Ты пристрастился Часть 3 Честность

Позади остались окраины ночного Пекина. Уже несколько часов машина уносит в неизвестность двоих людей, сидящих в полном молчании. Хаяси вел машину через темноту, в голове крутилось одно: «Я идиот. Ты идиот. Он идиот. Они идиоты…» Тогда в апартаментах председатель Чэнь снова оказался очень точен в своих расчетах. Однажды во Франции внутри огромного средневекового собора Ен видел часы. Каждую четверть часа они принимались бить, а из резных ворот выезжали небольшие фигурки. В строгом порядке маленькие человечки появлялись каждый в свой черед. Круг за кругом — младенец и юноша, мужчина и старик, Иисус и апостолы, и даже фигурка смерти, которая участвовала в общем движении наравне со всеми. Совсем как Чэнь Тао. Малыш Хаяси наблюдал за Бай Лоинем, Гу Хаем и своим хозяином точно как за теми часами. В Ене не было сочувствия или жалости, одно опустошение, точно призрачный бой часов лишил его чувств и слуха. В отсутствие эмоций, зрение в своей резкости приблизилось к видеокамере высокой четкости. Хаяси Ен сам ощущал себя такой видеокамерой. Он не имел возможности ни отвернуться, ни перестать фиксировать происходящее. Он был видеокамерой в чьих-то руках. Кто-то хотел показать ему — вот так бывает! Так живут люди, так они любят, такие чувства испытывают, на такую боль способны. Это — жизнь! А ты лишь пустой жесткий диск. Этого ли ты хочешь? Твоя ли это судьба — потерять в себе человека? С той же пустой головой, повинуясь знаку председателя, господин Хаяси подхватил пошатнувшегося Бай Лоиня: — Брат, отвези меня домой. — Куда? — И правда, куда… — Давай ко мне? Все идет строго по плану, действие пьесы разворачивается в соответствии с гениальным сценарием. Вот сверкнул удовлетворенным взглядом Чэнь Тао, истинный хозяин всего этого театра кукол. Послушная марионетка уводит с собой одного из двух живых людей. По-прежнему ничего не ощущая и двигаясь, словно в идеальном вакууме, Ен посадил в свою машину Бай Лоиня и выехал на дорогу. И также, не задумываясь, с тем же отрешенным выражение лица он резко вывернул руль, пропуская поворот к своему дому. Ену казалось, что его кишки принимают безумные решения помимо его сознания. Казалось, само его нутро ускоряет машину Хаяси, заставляет все быстрее мелькать в окне неоновые огни реклам, и нажимает на тормоз у первого встреченного банкомата. Так, долго не раздумывая, Ен снял все доступные наличные, а чуть позже расплатился с заправщиком за полный бак бензина Брегет Марин. «Пока, мой подарок на третью годовщину, пока символ нашей «искренней» привязанности, — проводил взглядом Ен блеснувший розовым золотом римских цифр циферблат. — Неужели Тао думал, что я не догадаюсь о датчике слежения?» Почему то Хаяси совсем не беспокоился о Бай Лоине. Иногда он бросал на него внимательный взгляд, но каждый раз убеждался, что ничего не может прочесть на этом спокойном лице. Бай Лоинь осунулся, ему больно и тяжело. Но разве этого достаточно, чтобы сломить крепкого молодого офицера? Он не младенец и не баба, сам разберется. Ему просто нужно время. Особенность Бай Лоиня молча, в одиночестве переживать проблемы, сыграла на руку Хаяси. А может ему тоже хотелось просто ехать и не думать ни о чем. Первый вопрос прозвучал только через час-полтора. — Зачем ты это делаешь? Хаяси понял, что Бай Лоинь спросил — «Ты не друг, а просто приятель. Зачем ты заботишься обо мне?», и ответил так же:  — Я как то искупался в подобном дерьме. Знаешь, я думаю тебе нужно просто бездумно прокатиться. Удовлетворенный Бай Лоинь кивнул и вернулся к темноте и ветру за открытым окном. А Хаяси продолжил разговор, но уже с самим собой: — Зачем, Ен? Почему ради этого чужого человека ты разрушил свою жизнь? Ведь теперь все осталось в прошлом: клуб, Пекин, Китай, а может быть и сама жизнь. Ты даже не успел рассказать Тао о приготовленном для него «красном конверте» — о документах с компроматом, распиханных по ячейкам и заграничным серверам. Конечно, радует, что если тебя прихлопнут как муху, ты будешь отомщен. Но тебе уже будет все равно. Так зачем, Ен? Почему ты не смог переступить через