что теперь между нами

Света Едва завершаю разговор с ведущим радиостанции, как мой телефон начинает разрываться от входящих сообщений. Нисколько не удивляюсь, видя на экране имя отправителя. Арбенина, десятое сообщение, угомонись уже. Повторяешься, дорогая. Могла бы за это время придумать что-нибудь новенькое. Эти оскорбления я уже наизусть знаю, даже последовательность не меняется. Наконец мобильник затихает, и я удаляю все твои послания, оставив без ответа. А как ты хотела, Дин? Я и так долго держалась — за этот месяц ни одного комментария по поводу нашего расставания. Но когда я раз за разом слышу, как ты выдаёшь за истину каждому журналисту «мы обсудили и решили», «это наше совместное решение», мне выть от обиды хочется. То есть ты ни разу не пожалела о содеянном, тебя всё устраивает, кайфуешь там, купаясь в лучах славы, получая шикарные гонорары, пока я тут пытаюсь собрать себя по частям. Самое хреновое — я впала в такой ступор, что, кажется, даже слезный канал парализован. За всё это время не проронила ни слезинки. Хотя рада бы избавиться от этого удушливого кома в горле. В этом плане, ты — молодец. Никогда не держишь в себе эмоции — все выплескиваешь наружу. Никого не жалея, никого не стесняясь. А я так не умею. В первую ночь думала — поплачу, выплесну всю боль, и станет легче. Да какой там — так и просидела до утра в одном положении, глядя в пустоту. Понимаю, что ты хочешь обойтись малой кровью, не нагнетая обстановку в фанатской среде. Я наслышана о реакции зрителей на первых твоих концертах. В тот день я места себе не находила, полночи бродила по городу. Выкурив две сигареты подряд, не выдержала и позвонила. Моя собственная боль в тот момент отошла на второй план, представляя, как тебе там плохо, как ты — такая маленькая беззащитная моя девочка стоишь перед разъяренной толпой. Это на сцене Арбенина — смелая, дерзкая, сильная. Но я-то знаю, какая ты на самом деле ранимая, как принимаешь всё близко к сердцу. Длинные гудки отзывались тоскливым эхом в ушах. Представляла себе, как ты, наверное, морщишься, глядя на дисплей. Каждый гудок заставлял сердце сжиматься. Не знала, что скажу, но мне необходимо было удостовериться, что с тобой все в порядке, просто голос услышать. Я продолжала настойчиво звонить — после душераздирающих гудков автоответчик предложил оставить голосовое сообщение, а затем и вовсе сообщил, что абонент вне зоны доступа сети. Ещё несколько дней не выпускала телефон из рук, но никто мне естественно не перезвонил. Поначалу жить не хотелось, не говоря уже о том, чтобы бороться за справедливость. Спасибо друзьям, которые буквально заставляли меня есть, выходить на улицу, брать в руки гитару. О скрипке я и думать забыла — забросила на шкаф и даже прикасаться к ней пока не смею. Спасибо поклонникам из разных городов, которые своими письмами, сообщениями, звонками вселили в меня уверенность, что я ещё кому-то нужна. Ты всегда удивлялась тому, насколько я сильная, особенно после перенесенной болезни. Либо ты ошибалась, либо потерять тебя, Динка  оказалось для меня страшнее рака. Валерка пытался убедить меня, что я должна бороться за «Ночных Снайперов». И не смотря на твоё решение, я ни разу не пожалела о совместно проведённом времени. Эти десять лет — несомненно, лучшие годы моей жизни. Да, были эмоционально тяжёлые периоды, но случались моменты, когда я была настолько счастлива, что самой не верилось. И пусть эта сказка без хэппи-энда, но я желаю каждому хоть однажды испытать что-то подобное — ощущение полёта. Уверена, что это было взаимно, поэтому воевать с тобой я не буду, родная. Знакомые беспрестанно капают мне на мозги весь этот месяц, что я должна вернуться на сцену, что сейчас самый подходящий момент, чтобы обнародовать правду и сыграть на чувствах фанатов, и благодаря этому подняться и сколотить группу. Быть униженной и оскорбленной в глазах людей — так себе конечно перспектива, но у меня нет другого выбора. Либо перестать барахтаться и безвольно опуститься на самое дно, либо хотя бы таким образом попытаться всплыть на поверхность. И почему я должна жалеть тебя, Дин? Ты пожалела хоть раз о том, что уволила меня из группы в такой сложный для меня период? И разве я говорю неправду? Да, я не раскрываю все подробности нашего конфликта, но я же ничего не выдумываю, в отличие от тебя. Я не хотела уходить — это было твоё решение! Так за что ты сейчас поливаешь меня грязью? За что?! Откладываю телефон в сторону и вдруг понимаю, что плачу. Слезы текут по щекам ручьями, и по-моему мне необходимы дворники для глаз, потому что теперь они льются непрерывно. Сижу и, прикрыв лицо руками, жду, когда этот поток иссякнет. *** С трудом разлепляю веки и долго фокусирую взгляд, чтобы в глазах наконец перестало двоиться. Тихо. По интерьеру, монотонным звукам медицинских приборов понимаю, что нахожусь в больничной