The best is yet to come

      Роза с техникой на «ты» не был, не был даже на «вы», а скорее на уважительное «ваше высочество». Все гении инженерной мысли в его руках в лучшем случае внезапно переставали работать, в худшем – спонтанно самовоспламенялись или взрывались, в очередной раз лишая света их скромную обитель. Роза шутил даже, что технике настает пиздец от одного только его взгляда, поэтому он очки и носит. Шершень на это лишь вздыхал, разбирался со всем, что гитарист накуролесил, принеся в жертву очередной прибор, и исправно ходил чинить щит, за что Роза был ему безумно благодарен, ведь только поэтому их еще не убили соседи.       Так что косячил Роза так же исправно, как Шершень, ток по-своему, поэтому идиллия царила у них неземная. Пока им не потребовалось на время выселиться из квартиры. Как ни странно, выселили их не соседи, а тараканы, чье появление было встречено весьма равнодушно, как само собой разумеющееся явление в квартире двух распиздяев. Но делать что-то с членистоногими фанатами «Багрового Фантомаса» было нужно, поэтому Роза притащил какую-то химозно пахнущую жижу и сказал, что они съезжают, чтобы не сдохнуть или умереть вместе с тараканами нахрен.       Так они и оказались у родителей Шершня.       Проблем в общем-то никаких не было, Шершень увещевал Розу не прикасаться ни к чему, что по определению может скоропостижнуться в его руках (в том числе и к самому Шершню, собственно, все же при родителях неудобно), и Роза, кажется, к нему прислушался.       Но одним прекрасным утром, когда Шершанские в очередной раз удалились на работу, оставив их одних, Шершень как будто сквозь сон почувствовал неладное, разлепил веки и не обнаружил Розу в комнате. С кухни послышался какой-то шум, и Шершень неохотно поднялся, поправляя сбившуюся за ночь майку, чтобы проверить, что там Роза чудит на этот раз.       – Р-роз, ты что делаешь? – спросил он, возникая в дверном проеме кухни и сонно потирая глаза. Роза сидел на табуретке и сосредоточенно гипнотизировал взглядом плиту.       – Что это, блин, за, нахрен, такое ваще, как этой бандурой, блин, пользоваться, она ж не греет нихрена, – пожаловался он, поворачиваясь к барабанщику.       – Ты не умеешь пользоваться плитой? – Яков удивлённо приподнял брови. Это было иронично, потому что плита это буквально единственный оплот цивилизации, к которому Роза в их доме был допущен, и к которому Шершень предпочитал не подходить вообще. С ней у гитариста до этого момента не возникало никаких проблем.       – Да ну херня какая-то, у нас, блин, все понятно, а тут, – Роза досадливо глянул на электрическую конфорку, потенциал которой его категорически не устраивал, в отличие от родной газовой плиты дома.       Шершень растерянно подошел к плите и почувствовал, как от нее исходит такой жар, как будто Роза решил поспособствовать глобальному потеплению.       – Она р-разогрелась уже давно, – сказал он и попытался ее выключить, потому что готовить на таком адском пекле невозможно, все к чертовой матери сгорит, что бы там Роза ни хотел на ней исполнить. А исполнить он хотел, по видимому, гренки, которые дожидались своего часа в сковородке.       – Слышь, блин, не трогай, – Роза со своего места отогнал опешившего Шершня в сторону от плиты.       – Роз, да от н-нее за километр кипитярит уже, блин, – попытался воззвать к разуму Розы Шершень, но тот был непоколебим.       – Да нихрена ничо не кипитярит, блин, Шершень, я те кричу, – сказал Роза и вскочил с табуретки. Шершень не сумел сразу разгадать его ебланский замысел, о чем потом очень сильно пожалел. – Я те щас докажу.       Роза с воинственным видом подошел к плите, зыркнул на Шершнягу, мол, «смотри» и с размаху хуйнул пятерней по конфорке. Фраза «я те кричу» обрела вдруг фигуральное значение, потому что от вопля Розы Шершень чуть не оглох.       – Роза, ты совсем дурак? – Шершень, кажется, впервые в жизни повысил голос, испуганно подскочил к гитаристу и попытался осмотреть руку, но тот ей так неистово махал, что чуть не зарядил Шершню по лицу. – Это н-не поможет, блин, иди под кран сунь…       Сам он начал копаться в ящике и доставать из аптечки бинты, пока Роза отчаянно матерился сквозь зубы, держа руку под холодной водой.       – Походу талант исполнять дичь передается половым путем, нахрен, – севшим голосом сказал он и попробовал улыбнуться, но вышло откровенно хреново.       Шершень бросил на него осуждающий взгляд, пробубнил: «ну, точно дурак», и отвернулся, неистово краснея.       – Сам лоханулся, н-не впутывай в это меня… И держи, блин, руку, щас замотаем и поедем в больницу.       – Да зачем, блин, в больницу, Шершень, само пройдет, – Шершень бросил бинт на стол и подошел к гитаристу, обняв его со спины. Роза все же смог выдать что-то кроме гримасы боли и чуть подался назад, прижимаясь к своему барабанщику.       – Голову т-твою дурную лечить, – мягко сказал он и поцеловал страдальца в шею, запутавшись правда усами в его волосне.       – Да ну не ожидал я, нахрен, реально, – от присутствия рядом Шершня боль уже не ощущалась так остро. Все же проявлять заботу было обычно розиной прерогативой, поэтому такие моменты были особенно важными, и он старался брать от них все, наслаждаясь каждой секундой. Он чуть откинул голову назад и свободной рукой убрал волосы с шеи, к которой Шершень снова нежно прикоснулся губами.       – Слушать меня нужно в следующий раз, – понизив голос сказал он Розе на ухо, отодвинулся и отошел к плите, выключая ее нахрен от греха подальше, и оставляя покрасневшего Розу нервно кусать губы.       – Когда ты, нахрен, у меня успел стать таким серьезным?       – Половым путем передается, – фыркнул Шершень, но тепло улыбнулся, когда услышал тихий смех Розы за спиной.