этих парней, так же, как через десятки других? — Знаешь Ен, я отвечу тебе, но не спрашивай меня больше. В другой раз я просто не переживу приторного пафоса пришедшего мне ответа. Все просто. Если бы я позволил растоптать этих двоих, то убил бы в себе человека, еще вернее, чем, если бы пустил пулю себе в лоб. Поэтому я буду ехать всю ночь напролет и утром заночую с этим чужаком в каком-нибудь придорожном мотеле, расплатившись наличными. *** Проспав утро, день мужчины встречали за шатким пластиковым столом в придорожной забегаловке. Со свистящим звуком втягивая горячую лапшу, Хаяси начал разговор: — Что собираешься делать дальше? — Не знаю, я в отпуске на неделю, — Бай Лоинь замолчал, глядя в окно. Малыш Хаяси в ожидании продолжения, вопросительно приподнял красивую бровь. — Я… правда не знаю. — А может, рванем на побережье или в горы? Бай Лоинь поднял на Ена глаза, в них был и вопрос, и удивленное ожидание. — Да, вместе. Ты знаешь, мне тоже нужно кое о чем подумать, — Хаяси звонко рассмеялся. — Ты же не думаешь, что я влюбился в твое красивое личико? Не то, чтобы ты был недостаточно хорош для меня, но… Бай Лоинь, протянув руку, отвесил Малышу Ену легкую затрещину и удивленно понял, что тоже смеется. — Хорошо, я согласен. — Здорово. Вот только, — Ен указал пальцем на телефон Бай Лоиня, который лежал на столе, — вряд ли у нас получится подумать в одиночестве. Если только… — Хаяси игриво наклонил голову к плечу и лукаво улыбнулся. — Мы не обрубим все хвосты. Бай Лоинь вопросительно свел брови. План Хаяси Ена был прост. Он выбрал в местной газете объявление автомобильной свалки, предоставлявшей услуги эвакуатора и автомастерской. Выехав на проселочную дорогу, кореец вырвал пару проводов из-под капота, запихнул Бай Лоиня в какие-то кусты и вызвал эвакуатор. Хозяин мастерской долго пытался уговорить парня вывезти дорогую иномарку куда-нибудь в другое место, сетуя на то, что в их условиях, поиск неисправности может затянуться. Но господин Хаяси, изображая из себя взвинченного мелкого клерка на грани отчаянья, уверял, что опаздывает на важные переговоры и бился в истерике до тех пор, пока выбитый из равновесия добродушный хозяин не предложил ему подержанную развалюху, уверяя, что она хоть и выглядит жутковато, но «бегает еще о-го-го». Ен поминутно отвешивал своему благодетелю поклоны, обещал заехать за своей машиной через неделю, совал в руку отнекивающемуся хозяину предоплату за ремонт и, в конце концов, покинул территорию автосвалки на страшно дребезжащей, но абсолютно чистой машине. Подхватив Бай Лоиня, Малыш Хаяси совершил еще один крутой разворот и направился в сторону гор. *** Всего несколько украденных у тревоги и забот дней были наполнены покоем. Бай Лоинь много гулял в одиночестве. Иногда они с Хаяси разделяли еду и разговаривали за ней легко и непринужденно. Случались и вечерние посиделки перед телевизором. Ен не навязывал Бай Лоиню своего общества, но всегда был готов поддержать любой разговор. Оказалось парень умет молчать, также непринужденно, как и болтать без умолку. Заглядывая в себя, Иньцзы видел, как бушевавший шторм уходит в прошлое, огромные волны успокаиваются, исчезает даже мелкая рябь, приходит штиль. В гладкой, абсолютно спокойной воде Бай Лоинь все яснее различал, отражение своей жизни, себя и Гу Хая. Много лет назад, не спрашивая разрешения, Гу Хай с высоко поднятой головой вступил в его жизнь и властно утвердился в ней, меняя все. Он восхищался и любовался, заигрывал и смущал, нежно заглядывал в лицо и грубо распускал руки, защищал, сочувствовал, согревал, оберегал, принимая тумаки, терпел острый язык Иньцзы — и врастал, каждую секунду врастал в достойного сына семьи Бай. Когда Бай Лоинь принимал решение уйти в армию, перед его глазами стоял Гу Хай, лежавший в палате реанимации. Потом были восемь лет одиночества, когда Бай Лоинь гнал себя вперед, заменяя личную жизнь гордостью, карьерой, амбициями. Но Гу Хай не желал покидать и его одиночество, только воспоминания о родном запахе дарили Иньцзы часы глубокого спокойного сна. Судьба наградила им взрывом новой встречи — и огонь