Ты сделаешь больно сам

– Поначалу все было не так плохо, – умолкнув как-то слишком резко, будто оборвав себя на полуслове, Цзянь судорожным движением передергивает плечами и делает затяжку. Тут же закашливается. Краем глаза наблюдающий за ним Шань отстраненно думает о том, что курит Цзянь, может, и не впервые – но явно делает это нечасто. И все же Шань никак происходящее не комментирует, отчетливо видя нервную дрожь в длинных, сжимающих сигарету пальцах. Только терпеливо ждет. – То есть, ладно, херово было всегда, – в конце концов продолжает Цзянь, исправляясь, и из его горла вырывается невеселый горький смешок. – Но поначалу он пытался, Рыжий. Он правда пытался. Боролся с этим, пока ему говорили, что надежда вновь встать на ноги есть. И мы все знали, ради кого он это делает. Косой взгляд на Шаня – и Цзянь тут же опять отводит взгляд как-то неуверенно, будто даже боязливо; Шань делает вид, что не заметил. Делает вид, что не понял. – Он говорил, что расскажет тебе сам. Позже. Просил молчать, – голос Цзяня начинает звучать глуше, в него отчетливо пробивается отголосок вины. – И мы молчали. Но потом «шанс есть» превратился в «шанс мизерный», пока в конце концов не схлопнулся на «шансов нет». И вот тогда… – шумный глубокий вдох. – Вот тогда он сдался. Горло скручивает воронкой и следующий вдох стоит нехеровых усилий; Шаню приходится опереться рукой о стену, чтобы не осесть на асфальт следом за пеплом с сигареты Цзяня. Но перед глазами – Тянь, гладко выбритый, с непривычно длинными, падающими на плечи волосами, с чистой одеждой, висящей на нем мешком; со смотрящими с осунувшегося, исхудавшего лица глазами, в которых надежды и вины поровну со страхом и отчаянием. Шань должен это услышать. Все. От начала и до конца. Нельзя бежать и дальше. – Я говорил, что тебе нужно рассказать, – сбито хрипит Цзянь. – Бля, да мы все говорили, даже его брат. Но он в принципе подпускал к себе только нас троих – меня, брата, и, реже, Сиси. Говорил, что если из нас кто-то откроет рот перед тобой, то гнать будет всех к чертям. А он мог, ты ж его знаешь. И я… Нельзя было оставить его одного, понимаешь? Нельзя было. А если бы я увидел тебя хоть раз… Если бы… Я бы не выдержал… Бля, да я и не выдержал, – фразы его ближе к концу становятся рублеными, вырываются из легких ошметками, и последнюю из них Цзянь выдыхает совсем убито, сорвано; запрокидывает голову, часто моргая. Шань видит, как белки чужих глаз краснеют полопавшимися капиллярами. Он делает шаг вперед. И еще один. Осторожно вынимает из пальцев Цзяня позабытую сигарету, слабый огонь которой уже подбирается к фильтру. Вжимает ее в асфальт подошвой кроссовка. А потом обхватывает Цзяня за плечи и притягивает его к себе. Секунда. Вторая. Наконец, из горла оторопевшего Цзяня вырывается какой-то жалобный скулеж. Он отмирает, начиная двигаться, и обхватывает Шаня поперек спины неожиданно крепко, так, что почти хрустят ребра. Утыкается лицом ему в шею и все же срывается, шмыгая носом. – Прости меня, – сипит он простуженным голосом, в котором отчетливо слышатся слезы. – Прости меня, Рыжий. Я должен был раньше тебе сказать. Прости. – Все в порядке, – уверенно и ровно отвечает Шань, ощущая дрожь Цзяня под своими пальцами. Потому что – он не может на самом деле Цзяня винить. Не может винить за страх, что Тянь закроется в себе окончательно и оттолкнет последних оставшихся рядом с ним людей. Не может винить за тот выбор, который Цзянь сделал. Ведь выбора-то на самом деле и не было. Какое-то время проходит в тишине, разбиваемой только приглушенными всхлипами, рвущимися, кажется, откуда-то из глубины нутра Цзяня; но в конце концов он все же успокаивается и сам от Шаня отстраняется. Пару секунд трет глаза пальцами, а когда поднимает голову – смотрит на Шаня больными глазами и улыбается ему кривой ломаной улыбкой. – Развел тебе тут болото. – Да похер, – только пожимает плечами Шань, и Цзянь в ответ на это качает головой с каким-то очень знающим видом; будто чего-то такого и ожидал – и будто понимает, что на самом