Надежда ярким пламенем горит | 18+

от лица Никиты.       Через три дня я всё-таки решил поехать к дому бабушки. Он был таким пустым и неживым без неё. Даже стены очерствели. Никакого уюта не передавали вещи без их обладателя. Я до сих пор не верил, что всё реально, что бабушки больше нет. А самое страшное осознавать то, что больше не услышишь её смех, не увидишь искреннюю улыбку и сверкающие жизнью глаза.       Я не мог представить себе причину, по которой у неё остановилось сердце. Что её так взволновало, разозлило? Этого я тоже не знал и боялся узнать. Бабуля всегда говорила про какую-то тетрадку. Я приехал в поисках этой тетради. Понятия не имею как должен буду её отыскать, но я не уеду отсюда, пока не найду эту стопку листов. Бабушка всегда говорила идти до конца и достигать своей цели. Я уверен в её советах.       Везде было очень тихо, мне даже мерещились звонкие голоса, исходящие отовсюду: они не имели начала и не имели конца, просто были. Я рыскал по выдвижным шкафам, проверял под всеми диванами и кроватями, поднимал паласы, проверял все углы, но поиски мои не увенчались успехом. Я ломал голову и пытался понять, с какой целью ба прятала эту загадочную тетрадь. На ум не приходила даже одна еле заметная мысль. Ноль процентов предположений, ноль процентов успеха. Я просто на нуле.       Тогда я решил проверить всё по второму кругу, более тщательней, не упуская ни одного миллиметра пространства. И только теперь я заметил, что пропустил одёжный шкаф. На вешалках в ряд висели расписные аляповатые платья, а во торой половине аккуратными стопками сложены вещи. И только из одной из них вниз тянулась ткань, словно туда что-то запихали в последний момент и не успели подправить. Да, это оно.       Я вытянул тетрадь с идеально ровными краями и разглаженными внутри листочками: бабушка всегда любила аккуратность во всём.       Честно, мне было страшно открывать этот тайник, но нельзя отступать от дела на полпути к его завершению.       И тогда я открыл первую страничку. от Автора.       Глаза Никиты были размером с солнце. Он не мог даже вымолвить слова, читая бабушкины записки. Ему стало страшно, а мороз пробежался по позвоночнику.       Бабушка, бедная, моя родненькая. Почему же ты молчала? Сейчас всё могло быть по-другому...       Люди часто жалеют о чём-то, когда уже поздно сожалеть и раскаиваться, стоит только осознать и принять. Люди любят причинять себе ментальную боль, любят сотни раз обдумывать одно и то же, а потом грызть себя за то, что сделали что-то не так. А ведь стоит похвалить за бесценный опыт.       На глаза Никиты наворачивались слёзы. Он даже представить не мог, что терпит бабушка, когда улыбается для него, когда смеётся вместе с ним. Она ни разу не рассказывала о том, как ей плохо. Ни разу не расстраивала Никиту, а теперь она мертва. Мертва по-настоящему.       «Никита или Маша, а, может, Марина. Не знаю, кто из вас найдёт эти записи, но берегите себя. Кроме вас больше нет людей родней и ближе. Любите друг друга, любите других. Любовь делает людей добрей. Видимо, мой Андрей утонул в любви и теперь топит других. Я вас очень люблю».       Папочка. Папа. Отец. Он убил частичку себя, он убил свою жизнь.       В ушах Никиты только и звенело:       папапапочкаотецпапапапочкаотецпапапапочкаотецпапапапочкаотецпапапа.       Никите было страшно разочаровываться. Страшно принимать реальность, не спрятанную за розовыми очками. Пора их стянуть с глаз и посмотреть самому страшному человеку в глаза.       «На самом деле, уже привыкаешь к побоям и болям после них. Они уже не такие болючие, как в первый раз: потому что ты их ожидаешь. Я так надеюсь, что вы втроём счастливы, что вы не терпите от него... Столько лет терплю, а всё равно мерзко от синонимов боли и страданий».       «Сегодня он кричал очень громко. Я боялась его больше, чем обычно. Он страшен, даже когда его нет дома, даже когда он спит или спокоен. Я пью корвалол несколько раз на день и пытаюсь всячески себя отвлечь. Получается худо, но когда звоню внучкам, забываю обо всех проблемах».       «Мне всегда было интересно, что чувствует человек перед смертью? Отчаянье, смирение или что-нибудь ещё? На самом деле – нет. Он чувствует пустоту и безразличие. Ты уже даже не думаешь о своих близких и друзьях: они так же продолжат жить, только без тебя. А ты теперь уйдёшь в мир иной, а черви выгрызут все органы».       «Не знаю, кто найдёт мои записки, но кто бы ты ни был, спаси себя от монстра за спиной. Спаси себя от ближнего.       Он не уравновешен, он чёрств и ужасен. Он мерзок и гнусен. Он – продолжение меня, которое очерствело и сгнило, которое больше не пустит новые свежие корни. Он умер, хотя ещё жив.       Каждый день мне страшно видеть его за своей спиной в зеркале. Каждый день мне страшно оборачиваться, ожидая его рядом, совсем близко. Мне страшно всегда. Даже когда его нет дома. Он в любой момент придёт, сорвётся с прогнившей цепи и разгрызёт на части.       Мне страшно спать, страшно есть, страшно закрывать глаза, не зная, что произойдёт со мной через секунду. Он может вытечь из-за угла и утащить с собой в страшный мир грязи и ужаса. Я боюсь потерять рассудок.       Беги от него подальше, кто бы ты ни был, не оглядывайся, не останавливайся. А как почувствуешь на шее холод от его горячего дыхания, замри и вспомни лучшие моменты из счастливой детской жизни. А потом с гордостью умри в лапах зверя».       Пару записей Никита просто пропускал, пугаясь всех подробностей. Эта была последней. Он не знал ещё, что делать с этой информацией и боялся навредить кому-то своими знаниями. Они страшны. И либо сломают кому-то жизнь, либо воссоединят другие.

