Обещание рая

      Поцелуй получился неловким коротким и холодновато-свежим из-за мятной зубной пасты неземного. Видимо он только что почистил ею зубы. На несколько сладких секунд Вовчик рухнул в это мятное блаженство, почувствовал как осторожно приоткрылись чужие губы ему навстречу, окончательно сошёл от этого с ума и, совершенно опьянённый, отшатнулся от распластанного по стене Рая.       Чтобы не сдохнуть, на. От стыда и кайфа. От острого возбуждения. И ещё от того, что почти невинное елозенье по губам охеренно красивого парня определенно было самым крутым эротическим переживанием во всей, далеко не бедной в плане сексуального опыта, пацанской жизни.       — Раюсик, я… это… херню творю. Сорян сорянский, на… Перепил, наверно.       Вмазать себе по харе хотелось до мурашек во всех конечностях. За срывающийся голос, за дурацкую нерешительность — мог бы по-настоящему засосать неземного и гори оно всё синим пламенем! А спустя несколько мгновений, когда каким-то чудом удалось собрать себя в кучу, ещё и за вот это, по сути трусливое, но звучащее уже почти по-правильному уверенно и даже слегка грубовато: — Ну, лан, принц Персии, ты же вроде дрыхнуть собирался? Споки ноки тогда, а я на первый этаж погнал, с тёлочками децлярик поклублюсь.       Вовчик развернулся, попытался сглотнуть несглатываемый горький комок, стремительно разрастающийся в горле, сделал нетвёрдый шаг в сторону двери, словно и правда был в неслабом таком подпитии, как вдруг в спину ему прилетело насмешливое:       — Ну да, я ж не такая.       Ни фига не врубившись в смысл сказанного, Вовчик медленно повернул башку в сторону неземного и наконец-то позволил себе на него посмотреть.       Чувственные искусанные губёхи. Горящие алым, выразительные скулы. Золотистые опахала ресниц и озорные черти, бултыхающиеся в чёрных провалах зрачков. Яркой зелени радужек почти не видать, а одна из кучеряшек мокрой завлекалкой пристала к идеальной щеке. Красивый как сволочь. Такой охуенно красивый и классный, что сверх похеру как-то уже пацан это или кто-то ещё!       — Чё? — Вовчик всё же счёл нужным поддержать светскую беседу, а не просто стоять и по-палеву мылить зенки о балерунские совершенства.       — Ну ты же пел мне сегодня песенку, что я не такая, как все, и что ты не достоин кого-то вроде меня? — неземной хитро прищурился, изящным движением отлепил кучеряшку от лица и сам отлепился от стены таким же изящным движением. Ни фига не бабским, кстати, а мужским, гармоничным в чистом виде и вызывающим восторг где-то на уровне подсознания. — Поэтому ты и решил сбежать, мистер железный Блэк?       Сказать, что Вовчик ошалел от слов неземного, это ничего не сказать. Опыта во флирте с парнями у бедного пацана не было никакого, но то, что райский балерун выдал сейчас явно игривые интонации, не понял бы только слепоглухой. А песенку Вовчик, да, пел. И про «не такую, как все» и про «не достоин», на! Но это было всего лишь идиотским заданием дебильной эльфячьей игры, и слова песни ничего такого не значили!       Или значили?       Бляха, как же надоело чувствовать себя розовой сахарной ватой рядом с этим зеленошарым! Хотя, какой там розовой? Голубой!       — Вов, не надо делать такое лицо, я всего лишь пошу…       Рай не договорил, потому что что-что, а реакция у Вовчика была просто отменной. Да и возбуждение достигло того самого уровня, когда желания перекрывают все доводы разума. В общем, райский балерун был повторно притиснут теперь уже к стеклянной двери в душ, а во влажные блондинистые кучеряхи наш разгорячённый мачо-пацан запустил всю свою пятерню, с каким-то даже вдохновенным остервенением.       — Ты чего добиваешься, говнюк балерунский? — прошипел он, сжимая блондинистые патлы в кулак и стараясь не смотреть на беззащитно открытую линию шеи и на этот потрясающе сексуальный рот. — Я ведь ни хрена не железный, на! И я не смогу долго…       Вовчик осёкся и замер, почувствовав руки неземного у себя на животе. Точнее, осторожные тёплые пальцы, прокладывающие невесомые успокаивающие дорожки вдоль Вовчиковых кубиков пресса. «Когда он успел залезть под рубашку?» — трепыхнулась беспомощная мысль. Руки резко ослабли, выпуская мягкое золото кучерях из плена, а эротический дурман взорвался внутри убийственной сверхновой, расфигачивая всё тараканье братство в буйной пацанской голове.       Закаменевшая статуя с живописным стояком и мурашками, напрочь разучившаяся дышать. Вовчик чувствовал себя ею, а вот неожиданно смелый неземной, наоборот, проявлял чудеса активности, продолжая несанкционированно рукоблудить по его почти бездыханному торсу.       «Он по мужикам! Он по мужикам!» — радостно пылало в голове. Тараканы, видимо, там действительно посдыхали, потому что радоваться гейству другого парня и позволять ему себя нежно облапывать — это как бы не совсем айс для ровного пацана.       Абсолютно не айс. Совсем не. Тараканы осудили бы и загрызли, но… Сдохли они или просто затаились, туда им и дорога!       — Ты очень красивый, Вов, — потемневшие выразительные глазюки уставились прямо в душу. Целовательная родинка на виске, лихорадочно пересохшие губёхи и невесомая белокурая кучеряшка, зацепившаяся в уголке рта.       Красивый?! Да кто тут у нас красивый-то? Бля. Ну всё, приехали!       Как в хмельном тумане Вовчик дёрнулся вперёд, прижимая неземного к двери теперь уже всем телом (тут же чувствуя, как, оказывается, ему тут рады), жадно вдохнул отдающий чем-то лимонно-мятным райский запах и мягко, очень мягко перехватил приоткрытые сладкие губёхи своими губами. Долбаный ток по телу и острое непередаваемое наслаждение. Вовчика херачило почище любого нарика, но он целовал Рая нежно, осторожно, словно бы смакуя. Ласково перебирая ручищами подвысохшие уже кучеряхи и ловя набирающую обороты поцелуйную ответку.       Неземной слабо застонал и выдернул руки из-под Вовчиковой рубашки. Нетерпеливо потянулся к ширинке. Ясно, что не к своей, ведь на халатах их не предусмотрено. Вжик молнией, неловко оттянутая под яйца резинка трусов и вот Вовчик-малой (совсем не малой, кстати) уже на свободе — бодр, свеж, пружинист, готов к свершениям и дико одинок.       Долго торчать в одиночестве, впрочем, ему не дали.       Вовчик с трудом оторвался от поцелуя, глянул в призывно-испуганную тьму райских очей, окончательно рассыпался от увиденного в космическую пыль и, задыхаясь, посмотрел вниз. Туда, где жёсткая, слегка шершавая и ни фига не маленькая ладонь, крепко обхватывающая его стояк. Туда, где красивые пацанские пальцы охуительным контрастом на смуглой, уже оголившейся головке. Туда, где медленные поступательные движения по налитому кровью стволу, и где всё раз в десять сногсшибательней и круче, чем представлялось и виделось в остро-мутных снах.       Оперевшись руками о стену и чуть нависнув над неземным, Вовчик вновь застыл, боясь сдвинуться и изменить положение тела. Шевельнуться. Неземной балерун, мальчик-мечта, такой домашний и безумно красивый сейчас в этом своём пушистом халатике, ласкал своей охеренно идеальной рукой его восставший причиндал — дрочил, если сказать по-русски — и как бы не сдохнуть, на? От сумасшедшего кайфа, на. Потому что, ещё немного и… Вовчика хватило секунд на двадцать. Содрогаясь всем телом, он сжал Рая в объятьях, по-звериному прорычал что-то капец нецензурное и принялся изливаться прямо ему в ладонь.       Изгваздав, походу, и неземной халатик, и собственные штаны с рубашкой, и всё вокруг. Позорный скорострел! Но у него имелось оправдание. Вид возбуждённого Рая, его почему-то не особо умелые манипуляции с членом и поцелуи, поцелуи, поцелуи — горячечные, жадные, короткие — всё способствовало. Способствовало! Потому что сдержаться невозможно. Невозможно не целовать. Невозможно не кончить. Иначе смерть! Долгая и мучительная.       — Раюсик, я, сук, обляпал тебя, на…       Поцелуй в губы и нежнейший шёпот в них же:       — Всё просто превосходно, Вов. Хочешь пойдём в ванную, помоемся?       Пре-вос-ход-но. Книжное словцо от кучерявого блондинчика с другой планеты, а в груди отчего-то засаднило глупой нежностью. Пидарский попандос, чё. Полный попандос по самые яйца. И член. По уши. Вовчик улыбнулся своим мыслям и провел большим пальцем по нижней губе неземного. Сладкая бороздка посередине, которую так кайфово целовать. Сейчас многие бабы кинулись надувать себе губы, как одуревшие, но уколами такой красоты не добиться. Пре-вос-ход-ной красоты.       Книжное словцо, сладкие губёхи, дурная нежность — и член-подлюка снова встаёт!       — Пойдём, чё.       Отмываться в ванной Вовчику понравилось. Ласкать голого неземного — тоже. Под тугими струями душа, около почему-то незапотевающего зеркала — да везде! Любоваться своим обнажённо-прекрасным принцем, вдавливать его во все поверхности, дышать им, целовать его, снова бесконечно любоваться, поражаясь самому себе — ведь даже стоящий колом, чужой мужской половой ху… член не вызывал в душе ни капли отторжения.       Смело взять его в свою ладонь, почувствовать плотность и напряжение, утонуть в колдовском болотище райских глазюк и сделать то, что каждое утро и вечер делаешь сам себе, закрывшись в ванной. Внутренний гомофоб сдох. Походу, навеки. Ни малейшей капли какой-нибудь гетероистерической муйни, а только чистый восторг, восхищение своим распалённым солнечным мальчиком и эйфоричная благодарность вселенной за то, что вот он, здесь, у Вовчика в руках, искренний, возбуждённый, с этой своей блядской татуировкой на бедре, красивый, потерявшийся в эмоциях. Совершенный.       — Вова, я сейчас… я…       Совершенный. Даже когда кончает. Особенно, когда кончает. Острое выражение муки на лице, трепещущее золото ресниц и бесстыдные выстрелы Вовчику прямо в сердце. Точнее, на грудь, живот и немного на подбородок, но это всё частности и ненужные уточнения. Абсолютно ненужные. Прямо в сердце, мой бесценный танцующий принц. Только туда…       Из ванной они всё же выбрались. Кое-как добрались до кровати, рухнули в неё, обессиленные и сумасшедшие, и хоть от поцелуев уже болели губы, оторваться и насытиться всё никак не получалось.       Вовчика так херачило впервые в жизни. Чтоб до звёзд в глазах и ненормального пожара за грудиной. Чтоб вот так свихнуться, съехать с катушек, попрощаться с крышей и только от того, что можно. Можно трогать, рассматривать, глядеть в мерцающие желанием зелёнки, тыкаться носом, губами куда хочешь, вести подушечками пальцев по гладкой горячей коже, изучать и впитывать. Знакомиться. И как будто узнавать родное. Которое знал когда-то давно, но почему-то забыл.       «И это вы с ним ещё даже не трахнулись и он тебе даже не отсосал. Чё дальше-то будет? Свадьба, кольца и матушкин инфаркт?» Вовчик досадливо отогнал непрошенную болтовню внутреннего голоса и ещё сильней прижал к себе неземного. Покорного и сладкого. Разнеженного и утомлённого. Заметно утомлённого.       Бля! У Рая ведь сегодня было целых три выступления на сцене, два из которых были конкурсными! Пацан устал и изморился, а тут ещё Вовчик полез к нему со своим хуем!       Окатило виной и очередной волной нежности.       — Раюсик, давай спать, на. Ты устал сегодня.       — Ты тоже, — хлопнул ресницами неземной, томно ухмыльнувшись растерзанными губами. — Смотреть балетные па-де-де это труд для того… кто не… кто не привык… Но ты спра… справился… Я очень горжусь…       Рай обессиленно замолчал, и, спустя пару секунд, его дыхание стало спокойным и ровным дыханием спящего.       Но даже во сне он не переставал обнимать Вовчика, уложив для верности на него ещё и ногу. Ту самую, с блядской татухой. Кровавый терновник вокруг идеально выточенного бедра. Греховная перчинка в светлом ангеле. Зачем? Надо бы спросить…       Вовчика от приступа ревности спас только сон. Он успел провалиться в него бесконечно счастливым.