Гу Хая запылал рядом, смущая мысли, заставляя Бай Лоиня ощущать безумный жар каждым мгновением жизни. Счастье снова опутало его миллионом нитей. Боль вернула свободу. Возможно, впервые за много лет Бай Лоинь чувствовал — он свободен, спокоен и готов честно всмотреться в себя. Он любит мужчину. Он связал свою жизнь с мужчиной. Верно ли это? Как он пришел к этому выбору? Чем он жертвует ради этой любви? Как, жертвуя дальше, ему сохранить самого себя? Если это его собственный выбор, если он любит и любим, то почему ему так больно? Чем ущемлена его гордость? Словно перенастраивая его мысли, Хаяси разговаривал с Бай Лоинем о своей первой любви и первых чувствах. Не о сексе, хотя иногда Бай Лоинь спрашивал Ена сам. Поняв, что Хаяси не обижается и готов откровенно поговорить, Бай Лоинь решился и прямо спросил: — И ты всегда снизу? Ты это принимаешь? Как возможно не задумываться над этим? Лицо Ена скрывала темнота быстро опустившейся ночи, но Бай Лоинь чувствовал, что тот, повернув голову, смотрит ему в глаза. — Не это разрушало мои отношения, брат. И уж точно не это разрушает меня как мужчину. Только моя собственная слабость, одиночество и отчаянье, невозможность найти того, кого полюбишь, чувство бессилия, когда ты не можешь удержать рядом любимого человека — убивают во мне мужчину. Работая в Токио в клубе, Хаяси Ен считал, что его положение заслуженно. Иногда он задумывался, почему, когда у него кончились последние деньги, привезенные из Кореи, он выбрал для работы именно «такой» клуб. Было много мест, где можно было работать хостом, не торгуя собой. А еще существовали вакансии в круглосуточных магазинах, или мелких лавочках и кафешках, где высокого красивого парня всегда с удовольствием приняли бы на работу. Что он искал тогда? «Легкие» деньги или наказание за то, что бросил мать и старшего брата в Сеуле, выплачивать долги после разорения и самоубийства отца? Можно было остаться, он должен был остаться. Он мог до последнего цепляться за свою учебу в китайском колледже университета Ханкук. Его способности и оценки позволяли претендовать на субсидию или стипендию. Он мог начать подрабатывать, в конце концов. Но дело было не в деньгах. Его гордыня, его самолюбие и, в конечном итоге, его эгоизм не позволили ему сделать это. Как можно было ежедневно встречаться с прежними друзьями, компанией золотой молодежи, в которой недавно был звездой и предметом обожания? Выносить откровенное игнорирование, даже едкие шутки тех, кто внезапно почувствовал себя выше и решил припомнить все нанесенные им обиды, было возможно. Хуже обстояло с жалостью «настоящих, преданных» друзей. «Лучше бы вы все сдохли», — думал тогда еще студент Хаяси. Он выдержал ровно два месяца и свалил, воспользовался прекрасным знанием родного языка отца. Сбежал в Японию, прихватив деньги за неоплаченный семестр и поставив мать и старшего брата пред фактом. А через четыре месяца Хаяси Ен выбрал «особенный» клуб, долго не раздумывая, наказывая себя. Новая жизнь оказалась грязнее и унизительнее, чем он мог себе представить, а еще его чертова гордость, и мысли, что он рожден для лучшей жизни… Натягивать маску спокойной уверенности в себе с каждым разом Ену, становилось все труднее. Потом появился Чэнь Тао со своим предложением и выбором. «Я выбрал его и снова предал себя». Сейчас же Ен ощущал абсолютную правильность своего поступка. Он был свободен от вины, он мог стать самим собой. Его будущее пугало прежнего Малыша Хаяси, но Ен чувствовал — каждый его шаг верен и если он будет сидеть на берегу этой реки, то когда-нибудь ее воды пронесут мимо труп его врага. Ен знал, их ищут и найдут, найдут скорее всего из-за Бай Лоиня, из-за его телефона или звонка, тут Хаяси ничего предпринять был не в силах. Он сделал все что мог. Подарил Бай Лоиню самое ценное — время для раздумий, без давления, без насилия. С удовлетворением Ен замечал — Бай Лоинь принимает этот его подарок, понимая всю его ценность. Ен знал — скоро ему придется действовать, и когда это время придет, он сумеет принять верное решение. А сейчас наступило время насладиться покоем и свободой.