Writober 2020: сладость или гадость?

В подъезде, выкрашенном зелено-серой краской, вечно пахнущем подвалом и старым дсп, мигнула и с хлопком погасла лампочка. Стало темно, зато через никогда не закрывающееся окно на лестничной клетке стало видно сырную головку луны. Женя вылетел из квартиры, хлопнув хлипкой дверью. Не заботясь о том, что волосы, и так уже выглядящие неважно, потому что он их обрезал криво, отираются о побелку, сполз по стенке на холодные ступеньки. Закрыл голову руками. Его потряхивало, то ли от холода, то ли от разыгравшихся нервов, так что он просто сидел, глядя в пустоту, и бездумно кусал губы. Он еще не знает, что больше никогда сюда не придет. А потом было утро, когда между линялых турников, покосившихся деревьев и накрытого клееночкой «уличного» стола потянулся душистый туман, и на всем-всем лежала роса. Солнце еще не дотягивалось лучами до дворов, гладило только балконы верхних этажей. Было тихо, удивительно тихо, словно нигде не осталось ни одного человека, ни живого, ни мертвого. Тише, чем ночью. Женя выпал из подъезда и смотрел на все это ошалело, как будто видел впервые и двор этот, и странный, слишком настоящий утренний свет. Где-то снаружи, по улице, проехала машина, и два голоса, из ее магнитолы и живой, обреченные и исполненные веры, пропели о добром утре для последнего героя. Их было слышно долго-долго, пока тарахтение мотора не превратилось в едва различимый гул, и даже тогда Жене продолжало казаться, что он различает до боли знакомые слова. — Ночь коротка, цель далека, — веселый голос протянул за его спиной, — привет. Женя обернулся, уже зная, кого увидит, и не был удивлен ни на грамм. — Скажи мне, Гош, ты хоть когда-нибудь спишь? Рыжие мокрые волосы застряли под футболкой и намочили спину и плечи, кроссовки с подмятыми задниками и развязанными шнурками болтаются в воздухе, веснушки заполонили их хозяину все лицо, и это особенно хорошо видно в странном утреннем свете. Гоша улыбается, сидя верхом на угловом турнике. Гоша выглядит счастливым, как и всегда. Он трясет головой, расплываясь в улыбке еще шире прежнего: — Иногда спать просто нельзя. Когда еще увидишь настоящего мага, стоящего босиком посреди двора, в штанах наизнанку и всего в побелке? Черт, а ведь он и правда босой. Женя опускает глаза на свои ноги, черные от земли, и машет рукой, мол, отвали, рыжий, и без тебя тошно. Рыжий перекидывает ногу через трубу, перехватывает ладони поудобнее и без предупреждения валится спиной назад, зависая вверх тормашками и держась одними ногами. Мокрая футболка, конечно, свешивается и закрывает ему лицо, зато открывает торчащие ребра и усыпанный родинками и веснушками вперемешку живот. Гоша хохочет из-под мокрой ткани, да так, что один кроссовок слетает и исчезает в зарослях крапивы. «Настоящий маг» щелкает пальцами, и Гошу охватывает голубоватый ореол заклинания левитации, которого хватает ровно на столько, чтобы тот перевернулся и встал на землю, а не поцеловал ее носом с трехметровой высоты. Рыжий как ни в чем не бывало продолжает сиять, стоя на своих двоих. Шумно благодарит. — Что-то мне подсказывает, что ты не собираешься сейчас спать, — прищуривается, когда ему наконец надоедает, и долг считается искупленным, — так что для тебя есть славные новости: Миха скоро приедет от родных. Обещал гостинцев. Давай вместе встречать? Женя кивает, и он даже ему благодарен — потому что иначе маг понятия не имеет, куда ему идти, что делать и ради чего и дальше топтать эту землю. И они ждут — и солнце постепенно добирается до двора, роса исчезает, где-то на балконе включается и