деле скрывается за этим показательно-спокойным жестом. Может, и правда понимает. Когда-то ведь понимал. Улыбка Цзяня становится куда искреннее и светлее, когда он произносит: – Я скучал по тебе, Рыжий. – А вот я бы ваши рожи еще вечность не видел, – неприкрыто лжет Шань, фыркая, и Цзянь запрокидывает голову, принимаясь хохотать ощутимо надтреснутым, колючим, и все же знакомо ярким смехом. Но очень быстро этот смех затихает, утаскивая за собой и улыбку Цзяня, и в этот раз тишина между ними, смотрящими друг другу в глаза – абсолютная, но спокойная и уютная. Очень напоминающая ту тишину, к которой они сумели прийти когда-то, годы назад; которой, как думал Шань, он больше никогда изнанкой не ощутит. В конце концов, именно Цзянь эту тишину разбивает, произнося серьезным, уверенным голосом: – Ты всегда был единственным, кто мог вытащить его из этого. Теперь я понимаю. Но Шань только качает головой, отворачиваясь от него; опирается руками о парапет. Закатное солнце бликует кровью и золотом, оседает привкусом железа где-то в гортани. – Дело не во мне, – как можно спокойнее произносит он, но голос все равно надкалывается и приходится прокашляться прежде, чем продолжить. – Просто вы все пытались ему угодить, ходили вокруг на цыпочках, боялись слово поперек сказать. А с Тянем так нельзя. Ему нужен вызов. Если он ведет себя, как мудак – нужно, чтобы ему говорили об этом. А иначе Тянь не поймет. Нужны ментальные оплеухи, когда он их заслуживает. Они заставляют его хотеть быть лучше – и делать ради этого что-то. Поддержка, конечно, тоже нужна, но еще ему нужно что-то, что будет подталкивать двигаться вперед. Провоцировать. А иначе… – Шань обрывает сам себя, прикрывая глаза и с силой сглатывая. Много что изменилось за прошедшие годы – но вот это, кажется, осталось фундаментом сущности Тяня. Он теперь совсем другой, и в то же время – все тот же, очень знакомый даже там, где Шань его не знает, очень родной даже тогда, когда Шань его не понимает. Потому что именно так оно и было раньше, в их прошлом-на-двоих – и это уже фундамент существования самого Шаня. Блядь. – Думаю, он не особенно различает полутона, – продолжает Шань хрипло и глухо, все так же глаз не открывая; не зная, кому в большей степени это говорит – Цзяню ли, себе ли. – Либо черное, либо белое. Либо хороший, либо плохой. Либо все, либо ничего. Может быть, из-за этого он и сдался. Потому что потерял возможность для этого все, возможность когда-нибудь вновь стать идеальным. Ему пришлось бы научиться жить в полутонах, принимать максимум того, что он теперь может иметь – а Тянь этого не умеет. Так что вместо все он выбрал ничего. Он сдался, потому что решил, что раз больше не может бороться за свое все – то борьба этого не стоит. Пальцы сжимаются на металле, в глотке пересыхает – там пески выстилают Сахару. За ребрами что-то рушится, ебучими развалинами оседает. Тихий звук шагов – и Шань может нутром ощутить чужое присутствие рядом. Когда Цзянь заговаривает, его голос звучит неожиданно мягко и вместе с тем как-то грустно. – Думаю, ты забыл одну важную составляющую, – короткая, заостряющая внимание пауза. – Себя. И тот факт, что все он хотел дать тебе. Судорожно сглотнув, Шань стискивает челюсть крепче, ничего не отвечая – нет у него на такое дерьмо ответа, – и рядом слышится все такой же мягко-грустный, какой-то смиряющийся вздох. И вместо того, чтобы продолжить настаивать на своем и напирать, Цзянь чуть меняет траекторию своих слов. – Но в этом-то и дело, – произносит он уже тверже и спокойнее. – Ты понимаешь его – а потому это всегда должен был быть ты. Всегда. Даже его стальной брат теперь ведет себя как ручной рядом с Тянем, а ты, именно ты относишься к нему так же, как и раньше – тогда как никто из нас больше на такое не способен. Только после этого Шань все-таки глаза открывает и чуть поворачивает голову; смотрит на стоящего плечом к плечу с ним Цзяня. А у того в ответ – легкая улыбка на губах и взгляд искрится жизнью; искрится так, как Шань не видел годами. С тех пор, как они