палате. И тут яркими вспышками в памяти всплывают кадры, как я плачу, затем меня одолевает сильнейшая боль в животе, я глотаю анальгетики, но ничего не помогает. Мамуля обнаруживает меня уже на грани потери сознания, врачи настаивают на срочной операции… Видимо, поэтому я сейчас здесь. То ли ночь, то ли раннее утро. В палате приглушенный свет. И вдруг отчетливо чувствую, как кто-то дышит в мою руку, в самое запястье. Горячее дыхание приятно щекочет кожу. Я замираю. Аветисян? Почему в таком положении, неудобно же… Чуть приподнимаю голову и удивленно замираю. Даже при таком освещении узнаю до боли знакомый профиль, слегка отросшие взъерошенные волосы, джинсы, красная рубашка, медицинский халат, накинутый на плечи. Вдыхаю приятный мужской парфюм вперемешку с запахом сигарет. Динка! Но как? Когда успела? Спишь, сидя на полу рядом со мной. Сжимаешь мою руку чуть ниже локтя, а носом и губами прильнула к моему запястью. Глаза привыкают к полумраку и я, еще больше изогнувшись, вглядываюсь в твое лицо. Оно такое измученное, напряженное. Спишь беспокойно, ресницы слегка подрагивают, лоб покрыт испариной. Свободной рукой тянусь к твоим волосам. Так хочется почувствовать их на ощупь, убрать влажные от пота пряди, спадающие на глаза, погладить, успокоить. Знаю, как на тебя это действует. Но останавливаю себя — не хочу будить. Так хорошо, так спокойно. Пусть эта идиллия продлится ещё немного... Откидываюсь на подушку и чувствую, как ты шевелишься, меняя положение. И всё-таки просыпаешься, а у меня внутри все скручивается от волнения и предстоящего разговора. — Салют, — с трудом поднимаешься, разминая мышцы, и упорно избегаешь зрительного контакта, — Что не разбудила? — Ты так крепко спала, жалко было тревожить, — почти шепотом, говорить пока тяжело. — Как себя чувствуешь? Врача позвать? — едва задерживаешь на мне взгляд. — Нет, не надо, — мотаю головой и жадно всматриваюсь в твое лицо, пытаюсь понять, что изменилось за это время. Разве что похудела, и скулы стали более выраженными. — Я пообщалась с доктором, на этот раз ты отделалась лёгким испугом. Там тебе что-то вырезали, удалили… я не запомнила, но проблем с этим больше не должно быть, — нервно тараторишь, временами запинаясь. Чувствую, как тебя колотит, но стараешься казаться спокойной. — Дин, — перебиваю. Ты замолкаешь, и я, наконец, ловлю твой взгляд. — Ты же знала с самого начала. Почему ничего не сказала? — А что изменилось бы? — Не знаю, причём здесь это? Я имела право знать. Я как никто другой имею это чёртово право знать, что с тобой происходит! — ты какая-то слишком нервная, не можешь устоять на одном месте, заламываешь пальцы, — Если мы не вместе, это не значит, что мне плевать на твоё здоровье! Хватит делать из меня еще большую сволочь, чем я есть на самом деле! — Мне наверно надо постоянно умирать, чтобы напоминать тебе о своём существовании, — горько усмехаюсь я. Просто, блин, скажи, что скучаешь, что жалеешь, переживаешь — мне много не надо. К чему этот спектакль? — Так и знала, что надо было уйти до того, как ты очнешься, да случайно вырубилась…- осекаешься на полуслове, заметив откровенное разочарование на моём лице. — Ну иди, — равнодушно произношу я. Мне эти манипуляции твои уже осточертели, сколько уже было подобных разговоров, и каждый раз я тебе уступала, всегда была инициатором примирения, а ты принимала это как должное. Не хочешь — не признавайся. Иди. Удерживать тебя не стану. — Что? — ты явно удивлена такому повороту. — Говорю, можешь идти. Я представлю, что мне всё это привиделось. Такое бывает после наркоза. — Хорошо, — нервно сглатываешь, — Как хочешь, — неуверенно идёшь к двери, а затем резко разворачиваешься и подлетаешь совсем близко, нависая надо мной, словно коршун. — Что ты хочешь от меня услышать?! Жалею ли я, что ты ушла из группы? — Меня «ушли». Не путай эти понятия, Арбенина. — Хорошо! Жалею ли я, что попросила тебя уйти из группы? Нет! Но… — Дальше можешь не продолжать. Остальное меня не интересует, — грубо перебиваю. Не хочу ничего слышать. Приехала пожалеть болезную? Приём окончен, можешь возвращаться обратно. — Ты дашь мне договорить или нет?! — переходишь на крик, а я прикрываю глаза от боли — твой пронзительный голос, словно молотком бьёт по голове. — Нет. Я устала, мне отдыхать нужно. — Боишься, что твоя ненаглядная нагрянет? Заревнует? — Именно так. Постараюсь больше не болеть и не беспокоить вас, Диана Сергеевна, — демонстративно отворачиваюсь к стене, и хорошо, что ты не видишь, как под одеялом я сжимаю простынь руками, чтобы только не разреветься при тебе. — Да пошла ты! — громко хлопаешь дверью, а я зажмуриваюсь словно от удара.

…А мы, как и прежде, друг против друга, ни дальше, ни ближе, старимся порознь. Пишу за пятнадцать минут до следующих суток. Дробью секунд разбужена стрелка — жизнь вычитает стремительно метко. © С.С. 2003