──── ♢ ────

      Никита залетел домой. Первой на глаза ему попалась мама. Он, не медля, подбежал к ней, осматривая тело. Ссадины на лице он видел давно, но его волновали старые синяки, которые он обнаружил на ногах, когда мама приподняла подол халата.       Парень ужаснулся от размеров: они были большими и собрали в себе все цвета радуги.       - Мам, не плачь. Я всё исправлю, - шептал на ухо матери Никита. Он крепко-крепко прижал к себе маму и слышал, как она тихо плачет и вытирает пальцами слёзы с щёк.       - Что ты исправишь, Никита?       - Я исправлю его жизнь.       Никита поднялся в комнату Маши. Она лежала на кровате с плеером, качая ногой в такт музыке.       - Маша, подтяни вверх штанину, - попросил Никита, садясь рядом. Он не хотел видеть там тоже самое, что видел у мамы.       - Зачем? Я, конечно, понимаю, инцест – дело семейное, но я не готова.       - Фу, Маха, какой инцест. Мне нужно кое-что проверить.       - Иди у других проверяй. Отстань от меня.       - У тебя там синяки? Большие? От рук папы? – не стал медлить Никита, и сразу спросил напрямую.       - Нет, отстань. Я занята.       - Тогда покажи, раз там ничего нет.       - Нет, я ноги не побрила. - Маша начинала придумывать двести отмазок, лишь бы уйти от разговора.       - Не поверишь, но мне абсолютно плевать. Говорю: покажи ноги. Он тебя бьёт, да?       - Нет.       - Да.       - Да.       И Маша просто заревела, тянув вверх ткань фиолетовых лосин. С ней всё было намного хуже, чем с Мариной. На ней живого места почти не оставалось. Все ноги были разукрашены яркими красками: жёлтый, красный, голубой.       Так вот зачем кисточка...       - Господи, почему ты мне раньше не сказала? Зачем ты терпела это всё? – Никита обхватил двумя руками Машу за плечи и обнял. Она плакала горько-горько, слёзы пропитывали его футболку, а глаза Марии были стеклянными.       - Я всегда звала тебя. Тебя дома не было. Он никогда не бьёт, когда дома кто-то есть. А я просто не успевала сбежать куда-нибудь.       - А когда я дома был, почему не говорила?       - А что бы ты мог сделать? Точно так же, как и я – ничего. Он бы тебя тоже бить начал.       Маша всегда была лучиком света, она всегда смеялась и улыбалась, а видеть её слёзы было настоящей пыткой. Никита никогда даже представить не мог, что она так много терпит, улыбается через боль.       - Я хочу защитить тебя, - прошептал в шею Никита.