встретились снова, в его присутствии взгляд Цзяня бывал лишь потухшим и бесцветным. – Мы смотрим – и видим инвалидную коляску. Ты смотришь – и видишь Тяня. И это оказалось самым важным, – произносит Цзянь, и в голосе его горечь мешается с чем-то, похожим на восторг. С чем-то, похожим на гордость. Шань разжимает пальцы, отрываясь от парапета, и выпрямляется. Делает глубокий вдох, засовывая руки глубоко в карманы. – То есть… – тем временем вдруг добавляет Цзянь судорожно, торопливо, и что-то в его интонациях меняется, крошится; и голос его становится сбивчивее, потеряннее, пока звучавшая в нем еще считанные секунды назад твердость разламывается на куски. – Я не пытаюсь сказать, что это должен быть ты, понимаешь? Ты никому ничего не должен, и никто, тем более я, не станет требовать от тебя… Я просто… – Я знаю, – обрывает его Шань, когда Цзянь начинает совсем уж невыносимо походить на провинившегося щенка, выскуливающего себе прощение – хотя прощать ему нечего. Несколько секунд Цзянь смотрит на него внимательно, едва не отчаянно – а потом выдыхает с очевидным облегчением, вероятно, найдя в глазах Шаня то, что искал. Вероятно, убедившись, что Шань серьезен; что действительно знает. И ведь Шань правда знает. Понимает, что пытается сказать Цзянь, и… Винить Цзяня он все еще не может, но – годы. Они потеряли гребаные годы. Годами Тянь сидел там, запирая себя в четырех стенах, сжирая себя заживо – пока Шань верил, что все закончилось, потому что Тянь этого хотел. Потому что наигрался. Потому что рыжая шавка оказалась больше не нужна – и пришло время выбросить ее на обочину. Да, винить Цзяня он не может – но себя? Хах. И Шань… Шань не знает, прав ли Цзянь хоть немного, может ли он, Шань, сделать для Тяня хоть, блядь, что-то – но он бы пытался. Пытался бы все эти годы. Снова и снова. Раз за разом. И нужно было тогда еще, когда все закончилось, когда все оборвалось слишком резко – и что-то внутри оборвалось следом, – еще тогда нужно было убедиться. Нужно было, блядь, отыскать этого жертвенного ублюдка, припереть его к стенке и потребовать ответов, а не просто принять все, как должное, решив, что все ответы знает и так. Потому что на практике, как оказалось, не знал Шань нихрена. Одна авария, когда Тянь вернулся из-за границы – и его поломанная жизнь. И цепочка надломленных жизней тех, кому он важен. Но Шань отказывается признавать, что жизнь Тяня сломана. Отказывается смиряться там, где смирился Тянь. К черту. Может, прошедшие годы и – потрачено, но у них все еще есть здесь и сейчас. Все еще есть Тянь – исхудавший, осунувшийся, озлобленный, отчаянный… Но он есть. И этого более чем достаточно, чтобы, блядь, бороться за него. Бороться в том числе и тогда, когда сам за себя бороться он отказывается. Шань не сдастся, даже если это к чертям разрушит то, что от него еще осталось. – Хэй, – вдруг зовет голос рядом, и Шань едва не вздрагивает, выныривая из мыслей; скашивает взгляд. Цзянь чуть хмурится, во взгляде его сквозит упрямство, смешанное с намеком на раздражение. – Вот только давай без этого дерьма, ладно? Не повторяй херню, которую устраивает Тянь. Не смей отгораживаться от нас. Ты не один. И не будешь со всем этим один. Пару секунд Шань смотрит в решительные, горящие глаза Цзяня, которых не видел так долго, и что-то полуистлевшее, но все еще знакомое начинает ворочаться за ребрами. Он и забыл о том, что когда-то они научились понимать друг друга без слов – пусть для такого и понадобилось много времени и терпения. Кажется, это можно отнести к перечню того, что не изменилось. Вот черт. Отвернувшись, Шань падает взглядом в кровь заката, наконец сдаваясь и признавая: – Я тоже скучал. Цзянь утыкается лбом ему в плечо и то ли смеется, то ли всхлипывает – а Шань взъерошивает ему волосы и на секунду кажется, будто всех этих лет не было; он думает о надежде, которая там, за тоннами боли и безнадеги загорелась в глазах Тяня вчера, когда Шань пришел к нему, вернулся к нему. И на секунду кажется, будто шанс еще есть. Будто все еще можно исправить.