принимается орать радио, вереница рабочих тянется на электричку. Потом раздается знакомый шум мотора, тарахтение даже, не рев, и во двор вкатывается блестящая, с разбитой и заклеенной изолентой фарой девятка. — Миха! — орет Гоша, не задумываясь о том, сколько соседей он перебудил, и бросается чуть ли не под колеса. Миха тормозит, распахивает дверь прямо посреди проезда и так и оставляет ее открытой. Он всегда появляется в ореоле славы героя, даже если вряд ли спас мир, пока друзья теряли его из виду. Он на голову выше пацанов, шире чуть ли не вдвое, и на плече у него красуется здоровенная татуировка. Под сиденьем, говорят, пушка, а на зеркале заднего вида вместо брелка болтается армейский жетон. — Утра, шпана! — он хлопает по плечам, по тощим спинам тяжелой рукой, и почти по-отечески подталкивает двух друзей к багажнику, хотя разницы в возрасте у них лет пять, не больше. — Я тут привез кое-чего, разбирайте — вам вне очереди, так сказать, — Миха распахивает багажник, и Гоша издает новый восторженный крик — прямо Жене на ухо. Восторги длятся недолго: их прерывают через минут десять, причем весьма бесцеремонно. Распахивается окно кухни на третьем этаже, оттуда высовывается белобрысая голова с кислым, будто лимона откусил с самого утра, выражением, и сварливый голос гаркает: — Ну-ка тише, бестолочь! У вас ровно минута, чтобы подняться, или все бутерброды съедаю сам. И, Женя, не думай что я не вижу твои ноги — пока не помоешь, будешь стоять на коврике в прихожей!.. Гоша прыгает, захлопывая багажник в прыжке, и что есть мочи несется к подъезду, утягивая за собой главную бестолочь с грязными ногами. На бестолочи новая, не паленая и ужасно яркая олимпийка, ни за что, а просто потому что. У бестолочи что-то ухает в груди в такт шагам. Миха чертыхается где-то позади, пока возится с замком, а с балкона над ними хрипло и довольно издевательски посмеиваются. Может быть, и не минуту спустя, но еще до того, как чайник начинает кипеть, Женя уже стоит в тазике со слишком горячей водой и ойкает — даром что огненный маг. Миха гремит бутылками и банками где-то на кухне, выгружая гостинцы, а Эдик, не давая ему взъерошить себе волосы в геройском запале, режет батон на толстые ломти. Женя выходит на кухню согревшийся, чуть менее помятый и с чистыми ногами. Штаны он так и не переодел, даже не раскатал, но уже начал неуверенно улыбаться. Ему кажется, что он наконец-то понял, почему он еще жив. — Эй, иди-ка сюда! — Гоша манит его к себе, к подоконнику, через который перекинул ногу, и когда маг подходит, требовательно велит подставить ладони. Ладони дрожат, но исправно подставляются, и в уголке сознания мелькает мысль, что он пойдет за этими людьми куда угодно, так далеко, как будет нужно, и будет колдовать столько, сколько сможет — а потом еще чуть-чуть. И только это и стоит того. В руки Жене высыпают целую горсть семечек, еще не совсем твердых, но уже готовых раскрываться под зубами и не мяться. Рыжий прижимает к груди подсолнечник, огромный, круглый, будто само солнце, и выковыривает семечки из него. Некоторые летят на пол, некоторые — ему на штаны, но Гоше решительно плевать. Он смотрит больше на бутерброды, чем на подсолнечник, хотя, может, и не стоило бы. Эдик распечатывает новую пачку сигарет, настоящих американских, которые привез Миха, и с удовольствием курит в окно, перегнувшись через подоконник и Гошино плечо. Тот хохочет, насыпает в протянутую руку столько семечек, сколько влезает, и принимается потрошить свое ручное солнце дальше, щурясь в свете разгорающегося дня. Солнечного дня из самых ослепительных снов.