя, как невозможно было войти в одну реку дважды. Но получить удовольствие блаженного успокоения, закрытия личного гештальта, всё ещё оставалось реальным.       Понимаете, проблема была в дурной голове того деструктивного придурка, позволяющей рукам хватать то, что для них не предназначено. Но если с его головой Джено поделать ничего не мог, то вот с руками…       Как увлекательно было доставать из рюкзака отцовскую клюшку для гольфа, чтобы отложить её рядом, на парту. Это удивление в чужих глазах, спутавшее нахальную речь, подсластило картинку:       — Чего ты хочешь, Ли? Это из-за Минджи? Найди себе другую шлюху, — он оперся рукой о спинку стула, другой доставая изо рта сигарету.       И Джено подумал, что в этом тоже была повинна чужая испорченная голова: тот мудак не видел в девушках никого, кроме податливых подстилок. Он был не способен на создание благотворных отношений и не понимал, сколько радости может приносить забота о том, кто тебе подвластен.       — Мне не нужна ни твоя шлюха, ни чья-либо другая, — Джено улыбнулся, и тот — всё ещё слепой к той опасности, которой глядел прямо в глаза, — недоуменно пожал плечами.       — Так какого хуя ты хочешь?       И тогда Джено ударил его прямо в челюсть, точно и резко, так, как отец учил его на еженедельных тренировках.       А потом сделал то, что хотел. То, ради чего пришёл сюда, в пустующий класс в левом крыле их школы. И ни секунды не пожалел об этом после.       Затем было долгое и мутное разбирательство, досудебное урегулирование, отказ от подачи заявления. Отец умел быть убедительным, и Джено хотел верить, что он тоже сможет стать таким.       — Скажи, что ты раскаиваешься, а ещё очень просишь прощения, — отец, стоящий перед дверью больничной палаты, выглядел холодным и раздраженным, но Джено не мог не заметить того крохотного огонька в его глазах.       — Сейчас ты зайдешь в палату и принесешь извинения ему и его родителям, и скажешь, что действовал под влиянием момента. Мне стыдно за твой поступок. Мы отправим тебя в закрытый колледж на учёбу на следующий год.       «Ты поступил плохо», — говорили отцовские губы.       «Забавно. Тебе было весело? Готов поспорить, что очень», — шептал огонёк.       — Прости, папа, — сказал Джено. — Мне очень жаль.       «Да, было весело. Я ни о чем не жалею».       Он принял выражение повинной скорби, вздохнул, перевесил подарочную корзину с фруктами на свободную руку и толкнул дверь больничной палаты.